be nice and all

      Найс улыбается в камеру.       Найс улыбается каждому фанату.       Найс улыбается с сорока пяти билбордов.       Найс улыбается со ста тридцати шести рекламных роликов.       Луна берёт его под руку, ведёт сквозь толпу и вспышки камер, её наманикюренные ноготки впиваются в его идеально-выглаженный костюм до боли, до зуда, и она шепчет между восторженными визгами:       — Как же меня бесит твоя приторная улыбка.       Найс смотрит на ночной, засыпающий город, и сам не может уснуть. Смотрит вниз, с высоты своего этажа в башне героев, и думает… о разном. О своих шести коронных репликах, за рамки которых нельзя выходить. О своей коронной позе, что утешает каждого фаната, а для него самого нужно всё больше времени, чтобы собраться с духом и наконец-то повернуться к людям. Думает, думает, а потом пишет Домине: «Тебя раздражает моя улыбка?»       Домина ночной герой, вроде тех программ, что раньше показывались после полуночи; не для всех глаз, не всем можно смотреть, а те, кто смотрят, лучше бы спали или спрыгнули с высотки.       Последнее — фраза, сказанная когда-то самой Доминой; Найс о таком не думает, конечно же. Не думает, не говорит, не пишет. А Домина думает, говорит и пишет: «бож отсань» «бессишь сам» «весь»       Найсу хочется по-привычке протереть экран телефона, словно на нём внезапно показалась грязь, но он с улыбкой сдерживается, как Домина — он знает — сдерживается, чтобы не отправить между восемью и одиннадцатью восклицательными знаками. Однажды Найс спросил, осознанно ли она выбирает число из этого диапазона, и она перестала их слать вообще, осознав, что он посчитал каждый. Могла отправить шесть или двенадцать, чтобы посмотреть, случится ли у Найса нервный срыв, но тактично не стала.       Возможно, её тошнит от его педантичности; возможно, ей стало неудобно, что кто-то обратил на такую мелочь, хотя обычно обращают внимание только на её туго затянутые гартеры. Так уж вышло, что героев никогда не слушают и не вникают в их глубинные переживания; героев любят глазами, любят за обтянутые костюмы, красивые укладки, идеальный внешний вид, а некоторых даже особенно сильно любят за это. Если какого-то героя слушают, понимают и цитируют не только фразы, растасканные на мемы, это что-то из ряда вон выходящее уже.       Найс приходит к Домине ровно в тот момент, когда она оказывается перед входом в свою комнату. Она замирает, прислонившись спиной к двери, и смотрит на него с раздражением; так, как никогда на него не смотрели ни фанаты, ни Луна.       По-особенному.       Как врачи смотрят на ипохондриков, которые добегались по больницам и всё-таки нашли неизлечимую болезнь на последней стадии.       Домина пропускает его в свою комнату, на ходу сбрасывает чёрный плащ, портупею, гартеры, шесть ремней, и только дойдя по бесконечно-длинному коридору до ванной комнаты, наконец-то добирается до майки. Найс заставляет себя не прибирать за ней вещи, зная, что за такое ему пригрозят кнутом, — как в прошлый раз, — и просто садится на кровати.       Его хватает на двадцать три секунды.       Пока Найс ждёт её возвращения, он успевает расставить её многочисленные духи в алфавитном порядке, сначала — по стране производителя, после — по названию бренда, после — по личному названию духов. Пятьдесят шесть флаконов. Тринадцать разных стран. С такой коллекцией ей стоит тщательнее следить за расстановкой и убранством, это ведь не сложно.       Просто так получилось, что Домина, берущая в свои руки жизни тысячи тысяч людей, совершенно не заботится о своей. Просто так получилось, что Домина всего навсего уставшая женщина, которую тошнит от своей работы, но ей нужны деньги. Деньгиденьгиденьгиденьги. Всё решают деньги. Без них не было бы и одного роскошного флакончика с дорогими духами, не было бы и одной дизайнерской тряпки. Домина любит свои роскошные флакончики, тряпки, подводки и помады, а не людей; на людей ей, в частности, плевать, и это, к её сожалению, не взаимно.       Домина — идеал для тех, кого тошнит от приторной сладости Луны, — или кому совестно передёргивать на чужую подружку, — и тех, кто слишком высокоморален, чтобы делать объектом вожделения кого-то вроде Королевы. Для людей Домина кусок мяса в сексуальной коже и ремнях, а не герой; кажется, это честный обмен, раз она каждого своего фаната ненавидит и за человека не считает, но всё равно что-то не сходится. Кажется, даже таким, как она, всё равно обидно, когда их ни во что не ставят; кажется, даже той, что отлита из стали, мерзко от липких взглядов, что преследуют её.       Домина стала раз в пятилетку появляться на телевидении и давать интервью после вопроса, как она относится к тому, что из героинь она на первом месте по поиску среди фильмов для взрослых; нож, которым ударили меж рёбер, остаётся ножом, даже если на него повязали милый бантик, понимаете? Телевизионщики — вряд ли; иначе не стали бы так невинно спрашивать, почему всеми любимая госпожа всё реже появляется на людях.       Это как одному из лебедей в кардебалете переломать колени и испортить ровный строй.       Это как балеруну нечаянно уронить свою партнёршу и свернуть ей шею.       Это как прима-диабетичке отрезать ноги.       Ну, уродливо.       Неправильно.       Отвратительно.       Не-хо-ро-хо.       Не…              Найс находит ироничным, что он исправно приходит к ней, Домине, что обнажает всё самое мерзкое, всё самое гнилое, всё самое гнусное, требующее срочной ампутации, что в людях есть. Найс никогда не сотрудничал с ней официально — по статусу и образу не сходятся, — но вот он, снова здесь, снова у неё, снова выбравший не психотерапию, не увольнение, не отдых на необитаемом острове, а ту, что с радостью удушила бы собственным кнутом не одного фаната.       Возможно, решись она высказаться честно, фанаты бы возлюбили её ещё больше, посчитав это ещё одним пикантным штрихом к личности всеми любимой героини. Домина — не человек, Домина — образ; люди любят её образ властной, берущей всё в свои руки женщины, что может решить любую проблему. Всего лишь необходимо поверить в неё достаточно сильно, и её шёпот пролезет под кожу, намертво скуёт цепями чужой рассудок, подавит желания и волю, и оставит в руках Домины тряпичной куколкой.       Люди верят в неё, когда скрипит кожа на перчатках; люди верят в неё когда хлыст обматывается вокруг её твёрдой руки; люди верят в неё когда её обманчиво-сладкие речи накидывают петлю на шею разума, а ласковые руки забирают из-под ног стул.       — Опять?       Голос Домины отвлекает от всяких мыслей, хотя она ещё не воспользовалась своими способностями; Найс оборачивается на неё, сложив руки за спиной, улыбается, смотрит. Нет смысла переспрашивать, что именно «опять». Найс исправно наведывается к ней, исправно наводит ненужный ей порядок, исправно ждёт утешения в нежных руках. И во всех случаях ответ будет одним и тем же: да, опять.       Домина не спросит, а Найс не заговорит первым о том, что ей намного больше идёт без геройского костюма, без кожи, без ремней. Даже неидеальная, даже с мокрыми лохматыми волосами, даже уставшая, злая и замученная, Домина остаётся гарантом спокойствия и веры. Потому в её присутствии он всё же возвращается обратно на кровать, садится на край, и молча смотрит, как Домина просушивает волосы полотенцем, лениво швыряет куда-то в сторону, а после, вместе с мокрыми следами босых ног, подходит и садится рядом.       Найс верит в неё, когда она садится рядом с ним на кровать, когда протягивает к нему руки, берёт его холодное лицо, кажется почти-ласковой, почти-любящей — настолько, насколько человек вроде неё может быть. Найс верит в неё, когда она укладывает его голову на свои колени, когда гладит по волосам, треплет их, и прежде, чем паника проглотит его, пережевав и выплюнув неидеальные кости, укрывает своими речами. Найс верит ей, когда она в очередной раз находит самые правильные, самые нужные слова, сажает их в его голове, заботливо удобряет; находит, что сказать, в обход незыблемых правил мира.       Найс не верит ей, когда она, сладкоголосая, но лживая райская птичка, шепчет ему, что всё будет хорошо. Осознание этого придёт не сейчас — только не сейчас, когда её способность действует лучше, чем антидепрессанты и успокоительное в дозировке, граничащей с передозом, но позже.       Позже, когда не останется ни тёплых рук, ни сладкого запаха шампуня, ни обманчивого спокойствия, сотворенного чужими словами. Позже, когда с Найсом останется лишь истина, заставляющая вспоминать его в который раз, что всякое счастье в его жизни либо мимолётно, либо лживо, и никто не сумеет угадать, какой станет последним.