X

И снова начнётся шоу!

Ноябрь 2025 год. Москва.

      Старинный особняк вновь наполнился людьми, звуками и голосами. Мужчины и женщины сновали туда-сюда, размахивали руками, перекрикивали друг друга. Что-то затевалось в одном из его залов, двери которого он любезно открыл для магии и волшебства, не подозревая о том, что здесь и вправду за ближайший год будут вершиться судьбы, как в старинных сагах на страницах любовных романов.       Сейчас по команде сюда войдут двенадцать сильнейших, чтобы выяснить, кто лучший из лучших. Однако большая половина дюжины избранных явилась сюда не за этим. На самом деле этот вопрос волновал большинство из присутствующих в последней степени; у них были другие проблемы, никак не относящиеся к миру эзотерики и магии. Прежде всего они — люди, и у каждого из них за плечами невидимый рюкзак, в котором хранятся страхи, обиды и боль. Они пришли не для того, чтобы один из них получил «золотую руку», а для того, чтобы стать сильнее своих страхов, убедиться, что вторая половинка ему верна или что бывший возлюбленный больше не вызывает трепета, и сдохли все бабочки внизу живота.       Они выстроились в шеренгу и напоминали послушных солдат под предводительством генерала Башарова. Тот, как всегда, слегка с похмелья, но вполне с искренней улыбкой. Стояли, выпрямив спину, чувствовали на себе взгляды присутствующих и не подозревали — обратного пути нет, с первой командой «Мотор!» их жизнь изменится навсегда.       Пока Марат произносил заранее заготовленную речь, Лиза, практически не стесняясь, рассматривала Ангелину, словно желая убедиться, что любовница мужа, что была на восемь лет старше её самой, постарела. Но, чёрт побери, Изосимова выглядела в разы лучше, чем при их последней встрече. Она не видела колдовку с того самого разговора, когда она просила оставить её мужа в покое, и, надо отдать должное, Изосимова вняла её словам: рядом с Максом Лиза её больше не видела, значит, наставления её всё же смогли вразумить блудницу и заставить больше не путаться с женатым. «И да простит Господь прегрешения её, ибо не ведает, что творит», — хотелось думать Петровой, внушая себе, что муж и неразумная женщина просто запутались. О том, можно ли запутаться на несколько лет, она рассуждать не хотела.       Колдовка игнорировала взгляд Петровой. Он был для неё вроде назойливой мухи — отделаться непросто, но сильного урона она ей причинить не сможет. Ангелину беспокоило другое: ей снова пришлось оставить Маргариту с сестрой и мамой. Первые два года она вообще не расставалась с дочерью ни на секунду, даже в магазин и по всяческим делам ходила вместе с ней. Потом решилась всё же попробовать свои силы на «Битве» и впервые оставила Маргошу так надолго.       «Битва» кончилась через полгода, и снова несколько лет они с дочкой были неразлучны, а теперь опять в разлуке, так это ещё и на год — и на черта ей это сдалось?! Ещё она вдруг поняла, что держаться холодно и отстранённо с Максимом будет явно сложнее, чем она предполагала. Даже стоя через одного человека от него, ведьма чувствовала его запах, и нет, речь не о каком-то надоедливом аромате или дешёвом одеколоне, — речь про его естество, истинное, мужское, первобытное, его собственный запах, который присущ каждому человеку. Колдунья, часто работающая с запахами, как ищейка, прекрасно его слышала, и уже от одного этого у неё едва не закружилась голова. Женщина сглотнула и устремила взгляд на фигурные окна, выложенные винтажными разноцветными стёклами, пытаясь сложить яркие стекляшки в какой-нибудь логический рисунок.       Лиза была не единственной, кто подметил шикарный вид колдовки.       «Кто же тебя трахает, что ты так шикарно выглядишь?» — подумал про себя Левин, лишь украдкой взглянув на бывшую возлюбленную. Пожалуй, это была единственная мысль, которая за весь этот день крутилась в его голове. Он и не догадывался, что с тех пор она никого не подпускала близко.       Вика тоже чувствовала, что поразительно зелёные глаза смотрят на неё. Этот взгляд налип на неё, словно белая кошачья шерсть на чёрную одежду, и как ни пытайся очистить, ничего не выйдет.       В отличие от Ангелины, взгляды, направленные в свою сторону, Вика не игнорировала. Она посмотрела в ответ и могла поклясться, что в глазах Мэри читалось что-то вроде: «Боже, какая она старая! И что он в ней нашёл?..» Между ними не было последних разговоров, никто из них не являлся к порогу с просьбой оставить его в покое. Просто в какой-то момент эстонка устремилась на родину, а он поехал за ней, словно капитулируя и признавая за жрицей культа предков победу в войне, которую никто не объявлял.       Потом Мэрилин отвернулась от Вики и стала глядеть на Сашу, будто бы тот прямо в эту секунду должен был бесповоротно доказать ей, что Виктория для него больше ничего не значит. Интересно, что она хотела, чтобы он сделал прямо сейчас — наорал на неё без всякого видимого повода или подошёл и плюнул в лицо? Что он должен сделать, чтобы она успокоилась? Думая об этом, Саша последовал примеру Ангелины — тоже просто уставился на разноцветные стёклышки окон.       Но в какой-то момент до него каким-то неведомым образом долетел тонкий аромат её духов, который она так и не сменила за прошедшие годы. И в этом еле уловимом запахе, кажется, было всё, чего ему так не хватало в эстонской глуши. От разноцветных стёкол зарябило в глазах, и он повернулся и наконец посмотрел на неё. В белом платье, волосы собраны на затылке, прыщик над бровью — она была такой, какой он помнил её, такой, какой она ему снилась. Саша непроизвольно втянул воздух открытым ртом; ему на мгновение показалось, что всё это время он пытался не дышать под водой и вот наконец смог выплыть и вдохнуть кислород. Он приучил себя к мысли, что там, в Эстонии, ему не хватало бешеного ритма Москвы, ночной жизни и тому подобной чепухи; на самом деле всё было проще — ему не хватало её, и, кажется, доказательств, за которыми приехала Мэрилин, он так и не сможет ей предоставить. Он, возможно, удивился бы, если бы узнал, что их с Ангелиной мысли сейчас сходились: это будет сложнее, чем он ожидал.       Словно прочитав эти мысли, будто бы это он здесь экстрасенс, Марат вслух произнес слова, заставившие некоторых вздрогнуть; впрочем, он и до этого что-то говорил, просто до сих пор они его не слушали.       — Уверен, это будет очень трудная битва…       И большинство присутствующих мысленно согласились с ним. До того, как войти в этот зал, они наивно даже не представляли, насколько всё будет трудно. Потом ведущий объяснил, как будет работать система баллов и что ездить на испытания они будут тройками, затем стал спрашивать, с кем из экстрасенсов кто хотел схлестнуться в дуэли. Все давали совершенно разные ответы. А Лине и вовсе было всё равно, она была одной из немногих, кто не был связан с кем-то из присутствующих личной историей. Истинное испытание ждало её, когда она встретится с Ильёй, и, в общем-то, всё равно, кто тогда будет с ней в тройке.       Марат продолжал говорить, задавать вопросы. Они давали на них ответы, хотя, по большому счёту, это не имело никакого значения. Явных дуэлянтов, что, похоже, будут драться друг с другом совсем не за победу в битве, было несколько, две женщины одного мужчины — одна чужая, другая законная. Тех, кто не согласится признать ничью, здесь было шестеро, и истинная трагедия была в том, что все шестеро были женщинами, а, как известно, мужчины дерутся до первой крови, женщины — до смерти. Вика и Мэрилин, Лиза и Ангелина, Софья и Ирина — их, кажется, вообще не волновали баллы, они явились сюда свести личные счёты, и если Ирина хотя бы пыталась убедить себя, что её цель здесь — заработать денег и никого не убить, то за остальных совершенно точно поручаться было нельзя.       Когда очередь дошла до Лизы Петровой, она холодно выдала:       — Не знаю, с кем бы я хотела попасть в тройку, но я точно знаю, с кем бы не хотела. Здесь есть человек, которого я презираю.       Говоря это, Лиза смотрела прямо в глаза ведущему, никак не выдавая взглядом объект своего презрения. Ангелине же вдруг показалось, что у неё в горле торчит огромная рыбья кость, и боль с каждой секундой нарастает. Женщина даже провела ладонью по шее и попыталась сглотнуть, но легче не становилось. Неужели она сейчас публично её унизит? Повернётся, покажет пальцем и выкрикнет: «Вот любовница моего мужа!» Оставалось надеяться лишь на то, что подобные заявления унижали бы не только Ангелину, но и саму Лизу — что ни говори, когда тебе муж изменяет в течение нескольких лет, это унизительно. Интересно, а что в этой ситуации планирует делать тот самый муж — закатит глаза и будет молчать? Изосимова понимала, что ей, может быть, и поделом, но сдаваться без боя не собиралась, поэтому заранее приготовилась отбивать атаку, быстро прокручивая в голове, что нужно сказать на это.       — Если бы мне сказали заранее, что она здесь будет, я бы не согласилась, -продолжила Лиза, всё ещё не глядя на Ангелину.       «Ты бы согласилась, ты сюда припёрлась, чтобы меня на поводке держать!» — хмыкнул про себя Максим, внешне сохраняя полное спокойствие.       — Даже так! И кто же вызвал вас столь негативные эмоции? — Марат поджал губы и развёл руками.       — Уже много лет я пытаюсь снова стать матерью, мечтаю, чтобы у нас с мужем был общий ребёнок, — она кивнула в сторону Максима, а тот по-прежнему сохранял невозмутимый вид, словно его это вовсе не касается, и у Лизы в запасе есть какой-то другой муж. — Но у меня не получается и, наверное, уже не получится, поэтому я презираю людей, которые бросают своих детей...       После этих слов в голове Вики и Ангелины синхронно зазвучал молоточек, стучащий прямо по вискам. Обе женщины одновременно испугались, что она сейчас укажет либо на своего мужа, либо на Александра, и их тайна, которую они свято хранили несколько лет, больше таковой являться не будет. Страх настолько их сковал, что они не могли мыслить рационально и задуматься о том, что вряд ли Лизе известно о прошлых отношениях Саши и Вики, и уж тем более вряд ли ей известно, что младший ребёнок Виктории — от Александра Шепса. А что до Максима, вряд ли она станет уличать в подобном поведении своего же мужа, унижая тем самым саму себя, да и потом, если бы она хоть что-то знала о Маргарите, уже непременно заявила бы.       И пока женщины пытались из последних сил сохранять самообладание, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди, а лоб покрывается испариной, Лиза наконец обратила свой взор к объекту ненависти и посмотрела прямо на Соню Егорову. Оказавшись под пристальным взглядом Петровой, женщина разомкнула было губы, но звук неожиданно раздался с другой стороны.       — Не суди, да не судим будешь — разве не так сказано? — заговорила Виктория Камахина, глядя на Петрову, которая то и дело пыталась донести до всех слово божье. — Ты не была на её месте.       — Если бы я смогла родить, я бы любила любого ребёнка, даже тяжело больного, — отрезала Лиза, будто бы исключений быть не могло вовсе.       Пусть Елизавета на неё не указала, но Ангелине стало ещё страшнее. Она вдруг поняла, что тема деторождения до сих пор для Лизы болезненна, и упаси господь её когда-нибудь узнать, что у Максима есть ребёнок — того гляди, она может решить, что по праву брака это и её ребёнок, и тоже вцепится в девочку и не выпустит. Думая об этом, Изосимова провела ладонью по взмокшему лбу.       — Спасибо за поддержку. — До сих пор молчавшая Соня наклонилась и посмотрела на Викторию, стоящую от неё в другой стороне, а затем взглянула на Лизу. — Вы действительно не знаете, каково это — быть матерью тяжело больного ребёнка. Я готова поспорить, что никто из присутствующих не захотел бы добровольно оказаться на моём месте.       Ирина Игнатенко стояла в самом дальнем углу зала ближе всего к ведущему, облачённая в чёрное платье, скрестив руки на груди, словно выставив щит. Всё это время она безучастно смотрела на цветные витражи в окнах и никак в дискуссию не вмешивалась. Как и Ангелина, она переживала из-за разлуки с детьми, особенно это касалось одной из дочерей, которой нужен был круглосуточный уход. Да, она была со своим отцом, а тот, в свою очередь, был ответственным, да и к тому же врачом, но когда ты уже полтора года неотлучен от ребёнка, оказаться вдруг где-то без него было сродни пытке.       — Я бы хотела оказаться на твоём месте! — выкрикнула Лиза, презрительно глядя на Софью, словно та и человеком не была, а каким-то мерзким слизняком, а вот Ирина, которая уже полтора года как раз занимала место Егоровой, продолжала молчать.       Софья, хоть и находилась от неё в отдалении (меж ними стояло десять человек), не вытерпела и всё-таки посмотрела на холодный, равнодушный профиль. Ведьма чувствовала взгляд, но не собиралась удостаивать бывшую жену мужа даже поворотом головы и уж тем более смотреть в её сторону своими чёрными глазами.       И пока между двумя православными ясновидящими разыгралась настоящая дискуссия на тему того, имеет ли право женщина признать, что устала, и сложить с себя свои материнские обязанности, Соня провалилась в прошлое в надежде там найти для себя оправдание.       Её «особенное» материнство продлилось два года четыре месяца и восемь дней, и каждый из этих дней был настолько мучителен, что она запомнила каждый из них. А однажды её пригласили на одно из расследований ТНТ, и, проведя три дня без мужа и детей в компании молодого медиума, она меньше всего хотела возвращаться домой и в какой-то момент поняла, что, если что-то не изменит, то просто умрёт. Её особенной дочери было два года четыре месяца и девять дней, когда Софья оставила своего мужа, гордого аланского провидца, и двух дочерей, сказав, что пошла в пункт выдачи маркетплейса, но не пообещав вернуться…