Глава 10

Утро выдалось редким в своей тишине. Серый свет медленно растекался по шторам, пробираясь внутрь её квартиры, оставляя на полу и стенах блеклые тени. Гермиона, вернувшаяся с ночного аукциона, даже не сняла украшений, позволив усталости взять верх над порядком. Чувства были смешанными, с одной стороны она буквально стала частью чего-то тёмного и опасного, того с чем боролась всю жизнь, но с другой это всё настолько будоражило, что хотелось ещё...быть может темнота подобна наркотику, стоит лишь раз попробовать и больше не сможешь остановиться. Она лежала поддавшись выходному блаженству когда гул двери эхом разнёсся по коридору. Нерешительный стук, короткий, сухой. Она машинально вскинула глаза на часы и нахмурилась , слишком рано для гостей. Слишком рано для чего угодно. Она поднялась с постели накидывая шёлковый халатик на голые плечи и подойдя к двери распахнула её с нервным выдохом. На пороге стоял курьер. В безупречной тёмной форме, с серебристой эмблемой Дома Narcissus на лацкане. Она осмотрела его округлёнными глазами, в руках — конверт из чёрного пергамента и массивный, бережно обёрнутый в крахмальную бумагу и золотистую ленту свёрток. — Личная доставка для мисс Грейнджер.—с безукоризненной вежливостью произнёс он. Она без слов взяла посылку всё ещё находясь в ступоре, под пальцами ощутила гладкость пергамента. Подписи не было. Только тиснёный знак: нарцисса, выбитый тончайшим серебром. Дверь захлопнулась, оставляя её в одиночестве. В воздухе повисло чувство нереальности, будто мир слегка сместился с привычной оси. Гермиона медленно развязала ленту, пальцы дрожали не от страха — скорее от странного предчувствия. Бумага мягко скользнула на пол, обнажая полотно. Пространство за дрожало от магии и маленькая посылка приняла свои естественные размеры превращаясь в широкую картину. Ту самую картину. Одинокое дерево посреди залитого светом поля. Та самая у которогй накануне она остановилась. Тот же образ, который каким-то непостижимым образом запал ей в память ещё в первый её визит. Картину сопровождала записка, вложенная в чёрный конверт. С узнаваемым тонким, чётким, немного старомодным подчерком. Луну, звёзды — и даже больше. Подписи не было. Но и не требовалось. Имя скользнуло в её мыслях прежде, чем она успела себя остановить. Малфой. Она долго смотрела на картину, не двигаясь. В свете утра дерево казалось ещё более нереальным — словно оно дышало собственной тишиной, упрямо оставаясь неподвижным даже тогда, когда весь остальной мир приходил в движение. Картина ничего не объясняла. Но в ней что-то отзывалось. Что-то, что было важнее слов. Гермиона опустилась на подлокотник дивана, пальцы всё ещё сжимали записку. «Луну, звёзды — и даже больше.» Это должно было быть шуткой. Или банальностью. Но по какой-то причине она знала: для него это не было ни шуткой, ни банальностью. Это было чем-то… настоящим. Странно, неправильно. Опасно. И, возможно, именно поэтому это задело её куда сильнее, чем она хотела признать. Она медленно провела рукой по раме. Тёмное дерево, выгравированная на обороте тонкая серебряная линия — знак дома Малфоев. Семейная реликвия, вспомнила она. — Какого чёрта он творит...?? — спросила она вполголоса. В пустоте квартиры вопрос повис без ответа. Она долго сидела так. Молчаливая, с прямой спиной, с глазами, которые не могли оторваться от картины. Внутри неё что-то тихо двигалось. Что-то, что с каждым днём поднималось всё выше, словно скрытая под льдом река. Это было не влюблённость. Не страсть. Не глупая тяга. Это было нечто иное. Глубокое, древнее и пугающее. Она поднялась. Она знала, что делает. И знала, к кому идёт.

***

Надрывный, хриплый, почти звериный крик сорвался с его губ, разрывая холодный воздух подземелья так яростно, что казалось — сами стены дрогнули от его силы. Звук отражался эхом от каменных арок и мрачных сводов, словно раскаты грома, бумерангом возвращаясь обратно, заставляя каждую мышцу содрогнуться от ужаса, который больше не помещался внутри. Голос ломался. Рвался. Стон и вопль сплетались в один раздирающий гортанный звук, от которого горло саднило, будто его выжгли изнутри. Руки соскользнули по влажному, скользкому камню, когтисто вцепились в его шершавую поверхность, но это ничуть не спасало — беспомощность была всепоглощающей, удушающей, неотвратимой. Мир сузился до боли. До крика. До тишины, которая следовала за ним, как задыхающийся выдох после раздирающего бури до лязга ржавых цепей от кандалов. Казалось, воздух сгустился. Стал вязким, будто кровь, которой напитались стены. Под ногами хлюпала влага — то ли вода, то ли что-то более зловонное и тёмное, и каждый новый вдох отдавался в лёгких болезненным ожогом. Пустота подземелий принимала его отчаяние, безмолвно поглощая, но не облегчая. Крик продолжал рождаться из самого нутра — первобытный, сломленный, чужой. Не человеческий. Не его. Он никогда не думал, что магия может ощущаться так больно. — Мальчишка слишком слаб. — холодно прорезал тишину голос Северуса Снейпа. Вкрадчивый, отчуждённый, как скальпель. В голосе не было ни эмоции, ни жалости. Только клиническая оценка. Как врач говорит о пациенте, которого уже не спасти. Как палач рассуждает о жертве, которая всё равно умрёт. — Если он умрёт значит он не подходиит...продолжай. …Он проснулся с резким вдохом, как будто кто-то вырвал его из ледяной воды за шиворот. Сон, обрывками боли и рваных криков, продолжал ползти под кожей, оставляя после себя нечто липкое и неотмываемое. Он вскочил тяжело дыша. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони сквозь тонкую кожу. Треск пламени в камине казался слишком громким, слишком живым после мертвенной тишины, что звучала в его голове. Руки дрожали. Несильно, едва заметно — но он всё равно заметил. Драко медленно провёл руками по лицу, как будто мог стереть этим жестом память, но только сильнее вдавил её в череп. Он взял себя за запястье — привычка, автоматизм — и, едва коснувшись пульса, ощутил под пальцами знакомую чернильную гладь скрытых рун. Чары стояли, держали. Значит, пока ещё человек. Тишину кабинета нарушил вежливый стук в дверь. В последнее время он оставался тут чаще чем в собственной спальне. — Да! — хрипло сказал он, заставляя голос звучать ровно. В проёме показалась секретарша — ровная, без эмоциональная, как и следовало. — Лорд Малфой… Мистер Забини прибыл. Она поклонилась и, не дожидаясь ответа, исчезла за дверью. Драко тяжело выдохнул. Разжал кулаки. Потянулся за рубашкой, отбросив плед с плеч — и лишь тогда заметил, что вспотел так, будто в кабинете было +40. И всё равно ему было холодно. Но показать слабость значит потерять контроль. Через несколько минут он сидел в высоком кресле у окна, когда Блейз вошёл, как всегда — бесшумно, уверенно, с той ленивой грацией, за которой скрывалась сталь. — Ты выглядишь так, будто вернулся из Азкабана, — без лишних прелюдий заметил Забини, бросая на стол папку с отчётами. — Что, снова кошмары? Драко не ответил. Пальцы механически развернули папку. Блейз не ждал реакции, только скрестил руки, напоминая ему чем он заслужил своё место подле него. — Я пересмотрел цифры. Аукцион превзошёл все прогнозы. К тому же — ни одного нежелательного свидетеля, ни одного утёка информации. Всё чисто. — Она не купила ничего. Блейз фыркнул нервно отводя взгляд куда то в сторону, так словно впервые оказался в этом месте. — Она вообще ничего не должна была купить. Но я видел как ты смотрел на неё. Малфой фыркнул слишком тщательно вчитываясь в графики. — Драко. Я знаю тебя слишком давно и ты не можешь себе позволить… — Позволить что? — его голос стал тише, опаснее. — Её.— Как само собой разумеющееся подчеркнул Блейз. Драко медленно поднял глаза. Серые, хищные, пустые. — Я знаю, что делаю. Но друг не выглядел убеждённым. Дверь снова приоткрылась — слишком скоро, чтобы это был кто-то случайный. — Лорд Малфой… — раздался голос секретарши, сдержанный, но в нём слышалась лёгкая нервозность. — К вам… госпожа Грейнджер. Драко поднял брови. Блейз, который уже собирался уйти, замер, скосив взгляд. — Проводите. — коротко сказал он и откинулся в кресле, накинув обратно на плечи пиджак. Забини хмыкнул буд-то подтверждая, что то для себя в мыслях и шагнул в сторону двери. — Я оставлю вас. — На прощание он метнул в Драко многозначительный взгляд, почти усмехнувшись: «Я предупреждал.» и на выдохе разминулся с кудрявой шатенкой лишь коротко кивнув ей в знак приветствия. Гермиона вошла почти бесшумно. Всё та же выученная прямая осанка, всё тот же взгляд, в котором он различал и холодную вежливость, и нечто большее — почти вызов. — Учитывая, что сегодня воскресенье — спокойно произнесла она, останавливаясь в двух шагах от его стола. — я бы не стала отвлекать вас по пустякам. Но… Она помахала ему черным конвертом. — Кое что доставили ко мне утром. Вместе с письмом от Дома Narcissus. На секунду между ними повисло напряжённое молчание. Драко медленно выпрямился, отложил папку. — И? — Это была картина. Та самая, которую ваш сотрудник назвал семейной реликвией. Он не сразу ответил. Пальцы сжались на подлокотнике. — Я… — Гермиона опустила взгляд. — Я не совсем понимаю, что это значит. Я ведь помню, что ты сказал… она не продаётся. Драко медленно поднялся. Его движения были ленивыми, плавными, но в этой замедленной грации чувствовалась сила, которая могла прорваться в любой момент. — Она и не продаётся, — негромко произнёс он, обходя стол. — Это подарок. Она подняла на него глаза. — Почему? Он посмотрел на неё сверху вниз, в этот момент без маски, без улыбки, без той полуиронии, за которой он обычно скрывал свои мысли. — Потому что ты спросила. — Его голос звучал низко, глухо. — Потому что ты посмотрела на неё так, будто хотела её всю жизнь. Потому что я могу. Он замер, глядя ей прямо в глаза, и на секунду комната сжалась до этой точки: только он, только она, только их дыхание, которое вдруг стало неестественно громким. Драко сам не понял в какой именно момент своей жизни ему захотелось придержать эту буйную даму подле себя ...когда она раздражённо тыкала его носом в факт того, что не сдала его Поттеру или же в тот вечер когда она уверенно сказала, что не даст ему умереть? Может ещё тогда когда эта сучка сломала ему нос? Хотя это всё уже явно не имеет значения, факт оставался фактом ...он в ней заинтересован не смотря на то, насколько львица может быть опасна. — Луну, звёзды… и даже больше, Грейнджер. — тихо произнёс он, глядя на неё не отрываясь. И в этот момент Гермиона вдруг поняла, что это не шутка. Не случайность. Не жест ради игры. Это был — выбор. И именно поэтому её сердце пропустило удар. Гермиона не сразу смогла подобрать слова. Сердце, будто забыв привычный ритм, болезненно сжалось в груди. Она смотрела на него — на мужчину, которого знала с детства, которого боялась, презирала, игнорировала, против которого воевала. Но сейчас, в этих простых словах и в этой старой картине, было что-то… необъяснимое. Лишённое привычной игры. Опасное, в первую очередь потому, что было — настоящее. — Это… — голос сорвался, и она раздражённо прочистила горло. — Это слишком. Он молча наблюдал за ней, руки в карманах, тень полуприкрытых ресниц падала на скулы. — Я ведь могла бы решить, что ты меня подкупаешь. — продолжила она, стараясь удержаться в привычной саркастичной манере. — Ты можешь решить что угодно, Грейнджер, — спокойно ответил он. — Но ты не глупа. Ты понимаешь, что это не взятка. — А что это тогда? Он сделал шаг ближе. Его голос стал чуть тише: — Возможно, мне просто не нравится мысль о том, что ты хранишь в памяти что-то… незавершённое. Что-то не полученное. Не заслуженное. Это не в духе Гермионы Грейнджер, а кто я такой, чтобы портить её репутацию? Она чуть прищурилась, напряглась. Но в следующую секунду его губы дрогнули в легкой полуулыбке. — Или, возможно, я действительно становлюсь сентиментальным ублюдком. — Его голос снова стал лёгким, чуть ленивым. — Выбирай любую версию. Или обе. Гермиона хмыкнула и покачала головой, не в силах сдержать еле заметной улыбки. — Ты невозможен. — Ты так и не сказала, нравится ли она тебе. Она скользнула взглядом к картине. — Конечно нравится, — честно призналась она. — И ты это знаешь, но всё же почему...? Он медленно, задумчиво отвёл взгляд в сторону окна. — Потому что это была любимая картина моей матери. — Голос его стал отстранённым. — Потому что она всегда говорила, что у каждого человека должен быть образ, к которому он возвращается, когда всё рушится. Он вернул взгляд к ней. — Ты заслуживаешь иметь такой образ. Я не держал её в Мэноре потому, что он уже давно перестал быть тем, чего бы заслуживала Нарцисса и я отнёс память о ней как можно дальше, но чем место сбора богатых ублюдков отличается от моего поместья?-он усмехнулся. Секунду они просто стояли молча. В этом молчании было больше слов, чем в сотне разговоров. Гермиона чуть приподняла подбородок. — Спасибо. Он кивнул коротко, почти жестом солдата. Почти неуловимо. — Только не проси Луну, — негромко добавил он, уголок губ чуть дрогнул. — Это займёт больше времени. —У меня всё ещё остаётся опция даже больше... —Но акции моей компании продавались только вчера.— театрально нахмурился он. И впервые за весь разговор она рассмеялась по-настоящему. Низко, глухо, искренне. Эта короткая вспышка тепла между ними разрядила воздух — не до конца, но достаточно, чтобы сделать следующий шаг возможным. — Может останешься на обед? — неожиданно спросил он, голос был ровным, почти рассеянным. — Или ты должна спасать мир? Она замерла на полшага, склонив голову чуть вбок. Как будто всерьёз взвешивала — мир или обед. — Обед... — повторила она медленно, с почти незаметной улыбкой в голосе. — Почему бы и нет. Сегодня воскресенье. Он молча сделал жест в сторону двери — небрежный, но на самом деле безупречно рассчитанный. Почти уступка. Почти приглашение. И на этот раз она пошла первой.

***

Они переместились в приватную гостиную молча, почти синхронно. Пространство, скрытое за дверью его кабинета, оказалось куда уютнее, чем можно было бы ожидать: мягкий свет, древесный аромат, глубокие кресла и старинный камин, в котором лениво потрескивали поленья. За низким столом уже стояло всё для обеда: серебро, хрусталь, белоснежные салфетки. Как будто кто-то всегда был готов к его решению остаться. Гермиона позволила себе короткий взгляд по сторонам, изучая детали. Удивительно... для человека вроде Малфоя здесь было слишком... по-домашнему. — Ты часто тут обедаешь? — спросила она, когда он бесшумно налил в бокалы белое вино. — Почти всегда, — лаконично ответил он. — Я не люблю публичные рестораны. И... — он на секунду прищурился — не люблю людей. Она хмыкнула, принимая из его рук бокал. — Большая часть общества, должно быть, отвечает тебе взаимностью. — Без сомнений. Появилась еда: без вмешательства эльфов — всё сработано заранее, изысканно, но без пафоса. Рыба с розмарином, овощи в соусе. Почти слишком просто. Несколько минут прошли в молчании, размеренном, как шаги по гравию. И всё же что-то в этой тишине... было иным. Гермиона заговорила первой: — Если честно я всё ещё не понимаю, зачем ты прислал мне картину, это странно... — Я знаю, — признал он. Его голос был слишком спокойным, почти отстранённым. — Иногда мне... сложно объяснить мотивы. Даже себе. Она чуть сузила глаза, осторожно отставляя бокал. — Я думала, ты не делаешь ничего без причины. — Это правда. — На его губах мелькнула тень полуулыбки. — Просто не все причины я готов называть вслух. Они встретились взглядами. На этот раз он не отвёл глаз. Наоборот — позволил себе чуть дольше задержать взгляд, словно выискивая в её лице что-то важное. Не доказательство. Не обвинение. Просто... что-то. — Мне казалось, ты не из тех, кто играет в подарки, Малфой. — тихо произнесла она. — Я давно не играю. — Его голос стал ниже. — Если я что-то даю — это не игра. Новый глоток тишины позволил её задержать взгляд на его симметричном профиле, ровный нос, острые скулы... — Тогда почему дерево? — спросила она, мягко, не давя. — Почему не что-то другое? Он не сразу ответил. Лишь аккуратно сдвинул вилку в сторону, сложив руки на коленях. Его взгляд стал расфокусированным, словно он видел что-то за её спиной. — Потому что оно не про меня, — наконец сказал он. — Оно про то, что... стоит сохранить. Даже если не понимаешь, почему. Она не ожидала этих слов. Почти не ожидала увидеть в нём эту трещину. Тонкую, человеческую. Что-то, что было не похоже на холодную сталь, которую он привык носить как вторую кожу. — Может, я ошибаюсь, но... — она выдохнула. — Я думаю, в тебе осталось куда больше, чем ты позволяешь другим видеть. Малфой приподнял платиновую бровь, чуть склонив голову и несколько прядей упали коснувшись его лба. — Опасная мысль, Грейнджер. — И всё-таки. Он не стал спорить. — Ты забыла добавить, — негромко произнёс он, — что сегодня воскресенье. Она улыбнулась. Почти по-настоящему. — Я помню. И в этой лёгкой, но какой-то пугающе уязвимой тишине между ними что-то изменилось. Нечто невесомое, неуловимое, но неоспоримо настоящее. Гермиона аккуратно поставила бокал на край стола и обвела взглядом комнату: ни одной случайной детали, ни единой неровности. Всё — как он сам. Холодная безупречность. — Всё же, — она задумчиво склонила голову, — мне трудно представить тебя... другим. Когда-то. — Другим? — его губы тронула едва заметная усмешка. — Каким? Сентиментальным? Добрым? Таким ублюдком, каким ты помнишь меня в шестнадцать? — Я не уверена, что помню, каким ты был в шестнадцать. — честно призналась она. — Мне кажется, мы все были слишком... потерянными. Просто по-разному. Малфой отвёл взгляд, устремляя его в сторону камина, где пламя плавно колыхалось, отбрасывая на стены странные, ломкие тени. — Ты права. — Он провёл рукой по виску, задумчиво. — Иногда я тоже не помню. Он говорил тише, чем прежде. Без привычной бронзовой надменности в голосе. Без маски. — Бывают дни, — добавил он негромко, — когда я просыпаюсь и не могу понять, тот человек, которым я был, — умер или просто спит. Гермиона затаила дыхание. В этих словах что-то болезненно отозвалось в её собственных воспоминаниях. В тех днях, которые она предпочитала не вспоминать. О которых не говорила даже Рону. Даже Гарри. — Я знаю, о чём ты, — произнесла она наконец. — я думаю, каждый из нас... потерял кого-то внутри себя в ту войну. И не каждый смог найти. Он посмотрел на неё. Долго. Словно впервые всматривался не в лицо, а в саму суть. — А ты нашла? — спросил он тихо. Она почти улыбнулась. Почти. — Я нашла того, кто остался. — Гермиона медленно разломила кусочек хлеба. — И, знаешь... не уверена, что он мне нравится. Драко коротко выдохнул сквозь нос — то ли усмехнувшись, то ли согнав что-то лишнее с языка. Наклонился вперёд, подперев подбородок ладонью. — Значит, мы всё-таки похожи, — негромко сказал он. — Ты и я. — Учитывая, что я спасала тебе жизнь, а ты заказывал мою... — она прищурилась, — не самое очевидное сходство. — Может быть. — Его пальцы барабанили по столу. — Но, знаешь... в этой войне мы оба потеряли. Мы оба убивали. Мы оба спасали. Просто никто не спросил, кем нам хотелось бы быть после этого. В их взглядах снова пересеклись огоньки свечей. Близко. Непривычно близко. — И кем бы ты хотел быть? — негромко спросила она. Малфой задумался. Чуть дольше, чем стоило бы. — Я... — он выдохнул и усмехнулся, но на этот раз в этом было что-то почти беспомощное. — Я не знаю. И это, пожалуй, был первый честный ответ за весь их разговор. Она опустила взгляд, позволяя тишине заполнить пространство между ними. — Быть может, если бы ты оказался на нашей стороне... если бы боролся так же... всё сложилось бы по-другому, — произнесла она почти шёпотом. Без обвинения. Без нажима. Как сожаление, обронённое в пустоту. Драко резко поднял глаза. Его взгляд вспыхнул — не холодом, не презрением, а чем-то гораздо глубже. Чем-то надломленным. — У вас было за что бороться. — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Мне эта война... мне она была не нужна. Он откинулся назад, сжал пальцы, будто стараясь удержать что-то ускользающее. — У Поттера была цель. У Волдеморта была мания. Даже у тех, кто умер, был смысл. У меня — нет. Я... я остался. Потому что не было выбора. Потому что родился не в той семье, не в то время. Он усмехнулся, но улыбка была пустой, обжигающей. — Эта война была нужна всем. Всем, кроме меня. Я был никем. Я был мальчиком на поводке. И знаешь... — он чуть склонил голову, уставившись в огонь. — Знаешь, что самое паршивое? Гермиона молчала. Лицо её было спокойным, но в глазах отражался пепел прожитых лет и...тревога. — Меня ненавидят за выбор, которого я не делал, — произнёс он почти шёпотом. — потому что мне его попросту не дали. Потому что у меня его никогда не было. Он замер. Словно сам испугался этой правды. — Никогда. Это короткое слово повисло в воздухе, будто последний аккорд. Лаконично. Чисто. Без украшений. Она медленно поставила вилку на тарелку и, удивляя саму себя... едва заметно коснулась его руки — не как жест утешения, а как нечто глубже: признание того, что она услышала его. Что она увидела. Он не отпрянул. Не пошутил. Не ответил. Тишина между ними больше не казалась пустой.