Глава 1. Просто коллеги

— До беседки пару шагов, Влад! — кашляет и ругается Елена, распахивая настежь створки больших деревянных окон и безрезультатно пытаясь выпроводить намертво пропитавшие мебель его кабинета пары сигаретного дыма. — Лева же дышит всем этим, ну! Владислав лишь вяло отмахивается, вновь потянувшись к пачке. Пожалуй, у него сейчас нет ни желания, ни сил объяснять супруге, что Левушка сладко сейчас сопит в своей комнате, расположенной в совершенно другом конце дома, а значит, «дышать» ничем таким совершенно не может. Что окошки он предварительно открывал — хотя бы одно, хотя бы форточку. Что хуйня не детсадовская даже — малышовая эти ваши окошки — по сравнению с той глубокой, как мариинская впадина, катастрофической пиздой, по которой как по рельсам в тоннель, покатилась его, без того не особо-то лёгкая жизнь за последние несколько месяцев. И имя ее… Но, пожалуй, обо всем по порядку… Flashback … Вечер в гостинице забытого Богом, но, кажется, очень значимого для истории его нынешней страны городка выдался очень, очень уж скучным. Тоскливым — даже несмотря на часовую почти беседу по телефону с женой и сынишкой, который лично вызвался сказать папочке пару ласковых и не очень слов. По Лёве, пожалуй, он скучал в таких поездках больше всего — и наверное, это было… Правильно? По Ленке тоже, конечно. Лицо чернокнижника, лениво бродящего по коридорам довольного уютного, кстати, отеля, наверное, сейчас озарила теплая, чуть горьковатая улыбка. Усмешка, можно сказать. Хорошая она у него, всё-таки. Терпит все его характер блядский, прощает мелкие и не очень, проебы, сырники готовит вкусные по утрам. И ему с ней весьма комфортно, можно даже сказать, хорошо: разве не кайф вместе сына провожать по утрам в детский садик? Чувствовать ебейшую, необходимую точно воздух, поддержку за кулисами во время проведения уже привычного «Череватый-тайма» — волнительного, однако, каждый раз, как в первый? Понимать, что в этом огромном, полном пиздецов и напастей мире ты не один — и не останешься таковым никогда — даже если вдруг этот враждебный, безжалостный мир неожиданно обернется Войной — и направит на тебя все свои копья и стрелы. Череватый резко (а возможно, вполне запланированно) остановился напротив бежевой деревянной, не примечательной ничем ни с первого, ни со второго взгляда двери. «305». Блядская пятерка! Кажется, сука-жизнь подготавливает для него очередной удар. Только куда, куда уже, нахуй — если от этих ебучих копий и стрел в его сердце и так не осталось места?.. Он снова, снова всем напиздел. И себе ведь — что самое главное и мерзкое. Но корить себя сейчас блядски, катастрофически не хотелось — хотя, что делать именно сейчас, Владислав в душе не ебал. Не представлял — ни капелюшечки даже. Мужчина хотел уже, было, развернуться — и благополучно — смиренно завалиться в свою холодную, вкусно пахнущую какими-то отельными цветочными порошками, постельку, но, но… Дверь неожиданно распахнулась. Трагически. Только извечный зубоскал-Анатолий успел шепнуть ему на ухо что-то, типа: «тебе пиздец». — А я тут… Гуляю, видите, — он смеялся, — он ржал, как последний придурок, нелепо не то что трогая — корябая свой подбородок. Еблан. Она была в какой-то серой забавной пижаме (спасибо, хоть без ебанутых зайчиков или носорогов), без каких-либо следов даже нюдовой косметики. Красивая, блять, настолько, что его теперь только цементировать изваянием посреди этого блядского коридора оставалось — все равно ведь не сдвинется с места! — Заходи, — голос женщины казался севшим, низковатым и как будто бы ей не принадлежащим. Владиславу безумно, дичайше захотелось себя ущипнуть — дабы проверить — поверить, что он находится не во сне или ещё какой галлюцинации! Но времени на это не было совсем. Нужно было отмереть. Нужно было сделать всего лишь один шаг вперёд — и утонуть расслабиться, испариться в этой невообразимой, но самой реальной из всех настоящих, реальности… Она, та самая реальность, благоразумно и жестоко вымыла из сознания чернокнижника все самые волшебные — самые пикантные подробности этой ночи. Он слабо и смазанно помнил, кто проявил инициативу первым; кто был снизу, сверху и сколько раз. Уже многим после шаловливая память подкидывала ему новые и новые подробности: то стоящую на милипиздрической прикроватной тумбочке вытянутую стаканоподобную вазу с одной искусственной, да и то, словно бы понуро клонящейся книзу розочкой; то противную пенистую слюну на своем, уродливо скрюченном пальце, судорожно пытающимся оттереть с непорочно-белых простыней следы спермы под причудливую вереницу обильных, старославянских матюков; то аккуратную, слегка красноватую родинку — чуть ниже ключицы, чуть выше левой вершины объемной груди, с издевкой поглядывающую на него через кокетливый, словно бы провокационный вырез, не до конца застегнутой в спешке пижамной рубахи. — Давай, давай, — слегка дрожащие руки заботливо поправляли ворот белой, совсем не-пижамной рубашки чернокнижника. — А то будем завтра на испытании, как сонные мухи! — разжевывала она точно бы ровеснику Левы, а Череватый-старший на полном серьёзе хотел кинуть колкую шутку о том, что в любом случае останется на первом месте — даже если его привезут на испытание дрыхнущим в три дырки и на носилках… Да. Все же правильно, правильно, что он тогда сдержался. Потому что думал совсем неправильно. О себе только и думал… Flashback … — Я говорила тебе, давай в парк прогуляться сходим, — продолжает суетиться супруга, заботливо стряхивая с дубового (изготовленного специально под заказ) стола угрюмо-седой, как оказалось, кое-где небрежно рассыпанный пепел. Возмущаясь, тот взметается ввысь пыльным, закладывающим ноздри облаком. — Все легче станет. — Легче мне могло быть только в одном случае, Ленка, — задумчиво потягивает уже хер знает какую по счету сигарету Владислав. — Если бы ты тогда, после финала двадцать второго сезона, все же не вытащила меня из петли. — Дурак, что ли? — мило сердится Елена, практически больно ударяя его тряпкой по темечку. — Еще чего вспомнил! Да не стоит оно, Владь, того, чтобы так убиваться! — любимая супружница, наконец, откладывает тряпку, нежно обнимая чернокнижника со спины. Владислав без особо энтузиазма, но все же позволяет ей чмокнуть себя в щечку. — Будут, будут у тебя еще «Битвы». И «Руки» тоже будут. И синие, и золотые и платиновые, — руки ее же — Елены мягко и ласково стекают от груди к животу, и Череватый не понимает, каким же нужно быть ебанатом — чтобы скучать сейчас за другими… За теми, что мягко гладили и ерошили тогда еще едва ли имеющуюся шевелюру чернокнижника, когда он, будучи пиздюком из двадцать третьего сезона, рыдал на коленях у суровой питерской ведьмы, рассказывая ей о своем нелёгком детстве. За теми, что жадно, неистово, словно в последний раз прижимали Влада к такому желанному, разгорячённому, так удивительно и доверчиво открытому его не слишком-то умелым ласкам телу, ловко показывая то самое, единственно правильное в данный момент направление. За теми, что уже несколькими днями позднее, отчаянно, почти беспомощно, точно бы в последнюю надежду, вцеплялись в его спину — умоляя, однако, о совсем противоположном… Flashback … — Ангелина Юрьевна! — показавшийся в дверях гримерки с широченной улыбкой и красивущим букетом цветов легендарный медиум всех времен и народов — Александр Шепс был встречен всеобщим восторженным гулом. — А это вам! Не волнуйся, Юлик, — обратился он к тотчас же нахмурившему бровки «колокольчику». — Это меня настоятельно попросили передать внизу. Я и согласился, а то наши верзилы бы растерзали того несчастного белобрысого мальчика… — Какого мальчика? Как… Серьезно мне, что ли? — Юрьевна была в шоке. Юрьевна была обескуражена. И это не могло не радовать. — По-видимому, курьера. Ибо он очень настойчиво требовал твою подпись. Но я уломал его на свою — автограф от Александра Шепса стоит гораааздо большего! — Всем бы вам «автографы» пооставлять. Пониже пупка, повыше колена, — раздосадованно ворчала Изосимова, однако, все ж-таки, неуклюже принимая столь роскошный дар. Ярко-красные розы, лилии, гипсофилы. Да. Постарался «некто». Постарался. Любит очень, наверное. — И что ж это за черт-то такой сподобился… — вместо радостей и благодарностей, по-прежнему причитала женщина, крутя-вертя несчастный букетик в руках. — Записку бы хоть оставил, что ли… — Так тут гадать не надо, Ангелина Юрьевна! — крикнул Череватый с другого конца гримерки, заговорщически подмигивая замёрзшему в оцепенении (охуении) Левину. — Ангелина Юрьевна, проявите уже свои чувства к Максиму! Кажись, он перешёл к самым, что ни на есть активным действиям… — Да я как бы… — принялся озадаченно чесать свою перекроенную репу Левин. — Да все взрослые люди, Максим, — противно и очень громко засмеялась Райдос, в одно мгновение оказываясь рядом с Максимом и, практически нежно, касаясь его запястья. — Любовь, она… Крайне коварная и непредсказуемая штука… *** — Ты совсем охренел? — конечно же, бабонька догадалась обо всем почти сразу. Конечно же она, не теряя ни минуты, потащила его под лестницу, дабы прочитать уже привычную, карательно-воспитательную лекцию — а так хотелось бы, чтобы они перешли к самым интересным практическим занятиям — тем более, он всегда мечтал попробовать подобного рода экстрим. — Ты серьёзно думал, что я поведусь на этот цирк? — Это не цирк, бабонька. Это шоу «Битва экстрасенсов»! — как можно более обезоруживающее — очаровательнее улыбнулся Владислав, все ж-таки решив потянуться к губам разъярённой колдовки. Все-таки бабонька слишком, слишком огонь! А уж когда гневается… Жаль, что этот самый гнев — этот самый огонь пошел по совсем иному пути — точнее, прошёлся по его щеке безжалостной, обрывающей все надежды пощёчиной. — Блять! — чуть обиженно скривился чернокнижник, с некой горечью осознав, что сексуальных экспериментов, пожалуй, сегодня не предвидится. — Зря ты так. Я же правда хотел тебе приятное сделать. Отблаходарить, так сказать, за чудесную ночку, — обольстительно (по крайней мере, именно так должно было получиться) поиграл бровями Череватый, закидывая руки в карманы, да надвигаясь на женщину в дерзком «альфа-самцовом» исконно-соблазнительном танце. — Или хочешь сказать, что тебе не понравилось? — шаловливый пальчик чернокнижника, словно бы невзначай, коснулся холодного металлического медальона на груди Ангелины, ловко поднимаясь выше по алой пушистой «мишуристой» цепочке — вместе со взором пытливым, блуждающим — безнадежно и безвозвратно уже утопающим в зелени мятной, мятущейся, полной мольбы, смятения и… Влаги? — Ангелин, ну вы чего… — растерянно, почти потерянно пробормотал Владик, мягко проводя руками по покатой, то и дело беззащитно вздрагивающей спинке, чувствуя себя в этот миг виноватым во всех грехах мира — и вместе с тем отчаянно не понимая, в каком конкретно. — Я мразь, мудак, я всегда порю всякую чушь. Но я меньше всего на свете хотел, чтоб вы вот так вот плакали… — У тебя прекрасная семья, Владислав, — чуть успокоившись и отстранившись, наконец, начала Изосимова, устремившись на него все теми же больными, кажется, еще сильнее впавшими глазами, трогательно хлюпая остреньким, так забавно покрасневшим носиком. До жути хотелось щелкнуть по этому носику, расхохотаться, развеселить — чтобы хоть как-то предотвратить — отсрочить уже повисший в воздухе, пиздец — на миг, хоть на самую блядскую малость. — Жена у тебя замечательная, очень любит тебя, — Череватый к собственной досаде — ненависти все же опустил глаза. Потому что больно, слишком больно было смотреть. Потому что эта проклятая, мерзкая влага, казалась, вот-вот выступит в глазах его собственных. Потому что ответ отсутствовал по определению. Потому что она была, блять, права. — Тебе нужно как можно скорее выкинуть эти глупости из головы, — точно ровеснику Левы, терпеливо втолковывала женщина — словно бы сама не принимала в этих «глупостях» весьма активное участие. — Миленький мой, ну зачем нам с тобой эта грязь? — Грязь? — криво усмехнулся Череватый, ощущая, как в сердце лом вдавили — еще и прокрутив до кучи несколько раз. — Простите великодушно, что «испачкал» вас своей любовью! — Горе мое ты луковое… — её изящные нежные ручки, словно бы специально (а может, правда специально) вдруг опустившиеся на плечи чернокнижника, не разрешили ему плюнуть, развернуться и уйти — как им в тот момент и планировалось. — Мы просто с тобой ошиблись, — мягкие, измождённые, полные мольбы и нечеловеческих страданий, изумруды пытались проникнуть в самую душу, но Владислав пока находил в себе мужество смотреть куда-то на маленькую, явно запылившуюся дверь с все тем же проклятом номером «пять». Что ж! Через «пятерку» пришли, через «пятёрку» и выйдем. — Но, поверь, все пока еще можно исправить. Умоляю, давай вести себя просто, как коллеги. Мы же и правда ведь просто коллеги! А все остальное — неважно… — «А все остальное» — как раз-таки важно! — всё-таки улучшив удачный момент, Владислав жадно впился — вонзился в растерянные, соленые, с химозным привкусом не одной готзаловской помады губы, своими, к великой радости не получив пощёчины — ну, по крайней мере, первые двадцать секунд. А дальше она материлась, забавно брыкалась и отчаянно пыталась доказать чернокнижнику, что та проклята комнатка все-таки заперта — и вообще, он дурак и болван последний… Наверное, это безумно комично смотрелось со стороны — но не с экрана последнего, кажется и… Чужого айфона, на камеру которого и было случайно — или целенаправленно заснято сие замечательное кино! — Мне вот интересно: и сколько таких ошибок у вас было с Изосимовой? — ехидно усмехнулась обожаемая им в шестнадцатом сезоне «Битвы» Жрица Культа предков, легко и элегантно занимая свое место напротив — в кафе, неподалёку от легендарного дома Стахеева, куда вдруг решила сама пригласить Череватого после съёмок — он сейчас лишь только понял, зачем. Да. Хорошо, что та, «пятая» комнатка, всё-таки оказалась закрыта. Впрочем, что бы это изменило?.. Пожалуй, ничего. Кроме того, что он стал бы на пять минут, а то и часов счастливее — или когда там у Райдос закончилось бы терпение?.. — Впрочем, какая разница, правда? — черные, будто сама ночь — темнее, чем у него самого, глаза хищно щурились и уже праздновали победу. — Ведь скоро об этих «ошибках» узнает весь мир…