give them something to obsess over

      Когда-то Домина знала девочку, которую звали Ли Лули.       И из-за неё она оказалась там, где оказалась.       Когда-то наивная Ли Лули решила, что она всемогуща. В неё всегда кто-то верил — маленькую искру разожгли родители, искренне любившие и баловавшие свою умную и талантливую девочку, а остальные подносили дрова, превращая искру в настоящий костёр, что продолжал привлекать людей своим теплом и светом.       Любимица учителей. Любимая одноклассница. Капитан женской волейбольной команды средней школы. Ответственная. Прилежная. Очаровательная.       Чтобы быть очаровательной ей даже не приходилось трудиться. Возможно, всех очаровывало самое высокое значение веры по всей средней школе, а возможно уже тогда проявившиеся зачатки силы.       Ей всегда казалось, что это нормально — приковывать взгляд, заставлять всех оглядываться на неё, быть в центре внимания. Пока люди подчинялись простым командам, саму её изнутри щекотала собственная сила; забавлялась с чувством всемогущества, забавлялась со слабой волей одноклассников. Знала, конечно знала, что так нельзя, и почти-искренне тупила взгляд каждый раз, когда её ловили на этом и мягко журили; как котёнка трепали по холке, а после гладили за ухом.       Ли Лули была хо-ро-шень-кой. И ругаться на неё никто не мог. Даже высказаться не могли, если вдруг она кого-то раздражала — весь негатив сходил на нет, как только они встречались с Ли Лули лично. От былого раздражение оставались лишь слабые, тлеющие угольки, что с легкостью поглощались всё сильнее разгорающимся костром, имя которому было Ли Лули.       А после так случилось, что богатая, состоятельная семья Ли Лули обанкротилась.       Всемогущая, всеми любимая Ли Лули решила взять свою жизнь в собственные руки, поняв, что полагаться в этом мире можно только на себя. Полученной к выпуску из старшей школы веры оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание нужных людей и получить шанс стать героиней.       И тогда Ли Лули познакомилась с той, кого теперь зовут Доминой.       И тогда оказалось, что настоящий большой мир намного несправедливее и неприятнее, чем тот, на который она смотрела сквозь призму влияния и защиты своих родителей.       Не сразу это осозналось; это приходило постепенно, год за годом, когда её образ искажался, а её скорлупа из непоколебимой уверенности в себе и своей непогрешимости трескалась и разваливалась, обнажая всё больше неприятной, мерзкой правды.       Ей раньше нравилось, что её все любят, а если и смеют относиться иначе, то в глаза — никогда не сумеют признаться, очарованные, точно зачарованные. Теперь её тошнит от этого. От людей. От каждого, кто задерживается на ней взглядом дольше, чем на секунду. От каждого, кто произносит её имя с придыханием. От каждого фаната, что приходит на фан-встречу, и кто трясётся перед ней, заикается, краснеет, и потными, дрожащими ладонями протягивает ей постер на подпись.       На постере всегда что-то из той пляжной фотосессии. Или рекламы мини-платьев, едва прикрывавших хоть что-то. Или с костюмом прошлого сезона, когда менеджер всё же уговорил её изменить себе и надеть что-то открытое, а после её чуть не засудили за то, что она ударила его по лицу хлыстом, но последующим горе-менеджерам никогда об этой ситуации не рассказывали, как и о том, что её пытались привлечь по статье умышленное причинение тяжкого вреда здоровью.       Она из раза в раз хочет повторить эту маленькую, но успокаивающую её шалость, но уже с очередным фанатом, у которого крышу сносит от личной встречи с ней. Но с фанатами труднее договориться о молчании. Приходится улыбаться, брать нагретую и потную ручку, и с завитушкой в виде приторного сердечка выводить свою подпись, приговаривая «что ещё добавить? Может, написать, что это для моего любимого фаната?». И каждый раз они плавятся, каждый раз захлёбываются в восторге, каждый раз не могут больше ни слова вымолвить, потому что её по умолчанию все обожают. Это наваждение, непроходящий морок, из которого выбираться — всё равно, что в трясине барахтаться. Она может подчинять людей своей воле, но не может контролировать их симпатию к ней; они, сами уверовавшие в её очаровании, сами же на это попадаются, как наивные бабочки попадаются в паутину к уставшему, раздражённому пауку, желающего всего-навсего спокойствия.       Домина, безусловно, может ослабить влияние своей способностью, но есть риск лишь усугубить состояние.       Домина, безусловно, может поддаться своим желаниям, но ничем хорошим это не закончится.       Она, как конвейер, подписывает постер за постером, фотографию за фотографией, пока в мыслях она разбивает лица в кровавое месиво. Она улыбается, делая селфи с группой очаровательных мальчишек, подошедших к ней на улице во время патруля, и вежливо отказывается наглядно продемонстрировать её силу на них, и мысленно уговаривает держать себя в руках, потому что они всего лишь дети. Пока они рыдали с соской и ходили под себя, она уже была героем.       После каждого публичного мероприятия с ней, самым активным тэгом становится #ДоминаНаступи, по которому она перешла всего однажды, и после больше никогда не открывала новости. У неё бурное воображение, ладно? Не стоит её дразнить — после того раза она долго не могла выкинуть из мыслей образ раздавленных голов под её тяжёлыми сапогами.       Её психотерапевт, выслушивающий всё это, говорит, что ей нужен отдых. Домина просит перестать её раздражать и предлагает просто час помолчать — для неё это будет полезнее, чем пустая болтовня. Она сама всё прекрасно знает. Последние пять лет она мечтает только об отпуске, желательно пожизненном, но всегда находятся дела поважнее. Руководство наседает, чтобы она что-то сделала со своим рейтингом; уже пятый год она девятнадцатая. Она, быстро и ярко вспыхнувшая звёздочка, застыла в стагнации, в моменте до взрыва, и сил, чтобы что-то с этим сделать, не осталось. Никому не позволяет сместить себя с насиженного положения в рейтинге, но и не пытается подняться выше — не видит смысла.       Ни в чём, на самом деле, не осталось смысла.       Даже в её бесконечных шмотках. Дорогих духах. Сделанной на заказ косметике. Домина обкладывается этим, как дракон сокровищами, и медленно чахнет. Когда-то она продала себя, чтобы вернуться к былой роскошной жизни. Поначалу радовалась, чувствовала искреннее удовольствие от каждой покупки, а теперь так устала, что радости не осталось. Порой бросает взгляд на браслет со счётчиком, и хочет выцарапать из себя каждую цифру.       Домина ненавидит всех, и ненавистью своей упивается; все знают, что Домина — дрянь, и никто не хочет с ней работать. И правильно делают — это абсолютно взаимно.       Так вышло, что ей нравится всего один человек с самым глупым в мире геройским прозвищем, ещё более глупым коронным жестом, и самой приторной улыбкой, так некрасиво сочетающейся с мёртвыми глазами.       Идеально-образцовый, приторно-белый, отвратительно-очаровательный Найс. Она ловит себя на желании испортить его, но рука не поднимется; хочет сломать его волю, но он хорошо справляется с этим сам, самостоятельный мальчик.       Найса хочется запереть в красивой, резной рамочке, повесить на самую красивую, идеально-белую стену, и любоваться, любоваться-любоваться-любоваться. Он — улыбнувшаяся Джоконда; он — обернувшаяся к наблюдателю голубая танцовщица; он — витрувианский человек. Господь сжалился над людьми и послал на землю своего самого очаровательного ангела, но даже он уже не выдерживает, никогда не желавший себе такой участи.       Ради него Домине приходится разнообразия ради пользоваться своими силами во-благо.       Домина мягко перебирает волосы Найса, зарывается в идеальную укладку узловатыми пальцами, лохматит, а он, убаюканный объятиями её рукотворного спокойствия, созданного для него одного, даже не обращает внимание на это, прикрывая глаза на её плече. У Домины внутри всё сводит, когда она смотрит на него, любимую заводную балерину из божественной бело-золотой шкатулки. Она жадная, такая жадная, что хочет украсть эту шкатулку себе, но после вспоминает, что для всего мира он обещан другой, даже если наедине они ни разу не посмотрели друг другу в глаза.       Домина никогда не узнает, что он на самом деле чувствует к ней, не узнает его настоящее отношение к ней. Приласканный её утешением, прирученный её лаской, не сможет сказать правду, в которую сам перестал верить.       Домина вздыхает, лохматит его волосы ещё сильнее, и между делом роняет:       — Я плохой человек, ты знаешь?              — Я обязательно подумаю об этом на досуге.       Ну и дурак.       Даже не понимает, как ему везёт.