.

За три месяца пребывания Бейн счелся с пресной больничной едой, отбоем по расписанию и негостеприимными коридорами. Школьная газета твердила, он буквально слетел с катушек — как всегда преувеличивая значимость нервного срыва. Он смеется, вспоминая, как бился в решетчатые окна спортивного зала; он смеется — теперь будет умнее. Мама приходила повидать его один раз, сказала лишь поправляться. У него действительно не было другого выбора. И Кэмпбелл действительно может притвориться, что ему не чхать на то, что будет потом. Кэмпбелл освещает психиатрическую больницу так, словно из пациентов и из персонала он — самый здоровый. Нетушимый огонь, рупор непререкаемой правды; вне приглушенных фраз родных и психиатра Бейн захлебывается собой. Сложно найти золотую середину, если ты ставишь на карту всё, чего у тебя нет — разговоры с отцом оставляют после себя опустошенность, чувство ненужности и желание запихнуть себя подальше в тесную больничную тумбочку. Бейн не был в ней, но почти уверен — она тесная. — Эй, будешь так напряженно думать, заржавеешь, — шутит Ноэль, когда садится рядом на обеде. — Не дождешься, — Кэмпбелл нанизывает нарезанную морковь на вилку и специально на Ноэль смотрит — только он умеет так бесстыдно флиртовать, обходясь без слов. А потом добавляет, будто она не знает: — Только если с тобой. Они здесь единственные подростки в западном крыле, держатся вместе. Они так похожи: заканчивают друг за другом фразы и шутки, что любой счел бы их братом с сестрой. У неё шрамы по всему телу, зажившие, здоровые, а Бейн не может сдержать своей энергии — как стопроцентно заряженная батарейка. И определенно солнечная, хохочет Ноэль, когда так же бесстыдно его обнимает в больничном холле и игриво проходит пятерней по гордому рыжему вихору, плавясь кожей от излучаемого тепла — оно чувствуется даже через плотный хлопок эклектичной толстовки. Её привезли мертвенно бледную, аккурат только что из терапевтического, с исколотыми от капельниц венами, шрамами на щеке как от ногтей и протянувшимися поперек швами на запястьях. Бейна к ней потянуло любопытство, Ноэль его не прогоняла. Хоть кто-то его воспринял всерьез. Впервые за месяц ей было по-настоящему весело. И жизнь показалась не таким дерьмом, чем обычно. Бейн никогда не забудет, как был счастлив, когда Ноэль впервые вышла на завтрак в своей футболке «ненавижу мальчишек» и растянутой клетчатой гранж-рубашке. Они с пылом обсуждают музыку, делясь кассетами с перекрученными бобинами. У неё всё дома в комнате заставлено инди, помогающим сосредоточиться на художественных образах, а из его подписанных на ободке наушников льется динамичное техно — под которое непременно будут качаться на местных фм-волнах. Они частенько сбегают, хохоча и сцепляясь пальцами, по узкому коридору, вниз по лестнице и во двор. Не за горами выписка. Кэмпбелл так до сих пор и не врубился, ведет он, или его ведут; лишь перед сном до него доходит, какие мягкие, как спелая пшеница, у Ноэль волосы, когда они целуются, зажимая друг друга по углам их собственной психбольницы, наивно полагая, что никто не видит. Они знают, всё впереди.