II

      Дни, когда Ризли не имел права покидать стены крепости Меропид, остались далеко позади, но желание и необходимости возвращаться в надземный мир появляются редко.       В жизни на поверхности определённо есть свои достоинства — бескрайний простор, воздух без привкуса окисляющегося металла, сотни дорог, по которым можно пойти навстречу своей судьбе, да и старый добрый пикник под солнцем никогда не устареет. Но крепость привычнее, яснее, удобнее. Каждый раз, оказываясь наверху, Ризли щурится, первое время с трудом фокусирует взгляд на далёких горах и зданиях, а один только вид яркого неба вызывает зуд в носу и острое желание звучно чихнуть. Он самому себе напоминает краба, едва выглядывающего из панциря. Но как аппетит приходит во время еды, так и в прогулке начать сложнее, чем остановиться.       Сегодня его влекут к себе не бурлящие жизнью улицы Кур-де-Фонтейна, не скрытые течения Флёв Сандр, не пенная кромка береговой линии, а место, куда стекаются все истории, мысли и людские чаяния, все воды, прозрачные как невинные слёзы. На потоках и глади вод фонтана Люсин искрами играют солнечные блики, и дно, усеянное монетами, брошенными во имя исполнения желаний, кажется обманчиво близким. Ризли проходит мимо — едва ли боги отвечают на людские прошения за такую скромную плату. А если и отвечают, он даже не представляет, о чём мог бы просить.       После недавней бури клумбы пусты, а тротуары усыпаны грубо сорванными лепестками небесного сапфира и морских бабочек, только гордые кипарисы стоят нетронутыми у ступеней оперного театра. Говорят, Эпиклез как море — сегодня прилив, посетители суетятся, шумят, пёстрой волной заливают фойе и зрительный зал, а завтра отлив, не видно и не слышно ни души, лишь одинокий скучающий билетёр и служащие театра, тихо и неспешно занимаются своими делами. Бурный шторм, когда проходит заседание по скандальному делу, и полный штиль, когда в суде сплошь обыденные бытовые споры. Ризли не имеет ни малейшего понятия, что сейчас разворачивается на сцене театра, суд или выступление иллюзионистов, но внутри небольшими группками толпятся люди в парадной одежде, ожидают чего-то. Они оглядываются, слыша звон цепей, бросают оценивающие взгляды на тяжёлую куртку с меховым воротом и неукротимо торчащие волосы, перешёптываются так, что не слышно слов, но пренебрежительный тон как плевок в спину. Таким стервятникам Ризли посылает самую добродушную свою улыбку и идёт в сторону кассы.       Ближайшее представление — художественная постановка, о которой Ризли слышит впервые, без раздумий берёт билет на место в полупустом ряду. В последние минуты перед началом он бесцельно смотрит в сторону сцены, где за красным занавесом явно идут финальные приготовления — что-то падает, медленно гаснет свет, и кто-то ненароком задевает тяжёлую ткань четвёртой стены. Но едва начинается музыка, краем глаза Ризли видит, как через одно кресло от него на сидение проскальзывает тень. Бесшумно усаживается, снимает с головы треугольную шляпу с пером и кладёт её на колени, гладкие и тёмные из-за плотных колгот.       Он отворачивается от сцены, на которую уже выходят актёры, моргает несколько раз, привыкая к тьме, и видит её — десницу правосудия, поедательницу сухофруктов из чайных смесей. Значит, не померещилась всё же.       — Добрый вечер, — говорит он не слишком громко в момент, когда их взгляды встречаются.       Её шёпот теряется в репликах персонажей и первом неловком смехе зрителей, и с небольшим усилием Ризли читает по губам удивлённое: «ваша светлость, вы что здесь делаете?» Он в ответ улыбается, разводит руками, обводит взглядом зал. В самом деле, что вообще можно делать в оперном театре, сидя на дальнем ряду, как не смотреть представление?       — Вы знаете, о чём спектакль? — Ризли спрашивает, наклоняясь над местом, которое их разделяет. — Я сюда заходить даже не планировал, а работник кассы только название и сказал.       — Откройте либретто, — шипит она, а когда брови Ризли вопросительно ползут вверх, с лёгким недовольством немного подкатывает глаза. — Вам должны были выдать его на входе.       Шрифт в сопроводительном буклете мелкий, в полутьме читать его сложно, но главное разобрать удаётся. Можно даже, потворствуя любопытству, заглянуть в конец и моментально узнать, чем закончится третий акт, пока на сцене лишь разворачивается вступление.       — А, так тут всё написано. Можно спектакль уже и не смотреть, — Ризли хмыкает.       — Или вовсе не приходить в театр.       — Справедливо.       Какой-то джентльмен оборачивается, до комичного грозно хмурится и прикладывает палец к губам, скрытым за огромными усами, похожими на щётку. Ризли старается не смеяться, поднимает руки в примирительном жесте, а бессовестная поедательница сухофруктов только хмыкает. Тогда он пересекает пространство между ними, занимает пустующее кресло и жестом приглашает свою соседку наклониться, шепчет ей прямо на ухо:       — Как думаете, может и в крепости театр организовать? Или фильмы начать снимать?       — Хотите быть главным актёром?       — Ну что вы, что вы, — вырывается у него смешок, — согласен только на должность режиссёра.       — Значит, боитесь, что ваши огромные мускулы в кадр не влезут?       В этот же момент музыка затихает, и между ними поселяется неловкое молчание. Обескураженный Ризли всматривается в лицо соседки в поисках ответов: сарказм это был, подколка, комплимент? Она не даёт комментария, но отводит взгляд, преувеличенно заинтересованно наблюдает за актёрами, волнение выдают лишь напряжённые челюсти, будто она сжимает их крепко, чтобы не выронить изо рта ещё одну необдуманную глупость. Однако она никуда не уходит. Не меняет место, хотя свободных кресел в дальней части зала достаточно. Между ними заключён негласный договор — оставаться в пространстве друг друга, наблюдать, выжидать, но не нападать.       Наконец Ризли решает подарить немного своего внимания тому, что происходит на сцене, ведь он для этого и пришёл — культурно провести время и благословить свою наверняка грубую безнравственную душу светом искусства. Сюжет спектакля представляет из себя какую-то неуверенно-драматичную и в то же время неуклюже-комедийную, на неискушённый взгляд Ризли, историю волка, который умеет принимать человеческий вид, и не слишком успешно пытается влиться в суматошную городскую жизнь. Или он был человеком, который обращался волком? Эту часть сюжета Ризли упустил, и буклет не очень-то помог. Всё стало ещё более странным, когда на сцене появился охотник, который, по всей видимости, прекрасно знал о секрете волка, дружил с ним днём и охотился на него ночью.       Одна за другой перетекали друг в друга песни, рассказывающие не о мистических первопричинах двойной жизни человека-волка, не о душевных муках, лишь об обыденных событиях, ежедневной цикличной рутине, маленьких неважных, но тёплых моментах, которые случаются у каждого.       Джентльмены участливо кивали, дамы промакивали кружевными платочками уголки глаз, влажные от слёз умиления. Неужели все они действительно пришли в театр ради этого, чтобы увидеть крохотные картинки обыкновенной жизни с одним небольшим фантастически допущением?       — Как-то всё это совсем прозаично, — говорит вполголоса Ризли, когда занавес опускается, и в воздухе разливается шум аплодисментов. — Может, вы правы, и ради такого не стоило в театр приходить.       Впервые Ризли видит на лице госпожи дуэлянта хоть какое-то яркое выражение. Брови изогнуты, губы сжаты в тонкую линию, а нос сморщен, словно под него только что сунули нечто невзрачное, источающее ароматы разложения и упадка. Может быть, это отвращение, а может снисходительная жалость, какой одаривают бесчувственных чурбанов, непонимающих тихой красоты повседневности.       Они расстаются без слов, и Ризли ещё некоторое время держит в голове эту мысль, её неописуемое лицо, неважные события дня, подходящего к концу. Он возвращается в крепость Меропид, своё жилище, заваривает обыкновенный зелёный чай, без энтузиазма пролистывает стопку бумаг, которая скопилась за время этого маленького выходного. Вот чем будет занят завтрашний день, и Ризли с трудом может себе представить человека, который с интересом бы слушал или даже читал рассказы о такой непримечательной жизни, как у него.