catharsic

Ноэль и сейчас до конца не уверена, собиралась ли это делать. Полоснуть себя лезвием глубже обычного; так глубоко, что не успеешь опомниться, в момент немеет рука. Кровь заструилась в еле теплой, прозрачной воде невесомой лентой, смешиваясь, наполняя ту бледно-розовым; и чем насыщеннее становилась вода, тем быстрее Ноэль, самыми кончиками налитых свинцом пальцев, ускользала. Что было потом, Ноэль хранит в памяти смутными образами и приглушенными, неясными голосами, как прерванный сумбурный сон. — Я, наверное, паршиво выгляжу, — непринужденно начинает говорить она после недели молчания, с одним лениво спящим глазом. Бейн садится на корточки перед койкой и, будто знает её сто лет, жаждет сказать, выдергивая из постоянно жужжащего роя мыслей одну, верную. — После реанимации никто на глянцевых обложках не снимается, — на юношеских губах преломляется улыбка, а за рядовой шуткой не очень-то сносно прячется симпатия с первого взгляда. — Но у тебя есть все шансы в местном конкурсе красоты. — Поможешь украсть приз. Я уже завожу друзей, восторг. Расцарапанная щека жгуче саднит, когда Ноэль смеется и поворачивается к нему набок, на свои блондинистые локоны поверх нежно-голубой больничной наволочки, разглядеть поближе. Заразительно сверкающий взгляд. В нем энтузиазма столько, что хватит на целую энергостанцию, Ноэль словно само солнце светит каждой потерянной веснушкой-бликом с бледного лица; Бейн тепло берет её за чуть выше исчерченного швами запястья, и это не больно. Они знакомятся, и Кэмпбелл в тот момент четко понимает, что отныне сделает всё, чтобы она улыбнулась, а Ноэль едва ли не начинает заново учиться дышать полной грудью. Без проблем, ведь в будущем они практически неразлучны; вечно зависают в одном и том же месте, будто никто им и не нужен, либо летят со скоростью света наперегонки по всему западному крылу, броской беззаботностью посылая отложенное будущее со вступительными к черту. Кроме того, «они здесь и сейчас, а оно, будущее, до возможно-невозможного долго и далеко». И Ноэль знает, что после выпуска нет ничего правдивее этой истины, так как альтернатива — осознание собственной никчемности и вскрытые вены. И вовсе необязательно нужно быть сумасшедшей или в депрессии, чтобы хотеть покончить с собой. Как сложно выбрать правильно. «Будущее… оно за тобой явится», — как бы сказал в шизофреническом приступе Джимми, и тут хоть сквозь смех плачь. — «Я проснулся, а моя кровать вся горит». Бейн кричит и лезет в окна, от разрывающих заживо чувств переворачивая стулья и запрыгивая на стол, лишь бы его услышали и увидели, потому что вот-вот взорвется, если будет держать всё в себе, а Ноэль презирает себя и тихо, с ненавистью, режет, мечтая вырезать однажды то, что мешает жить. Режет, пока не добивается своего и не оказывается здесь. В пункте назначения и отправной точке. Хотя ей уже, несомненно, лучше. Без шуток. Они отрастят однажды крылья, ведь Том Йорк обещал. А в один из дней, что может всех убить скучной дрёмой... Когда Бейн на чей-то конкретный вопрос об университете восторженным неостановимым потоком вещает всё, что у него транслируется прямым эфиром в кипящем гиперактивном мозгу, а идеи наслаиваются друг на друга, никак не приходя к заключению, Ноэль прерывает рисование арт-деко лилий, дергает его за свободно болтающийся рукав передать нечто особое, и до того естественно чмокает в скулу, в самые ореолы спрятавшихся за рыжей челкой веснушек, что ошеломленный Бейн мгновенно замирает, вспыхивая чем-то новым за секунду. Кэмпбелл с высоты по-медвежьи обнимает её, легкими ладонями дотрагиваясь гречески-тонких плеч, и Ноэль ощущает буквально каждой клеткой, что жива. И красива. Несколько минут спустя Бейн макает кисточку в замазку и старательно вырисовывает буквы имени на ободке наушников; Кэмпбелл в восторге от музыки во всех её проявлениях, о нем еще не раз услышат на радиочастоте, и вовсе неважно, какие на этот счет соображения у строгого отца. «Очередная бредовая блажь». — Ты девственник? — Ну, это легко изменить. — Плюс балл за честность, Бейн. Их разговоры неслышны вне запертой на ключ рубки. После заката в западном крыле из динамиков доносится одна из немногих разрешенных меланхолично-мечтательных песен Radiohead, поставленная Кэмпбеллом на диджейском пульте, и всё складывается так прекрасно, как в любом другом месте никогда бы не могло сложиться.