Глава 12. Рана отзовется раной

      Последующие дни и недели текли в отеле с обманчивым, зыбким спокойствием, словно после бури, когда воздух еще дрожит от грома, но небо уже чисто. Тот разрыв, та бездна, что раскрылась между Астрид и Аластором, была тщательно и молчаливо запечатана обоими. Ни слова, ни намека, ни единого упоминания о том, что случилось в его комнате, когда рухнули все маски, а демон стоял на коленях, раздавленный грузом собственного, выставленного напоказ прошлого.       Аластор словно исчез из ее жизни. Не физически — его радио-голос порой доносился из гостиной, его тень мелькала в коридорах, но он будто надел на себя новую, более плотную и бесшумную маску. Демон не искал Астрид, не бросал в ее сторону своих колких, отточенных фраз, не пытался возобновить их прерванные тренировки. Их редкие встречи в общих пространствах ограничивались краткими, ничего не значащими кивками или быстрым, скользящим взглядом, в котором читалось лишь холодное, отстраненное перемирие. И на этом все заканчивалось. Он отступил, предоставив ее самой себе, и в этой внезапной свободе была своя, тревожная тяжесть.       Скверна на шее и спине больше не пылала адским огнем, как в момент ее вторжения в память Аластора. Теперь она вела себя иначе — тихое, глубокое пульсирование, похожее на смутную зубную боль, которая то затихала, то возобновлялась, напоминая о своем присутствии. Она не мучила ее постоянно, однако девушка начала замечать тревожную закономерность, которую раньше упорно игнорировала. Это клеймо реагировало не только на вторжение в прошлое демона.       Первым звоночком был тот провал на их последнем занятии, когда она, пытаясь противостоять Аластору, не смогла совладать со своими силами, и все пошло под откос. Потом был инцидент с розами в городе каннибалов — вспышка гнева, секундное применение магии, и тут же — короткий, обжигающий импульс от проклятой скверны. Тогда она подумала, что это реакция на сильную эмоцию, не более.       Но на днях, сидя в своей комнате, Астрид решилась на эксперимент. Взяв ненужные черновики, она сосредоточилась, вызвав в памяти ощущение тепла в ладонях, тот самый щелчок, что рождал пламя. Она не лезла в чужие мысли, не пыталась копаться в прошлом, просто хотела сжечь бумагу. Мгновение концентрации — и листы вспыхнули ровным, послушным огнем, превратившись в пепел. Все получилось. Она была почти довольна. Но едва магия покинула ее, по телу прокатилась знакомая волна жгучей боли, заставив ее стиснуть зубы.       Вот тогда ее и осенило. Каждая ее попытка использовать магию — любую магию, даже ту, что, казалось, была ее собственной, — получала ответ в скверне. Она питалась ее силой, росла вместе с ней и тут же напоминала о цене.       Осознание порочного круга повисло в сознании Астрид тяжелым приговором. Чтобы избавиться от скверны, нужна была магия. Но любая магия — даже самая крохотная искра — лишь подкармливала чудовище на ее шее. Это была ловушка с идеальными, отполированными до блеска стенками, из которой, казалось, не было выхода.       Но смириться с этим она не могла.       «Если скверна питается силой, значит, эту силу нужно изменить. Направить не на разрушение или вторжение, а на нечто противоположное. На созидание. На исцеление», — решила она.       Первые попытки в этой идее были мучительны и почти бесплодны. Астрид концентрировалась на ощущении тепла в ладонях, но вместо того, чтобы рождать пламя, пыталась представить его как поток живительной энергии, мягкий и целительный. Но магия не желала подчиняться. Она вырывалась привычной вспышкой, и тут же, словно кнутом, по спине и шее била знакомая волна боли, заставляя ее сгибаться и задыхаться. Девушка падала на ковер, сжимая кулаки, и ждала, пока огонь внутри не утихнет. Затем, отдышавшись, пыталась снова. И снова.       Астрид училась на ходу, методом бесчисленных, болезненных проб и ошибок. Делала крошечные, дозированные выбросы силы, стараясь удержать их от превращения в разрушительный поток. Она представляла свою магию не огнем, а светом, не взрывом, а течением. Научилась делать паузы, давая телу и духу передышку, прежде чем снова подвергнуть себя испытанию.       Первый проблеск успеха был ничтожным, но для нее он сиял ярче любого заклинания. Взяв обычный перочинный нож и сделав неглубокий, но четкий порез на тыльной стороне ладони, Астрид снова сосредоточилась, но теперь ее цель была конкретна. Она направила всю свою волю, все свое умение на эту ранку, представляя, как ее сила — та самая, что обычно лишь жгла и калечила — сшивает кожу, останавливает кровь, ускоряет заживление. Ладони ее не согрелись, вместо этого по краям пореза возникло слабое, почти невидимое сияние. Неприятное ощущение от лезвия отступило, сменившись легким зудом. И прямо на ее глазах, за какие-то десятки секунд, порез затянулся, оставив лишь тонкую розовую полоску, которая вскоре поблекла. Это было быстрее, чем сработала бы ее демоническая регенерация. Намного быстрее. И это было сознательно. Под ее контролем. На ее губах дрогнуло нечто, напоминающее улыбку. Она смогла, и это немного подбадривало.       Только вот скверна оставалась непреклонной. Астрид попыталась направить этот новый, целительный толчок прямо на источник мучений — на черные узоры на своей коже. Она вкладывала в это всю свою нежную, только что рожденную силу, представляя, как свет латает трещины, успокаивает воспаление, гасит боль. Но отметина лишь отвечала ей насмешливым, яростным пульсированием.       Отчаяние переросло в одержимость, а одержимость — в неистовство.       «Этого недостаточно, нужен больший размах. Нужно создать такой мощный целительный импульс, чтобы он сокрушил болезнь. Нужно усилить свою способность», — жестокая, безумная логика завладела ею.       Она взяла тот же нож. Лезвие было холодным и уверенным в своей функции. Разрез на предплечье был пробным, неглубоким, как и раньше. Астрид тут же приложила ладони, направила свою силу и наблюдала, как плоть затягивается. Боль от пореза ушла, сменившись целительным покалыванием.       «Мало», — подумала девушка с ледяным спокойствием.       В следующий раз лезвие вошло глубже. Оно рассекло кожу и задело мышечную ткань. Астрид резко вдохнула, из глаз брызнули слезы. Кровь текла уже не каплями, а струйкой, окрашивая рукав ее блузки в темно-багровый цвет. Рука дрожала, когда она прижимала к ране пальцы, с которых уже струилось то самое, едва уловимое сияние. Процесс занял дольше — минуту, может, две. Она чувствовала, как под кожей шевелятся волокна, как они срастаются. И снова, когда рана закрылась, не оставив после себя и следа, адское клеймо на спине запылало, будто ей влили раскаленный свинец в позвоночник.       Но она не останавливалась. Следующий порез — на бедре, длинный и рвущий. Потом — несколько неглубоких, но болезненных надрезов на животе. Она экспериментировала, причиняя себе боль разного характера: колющие удары кончиком ножа в мякоть плеча, рваные раны на голени. Пыталась усовершенствовать свое исцеление, чтобы попробовать применить его потом на скверне.       Каждый раз, когда девушка прикладывала к ране дрожащие, залитые кровью руки, плоть послушно срасталась. Но как только Астрид прикасалась к скверне, стараясь ее излечить, ничего не выходило. Боль не удавалось притупить даже на секунду. Ни один целительный всплеск, даже самый мощный, не мог унять это внутреннее горение. Напротив, после каждого такого «сеанса» скверна словно набиралась новых сил, и ее пульсация становилась чуть заметнее, чуть назойливее.       Астрид откинулась на простыни, обессиленная и разбитая. Дыхание срывалось в рыдания. Все было тщетно. Она причиняла себе адскую боль, чтобы научиться ее лечить, но та боль, что имела значение, оставалась нетронутой. Она билась о стену, которую сама же и строила. И в оглушающей тишине комнаты, пахнущей кровью и страхом, до нее начало доходить страшное подозрение. Возможно, выхода не было. Возможно, этот круг был не просто порочным. Возможно, он был вечным. И, возможно, Аластор был прав, и скверна ее рано или поздно погубит.       Измученная и опустошенная, Астрид не сразу осознала, что покинула комнату. Ноги сами понесли ее по знакомым коридорам, движимые слепой, животной потребностью сменить удушливую атмосферу отчаяния на что-то другое. Что-то обыденное. На кухню. За чаем, едой, простым человеческим жестом — чем угодно, что могло бы хоть на миг отвлечь ее круговорота мыслей.       Она вошла, застывшим взглядом скользнув по столешницам и шкафам, и почти столкнулась с Энджелом, не обратив на него внимания. Он, прислонившись к холодильнику с чашкой в руке, поднял бровь, и на его лице расплылась широкая, беспечная улыбка.       — Ну, наконец-то! — воскликнул он, размашисто жестикулируя. — Живая! Я уж думал, ты в своей берлоге на веки вечные поселилась. Вышла в люди, значит! Правда, пропустила все самое интересное, детка.       Энджел бросил на нее беглый взгляд, но его привычно-насмешливое выражение не дрогнуло. Ни малейшей тени удивления или отвращения при виде ее блузки, пропитанной запекшейся кровью, рукавов, на которых алели и коричневели размазанные пятна. Он либо не придал этому значения, либо — что более вероятно — сделал вид.       — О чем ты? — глухо спросила она, опираясь ладонью о дверной косяк. — Что я пропустила?       — О, знаешь, мелкие неприятности, — он вздохнул, с преувеличенной драматичностью, поставив чашку на столешницу. — После того как наша Чарли славно поболтала с небесными бюрократами, ситуация стала просто очаровательной. Адам так впечатлился ее речью, что решил ускорить распродажу! В общем, зачистка теперь начинается раньше, и наш скромный отель — первый в списке на снос. Веселуха, да?       Астрид смотрела на него, не в силах найти слов. Зачистка. Ангелы. Отель — первая цель. Ее собственные, только что казавшиеся всепоглощающими проблемы, вдруг смялись, отступили перед лицом этой новой, куда более глобальной угрозы.       — И… что теперь делать?       — Что? Отбиваться, милая! У нас есть план. Сомнительный, безумный, отчаянный — но план. Так что вопрос на миллион: ты с нами? — он пристально посмотрел на нее, и в его глазах на секунду исчезла привычная легкомысленность. — Хотя, вообще-то, ты не обязана здесь оставаться и рисковать своей шкурой. Тебя никто не осудит. Можешь просто свалить. Мы поймем. Никаких обид.       Не дожидаясь ответа, Энджел оттолкнулся от холодильника и прошел мимо нее к выходу. На пороге он обернулся.       — Подумай, лапушка. И, кстати… смени прикид. Для боевого духа.       Кухня опустела. Астрид застыла на месте, забыв и о еде, и о своей изодранной в клочья душе. В ушах стоял оглушительный звон, и лишь одно слово пульсировало в такт ее собственному колотившемуся сердцу: истребление. Она развернулась и почти побежала обратно, в свою комнату, в свое убежище, желая только одного — снова спрятаться. Но убежища не получилось. Едва она свернула за угол в коридоре, ведущем к ее комнате, высокая тень отделилась от стены и встала у нее на пути, перекрывая его целиком. Радиошум, тихий и противный, заполнил пространство.       Перед ней появился Аластор.       Демон стоял в своей неизменной позе, с руками, опирающимися на трость. Он молча окинул ее с ног до головы пронзительным взглядом. Его глаза, обычно светящиеся статичной насмешкой, на мгновение задержались на засохших и свежих пятнах крови, усеявших ее блузку и руки, на растрепанных волосах и лице, искаженном усталостью и слезами.       — Ну и видок, дорогая! — его радио-голос прозвучал с преувеличенной бодростью, режущей слух после тягостной тишины. — Прямо-таки плачевный! Позволь дать совет: прежде чем выходить в свет, стоит привести себя в порядок. Выглядишь… отвратительно.       Его слова, как удар хлыста, вернули ее к реальности. Она посмотрела на свои окровавленные руки, на испачканную одежду и с ужасом осознала, что в таком виде предстала перед Энджелом. И в каком виде она стояла перед ним сейчас.       Вместо ответной колкости она лишь плотнее сжала губы, заставляя дрожь в руках утихнуть.       — Ты что-то хотел, Аластор? Или ты просто решил поиздеваться? — ее голос прозвучал ровно и устало.       Аластор слегка склонил голову набок, радио-статический треск чуть слышно проскользнул в его смешке.       — О, ничего существенного, — пренебрежительно отозвался он. — Просто заметил, что ты выглядишь необычайно задумчивой. Неужели новости от нашего друга вдохновили тебя на подвиг? Решила остаться и героически защищать этот оплот добродетели?       — Да. Я хочу помочь, — неожиданно для самой себя ответила она.       «Какая душещипательная, какая беспомощная малость. Этот щенячий порыв бросаться на амбразуру, даже не понимая калибра орудий. Ее душа так и трепещет на поверхности — рваная, испуганная, но все еще упрямо цепляющаяся за призраки добродетели. Смотреть на это — все равно что наблюдать, как мотылек пытается потушить пожар, махая крылышками. И столь же бессмысленно. Но… черт побери, в этой бессмысленности есть своя прелесть. Провал будет эпичным».       — Помочь? — переспросил Аластор. Статический треск, исходящий от него, на мгновение усилился, превратившись в откровенно издевательский смех. — Милая моя, ты едва способна помочь самой себе, не говоря уж о целом отеле. Это не благотворительный вечер. Это бойня. Ангелы не станут церемониться с тобой из-за твоих внезапно проснувшихся альтруистических порывов. Твоя идея трогательна в своей наивности. И смертельно глупа. Ты мыслишь как отчаявшееся животное, а не как существо, желающее выжить.       Демон сделал шаг вперед.       — Неужели в твоей буйной головушке не найдется места для более рациональной мысли? — продолжил он, мягко постукивая тростью по полу. — Беги. Пока еще можешь. Это единственный разумный поступок. Все остальное — самоубийство. Разве не ты так яро желала выжить? К чему этот внезапный порыв мученичества, Астрид?       — К чему все это? — в ее уставших глазах вспыхнул огонек, который она сама считала давно угасшим. — К тому, что для меня больше нет другого места, кроме этого отеля. Это «самоубийство», как ты говоришь, — единственный выбор, который имеет для меня смысл. Я не могу сбежать от себя, Аластор. А эта скверна… она ведь не исчезнет, если я просто побегу, не так ли?       Она сделала шаг навстречу, не обращая внимания на то, как он возвышался над ней, на ту ауру опасности, что исходила от него.       — Ты сказал, что я мыслю как животное. Может, ты и прав. Но даже у загнанного зверя есть когти и зубы. А у меня… — она с ненавистью посмотрела на свои дрожащие, запачканные кровью руки, — у меня только это. И я хочу попытаться. Попробовать снова. Хотя бы для того, чтобы упасть, сражаясь.       — Трогательный монолог, — язвительно заметил Аластор, но в его глазах мелькнула искра заинтересованности.       Именно это и подтолкнуло ее. Слова сорвались с губ раньше, чем мысль успела их облечь в разумную форму. Это было порывом, рожденным отчаянием, обидой на его насмешки и слепым, яростным желанием доказать ему, что она еще способна на что-то.       — Проведи со мной тренировку.       — Прошу прощения?       — Тренировку. Всего одну. Прямо сейчас. Чтобы выстоять против истребителей, — Астрид говорила быстро, почти бессвязно, сама не веря в то, что просит этого. Но это был единственный якорь, единственное, что хоть отдаленно напоминало о контроле. Возможно, она просто хотела вернуть тот момент, когда он еще был ее наставником, а не холодной тенью в коридоре.       «Неужели?.. О, это превосходит все ожидания! Она не просто сломалась — она сама протягивает руки к осколкам и просит меня научить ее, как лучше ими резаться».       — Какое занимательное предложение! До того уморительное, что я вынужден переспросить: не показалось ли мне, что ты, так яростно меня отвергавшая, теперь просишь меня наставить тебя именно на этот путь? Мои поздравления, дорогая. Ты либо безрассудно храбра, либо окончательно сошла с ума.       — Я не отвергала тебя, — выдохнула она, и голос ее дрогнул от нахлынувшего напряжения. — Я отвергала твою правду. Тот мир, который ты пытался мне навязать. Это не одно и то же.       «Как же сладко она разделяет эти понятия, словно это не две стороны одной монеты. Не отвергала тебя, отвергала твою правду. Какая утонченная глупость. Но именно это заблуждение и делает происходящее столь пикантным. Она все еще верит, что может взять в руки клинок, не запачкав его кровью. Что ж… пора развеять этот миф».       Тихий, статичный смешок вырвался из груди Аластора. Он склонился чуть ближе, и его тень поглотила ее.       — О, нет, Астрид, это как раз одно и то же, — его голос прозвучал мягко и ядовито. — Ты отвергла самую суть моего урока. Ты с презрением отбросила мои слова о том, что для выживания в этом мире тебе придется пачкать руки. Что рано или поздно тебе придется убивать. Ты кричала, что не хочешь становиться «машиной для убийств». Смотрела на меня с таким благородным отвращением.       Он выпрямился, и его ухмылка стала шире, обнажая острые зубы.       — А теперь? Теперь ты стоишь передо мной, вся в крови, и просишь о помощи. И для чего? Чтобы защитить этот отель? Нет. Чтобы убивать. Ты просишь меня, того самого монстра, помочь тебе научиться истреблять этих ангелов. Поистине, ирония пышет жаром Ада, не находишь?       Слова жгли сильнее лезвия ножа. Астрид сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он был прав. Ужасно, цинично прав. Она пыталась отвернуться от этой истины, запереть ее в самом дальнем уголке сознания, но теперь эта правда встала перед ней во весь рост.       — Да, возможно, ты был прав с самого начала. И если для того, чтобы выжить, мне придется… стать тем, против чего я восставала, то пусть так. Но я не буду делать это так, как ты. Я не буду наслаждаться этим. Я буду делать это, потому что должна.       «Потому что должна. Какая прекрасная, удобная для самооправдания формулировка. Она строит себе клетку из долга, чтобы не видеть, что дверь уже открыта, и она сама делает шаг на волю — мою волю. Ее падение будет не стремительным обрывом, а изящным, многоступенчатым танцем. И я буду тем, кто ведет в этом танце. Ладно, малютка, сыграем в твою игру. Посмотрим, как долго продержится твое «не как ты», когда ангельская сталь упрется тебе в горло».       — Как пожелаешь, — наконец произнес Радио-демон, и в его голосе сквозила легкая, почти игривая опасность. — Твое упорство, пусть и идиотское, заслуживает… зрелища. Но помни, — тень за его спиной шевельнулась. — Твои силы нестабильны. Эта мерзость на твоем теле — пороховая бочка. Я не стану ее тушить. Напротив. Посмотрим, что из этого выйдет на этот раз. Будет ли это хоть сколько-нибудь поучительно или же просто очередной занимательный провал.

***

      Воздух гудел от магии Аластора, тяжелый и плотный, а сама Астрид металась в его центре, как подраненная птица. Он не двигался с места, лишь изредка делал легкое, почти небрежное движение тростью, и щупальца теней с режущей силой хлестали по ней, заставляя отступать, парировать или просто принимать удар.       Она атаковала — или то, что она называла атакой. Ее сила, недавно открытая для исцеления, вырывалась клубами нестабильной энергии. Вспышки света, перемешанные с клочьями теней, били в щиты Аластора, но они были хаотичны, лишены направленности. И каждый раз, когда магия покидала ее, скверна на спине отвечала жгучим, рвущим душу импульсом. Астрид не кричала. Звук, вырывавшийся из ее горла, был скорее сдавленным хрипом, удушьем от боли, которая прожигала нервы и затуманивала сознание.       Она упала на колени, опираясь о пол окровавленными ладонями. Дыхание срывалось, в глазах плясали черные пятна.       — Еще, — выдохнула она, голос хриплый и прерывистый.       Тень отбросила ее через весь зал, который Аластор создал специально для этой тренировки с помощью магии, и она ударилась о стену, грузно осела на пол, чувствуя, как по спине растекается знакомое адское пекло. Синяки наливались багровыми узорами, ссадины жгли, как раскаленный песок.       — Еще! — это уже было похоже на стон, на мольбу, лишенную всякого смысла, кроме одного — продолжать.       Астрид поднялась, пошатываясь. Магия буквально билась в ее жилах, подпитывая чудовище на шее, и Астрид, казалось, находила в этом какую-то извращенную ясность. Каждый удар, каждая новая рана были наказанием — наказанием за слабость, за наивность, за ту пропасть, что зияла внутри нее. Это был мазохизм, возведенный в абсолют — она смотрела на приближающуюся тень не со страхом, а с жаждой, желая, чтобы боль снаружи затмила ту, что пылала внутри.       Аластор наблюдал за этим с холодным любопытством. Его радио-смех был единственным звуком, помимо ее тяжелого дыхания и глухих ударов. Он не щадил ее, как она и просила. Демон давал ей именно то, чего она, казалось, хотела — чистую, безжалостную реальность боя.       В какой-то момент, после особенно сильного удара, отшвырнувшего ее к центру зала, Астрид уже не смогла подняться. Она сидела на холодном полу, склонившись вперед, ее спина напряжена в немом страдании, а плечи судорожно вздрагивали. Она была вся в грязи, крови и синяках.       Именно тогда Аластор приблизился. Он наклонился, и его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной театральности, почти безэмоционально, но оттого пронзительно четко:       — Зачем?       Одно-единственное слово. Оно повисло в воздухе, перевешивая весь грохот предыдущих минут. Оно требовало ответа, которого у нее не было. Она подняла на него взгляд, и в ее мутных глазах не было ни гнева, ни оправданий, лишь пустота, выжженная болью и отчаянием. Девушка ничего не сказала. Просто опустила голову, вжимаясь в холод камня.       Он выпрямился, и тренировка продолжилась. Но теперь в его движениях появилась какая-то механическая, почти скучающая точность. Аластор не играл, не испытывал — он выполнял ее просьбу, как бездушный инструмент.       И вот, в конце, когда ее силы были на исходе, а сознание готово было померкнуть, случилось нечто новое. Аластор не стал использовать тень или магию. Он просто оказался рядом в мгновение ока, и в его руке мелькнул короткий, изящный кинжал с лезвием, отливавшим неестественным, холодным блеском — ангельская сталь.       Движение было столь быстрым и неожиданным, что Астрид даже не успела среагировать. Острый, почти хирургический удар пришелся по ее запястью. Не глубокий, не смертельный, но лезвие прочертило тонкую, жгучую линию. И в этот миг не магия, не грубая сила, а сама природа этого оружия, несущая абсолютную смерть, пронзила ее. Это была не просто боль — это было ощущение пустоты, небытия, прикоснувшегося к ее плоти. Астрид вскрикнула — коротко, пронзительно, нечеловечески — и отшатнулась, зажимая запястье, с которого уже сочилась тонкая струйка дымящейся крови. Рана не затягивалась. Ее демоническая регенерация была бессильна.       И тут же, прежде чем первая капля крови успела упасть на пол, Аластор отступил. Кинжал исчез так же быстро, как и появился.       — Прекрати, Астрид, — его голос прозвучал окончательно и безапелляционно, режущим сигналом, обрывающим эфир. — Все эти жертвы напрасны. Ты не просто слаба. Ты сломана. И никакое количество самоистязания не склеит тебя обратно.       Аластор выдержал паузу, столь долгую и звенящую, что казалось, сам воздух застыл в ожидании. Его смех окончательно угас, и в наступившей тишине его голос прозвучал с новой, леденящей простотой.       — Ты усвоила урок? — спросил демон. — Или тебе требуется более веское доказательство твоей никчемности в бою?       Он сделал шаг вперед, не обращая внимания на то, как она сжимает окровавленное запястье, и чуть наклонился к ней.       «Настоящая битва не оставляет таких изящных шрамов. Она размажет ее по стенке, как пятно, и даже не заметит», — пронеслось у него в голове.       — Этот порез — всего лишь царапина. Представь, что будет, когда ангел не станет церемониться и отсечет тебе голову. Ты — пороховая бочка, и ты тащишь себя прямо на линию фронта, где любая искра превратит тебя в чей-то славный трофей. Не лезь туда, куда тебя не просят, если не хочешь сдохнуть в первые же пять минут. И уж точно не на моих глазах.       Астрид попыталась что-то сказать, но он резко перебил ее.       — У меня для тебя есть куда более разумное предложение, — Аластор произнес это с легкой насмешкой, как будто делал одолжение. — Возвращайся. В мой особняк. Туда, откуда ты сбежала, решив, что этот жалкий отель — лучшее пристанище.       Он увидел вспышку изумления в ее опустошенных глазах и позволил себе короткий смешок.       «Эта надежда. Такая же быстрая, как и беспочвенная. Она уже рисует в воображении картины примирения. Как забавно».       — О, не обольщайся. Это не проявление заботы, а вопрос личного спокойствия. Если с тобой что-то случится, Рози устроит такую какофонию упреков, что ее ворчание будет звучать в моих ушах до скончания веков. А я, должен заметить, чрезвычайно ценю свой покой.       «А вот и проблеск осознания. Думала, я буду упрашивать? Нет, моя дорогая. Это чистой воды прагматизм».       Аластор посмотрел на нее сверху вниз, и его взгляд, холодный и оценивающий, на мгновение задержался на ее дрожащих руках.       — Но если ты так неистово хочешь покончить с собой… что ж, — его голос снова зазвучал с преувеличенной легкостью, — я не стану тебя останавливать. Кто я такой, чтобы лишать тебя этого права? Прошу лишь об одной малости: сделай это за пределами моего поля зрения. Мне претит вид бессмысленного самопожертвования.       Слова Аластора жгли, но не больнее, чем холодная правда, которую она наконец признала. Он был прав во всем. Она — пороховая бочка, неконтролируемая и опасная. Ее присутствие в предстоящей битве не станет помощью, а превратится в смертельный риск для всех, кто окажется рядом. Одна вспышка скверны, один провал в контроле — и она могла погубить не только себя, но и тех, кто пытался бы ее прикрыть. Она не хотела быть причиной чьей-то гибели. Гордыня, заставлявшая ее верить, что она может хоть чем-то помочь, рассыпалась в прах, оставив после лишь горькое отрезвляющее понимание собственной слабости.       Поздним вечером, когда коридоры отеля погрузились в сонную тишину, Астрид бесшумно собрала свои немногочисленные вещи. Их оказалось так мало, что все уместилось в одной руке. Она не хотела ни с кем прощаться и, словно молчаливый дезертир, собиралась просто исчезнуть. И хотя Энджел убеждал ее в обратном, девушка не могла отделаться от мысли, что ее уход все равно воспримут как предательство. А ведь она и вправду успела привязаться к этому безумному месту и его еще более безумным обитателям — именно это и делало побег таким мучительным.       Она уже почти достигла массивной входной двери, ее рука потянулась к тяжелой ручке, как вдруг у стойки бара послышался знакомый, томный голос.       — Все-таки уходишь, лисичка?       Обернувшись, она увидела Энджела. Он встал со стула и подошел к ней. На его лице играла привычная улыбка, но в глазах, казалось, не было особого удивления.       — Да, — тихо выдохнула она, опуская взгляд. — Я не думаю, что смогу вам помочь. Сделаю только хуже. Извините.       — Эй, детка, не извиняйся, — он махнул рукой. — Ни перед кем. Я же говорил — никаких обид. Каждый решает сам, где ему удобнее встречать конец света.       — Спасибо тебе, Энджел. И… пожалуйста, останься в живых.       Пауза затянулась на секунду, и тогда его лицо снова озарила широкая, беззаботная улыбка.       — О, не волнуйся об этом! — воскликнул он, размашисто махнув рукой. — Ты думаешь, я позволю какому-то пернатому засранцу лишить этот мир моего очарования? Да ни за что! Специально выживу, лапушка, ради тебя. Кто же еще будет слушать мои безумные истории за стойкой бара? Немногие могут выдержать мой треп и не сбежать через пять минут. Ты, знаешь ли, прекрасный собеседник.       Астрид почувствовала, как в горле застревает ком. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Ладно, не задерживаю, — Энджел махнул рукой, делая вид, что смахивает невидимую пылинку с плеча. — Держи хвост пистолетом. И если передумаешь… дверь этого отеля всегда будет для тебя открыта. Чарли, я уверен, будет только рада увидеть тебя здесь вновь.

***

      Здесь тишина была не отсутствием звука, а его противоположностью — тяжелой, осязаемой субстанцией. Не та зыбкая пауза отеля, что сквозит шепотом за стенами и дыханием далекой жизни. Нет, здесь она была окончательной. Вымороженная пустота, вдавливающаяся в барабанные перепонки густым воском, высасывающая звук до дна, до звона в собственных висках, заглушающего даже эхо сердца.       Астрид стояла посреди гостиной — той самой, с высокими потолками и безупречно расставленной мебелью, что казалась не жилым пространством, а музейной инсталляцией. Раньше, в свои первые дни и недели здесь, она жаждала этих моментов, когда Аластор исчезал, оставляя ее в одиночестве. Это была передышка, возможность выдохнуть без его присутствия. Теперь же эта пустота пожирала ее изнутри.       Она бы отдала что угодно, чтобы услышать сейчас этот режущий радио-смех. Чтобы он снова возник в дверном проеме, бросил в ее сторону очередную язвительную шпильку о ее виде или ее «трогательном упорстве». Любое слово, любая насмешка — лишь бы разорвать это гнетущее молчание, которое звенело в ушах набатом, напоминая о ее бегстве.       Отступничестве.       Новый день растворился в лихорадочном шествии по лабиринту коридоров. Это был не поиск, а ритуал самоистязания — бессмысленный крестовый поход по кругам Ада, который она выстроила себе сама. Пальцы скользили по ледяному полированному дереву, взгляд упирался в витражи, не находя в них собственного отражения. Запертый кабинет Аластора. Библиотека, пахнущая забвением. Кухня с бесконечным столом, за которым они никогда не ужинали вместе.       Покой был недостижим, а отвлечение — немыслимо. Ее мысли, как стая голодных воронов, снова и снова возвращались к отелю. Она представляла себе их — Энджела, отбивающегося с той своей бравадой, за которой прятался страх; Вэгги, пытающуюся всех организовать; Чарли, которая, несмотря ни на что, верила в лучшее. И Аластор… превративший бы этот хаос в сюрреалистичный спектакль, где кровь смешивали под аплодисменты.       «Что с ними сейчас? Готовятся? Ждут? А может, битва уже началась?» — мысль об этом вонзалась в висок ледяным шилом. Астрид зажимала уши ладонями, тщетно пытаясь заглушить немой набат битвы, грохот которой рождался в ее собственном мозгу. И оставалось лишь одно — ждать. Беспомощно и трусливо ждать вестей, которые могли оказаться похоронным звоном.       И весть пришла.       Глубокой ночью скрипнула массивная входная дверь — звук тонкий, словно щелчок капкана в гробовой тишине. Почти одновременно на прикроватной тумбочке завибрировал телефон. Одно короткое, настойчивое жужжание — сообщение.       Рука потянулась к устройству, пальцы судорожно скользнули по экрану. От Энджела.       «Эй, лапушка! Если ты еще не передумала и не бежишь к нам сломя голову, можешь выдохнуть. Шоу закончилось, занавес! Наш пернатый засранец Адам получил по самое не балуй. Драма, экшн, хэппи-энд (почти). Все в щепки! Мы тут все копошимся, как тараканы после дезинфекции. Чарли ревет, Вэгги считает убытки, Хаск что-то бормочет, все как обычно. В общем, вечеринка удалась! Так что спи спокойно в своей башне. Или не спи. Как знаешь. Целую в макушку!»       Она бегло перечитала текст, пока слова не сложились в картину — не целостную, но уже ясную. Облегчение нахлынуло тяжелой, почти одуряющей волной, размывая каменное напряжение в плечах. Но почти сразу же его сменило острое, неотступное любопытство, пробившееся сквозь усталость. Он вернулся. Сразу после победы. Почему?       Девушка отбросила телефон на смятую простыню. Ноги, будто живые, сами по себе уже несли ее по холодному паркету коридора. Она не думала, куда идет — тело, откликаясь на глухой сигнал, вело ее навстречу источнику того самого щелчка, что прозвучал в такт сообщению.       Она замерла наверху лестницы, вцепившись пальцами в резную балюстраду. Аластор стоял внизу, в раме приоткрытой двери, его силуэт вырезался на фоне тусклого, болезненного света с улицы. Он не просто вошел. Демон, казалось, втек в прихожую, как густой, ядовитый дым. Дверь с тихим щелчком закрылась за ним, и тьма снова сгустилась. Астрид лишь наблюдала, не дыша, на площадке лестницы, в нескольких метрах над ним — свидетель, зритель, часть этой новой, только что родившейся тишины.       Демон не посмотрел на нее. Не повернул головы. Не издал ни звука. Он просто двинулся вперед, к своей комнате, и каждый его шаг был отмерен, тяжел и неестественно тих. Аластор был центром сгустившейся тьмы, черной дырой, поглощающей скудный свет ночи. От него пышало. Не просто аурой опасности, а чем-то древним, тяжелым и яростным. Воздух вибрировал, становясь густым, и Астрид почувствовала, как ее легкие сжимаются, отказываясь работать. Казалось, сама жизнь вокруг него замирала, придавленная этим невыносимым гнетом. Ей чудилось, что если она сделает шаг, эта энергия схватит ее за горло и раздавит, как сухую травинку. Таким она его не видела никогда.       Он прошел мимо, абсолютно игнорируя ее присутствие, не удостоив даже взглядом. Его игнор был не тем привычным, насмешливым пренебрежением. Это было нечто большее — тотальное, абсолютное стирание ее из своего пространства, из своего восприятия. Аластор вошел в свою комнату, и дверь не захлопнулась, а будто втянулась за ним в темноту, оставшись приоткрытой на узкую, зловещую щель.       Астрид осталась стоять, дрожа от холода и чего-то другого, более глубокого — страха. Весь его вид, эта искажающая реальность аура кричали об одном: «Не подходи». Но под кожей щемило другое — знание, что что-то произошло. Что-то, что сломало даже его, Радио-демона, его безупречный, отточенный контроль.       Медленно, как лунатик, она подошла к его двери. Темное, полированное дерево было холодным под ее дрожащими кончиками пальцев. Астрид приложила ладонь к поверхности, словно пытаясь прочувствовать сквозь нее пульсацию той тьмы, что исходила изнутри. Не решаясь постучать, она просто смотрела на дверь, пытаясь просверлить ее взглядом, угадать, что творится за ней.       И затем, повинуясь импульсу, сильнее страха и рациональности, Астрид толкнула дверь и вошла внутрь.       Комната тонула в полутьме, освещенная лишь тусклым светом бра в углу. Аластор стоял спиной к ней, перед большим овальным зеркалом в раме. Его голова была бессильно опущена, а дыхание тяжелым, прерывистым, с хрипотцой, которая резала слух.       Астрид замерла на пороге, забыв, как дышать. Ее взгляд прилип к его отражению в зеркале.       Безупречный красный пиджак демона был не просто испачкан. Он был пропитан темной, почти черной кровью, которая широким, мокрым пятном расползалась по всей груди. Ткань местами была разорвана, обнажая под ней не просто рану, а нечто большее — изуродованную плоть, которая и не думала затягиваться. Его руки с такой силой впивались в край стола, что дерево под пальцами трещало, угрожая расколоться. То ли от невыносимой боли, то ли от сдерживаемой ярости, все его тело напряглось и мелко дрожало. От всей его фигуры исходила ужасающая энергетика — неконтролируемая, дикая, как у раненого зверя, угодившего в смертельную ловушку.       И тогда, в отражении, его опущенная голова резко дернулась вверх. Его глаза запылали яростным алым цветом. Он не обернулся, но его голос обрушился на нее, искаженный не статикой, а чистой, неконтролируемой яростью.       — Я не давал тебе разрешения входить. Убирайся. Сейчас же.       Но Астрид не сдвинулась с места. Ноги будто вросли в пол. Шок, ужас и что-то еще — щемящее, незнакомое чувство при виде его мучений — сковали ее. Она видела, как его спина еще больше напряглась, когда он понял, что она не уходит. Его отражение в зеркале исказилось гримасой чистого, ничем не сдерживаемого бешенства. Статичный треск превратился в непрерывный, яростный вой, от которого закладывало уши.       — Ты глуха, девочка? — прошипел Аластор. — Я даю тебе последний шанс. Уходи. Пока я не решил, что твое навязчивое присутствие — идеальный объект, на котором можно сорваться прямо сейчас.       Астрид сделала крошечный, неуверенный шаг вперед. Ее собственное дыхание стало поверхностным и частым.       — Ты… ты весь в крови, — прошептала она, и голос ее сорвался.       Его глаза сузились. Тень за его спиной, обычно послушная и четкая, забилась в конвульсиях, расплываясь по стенам бесформенными, угрожающими пятнами.       — Это не твоя забота, — отрезал он. — Никогда не была и не будет. Твое дело — бегать и прятаться. Так займись же им. Исчезни.       Она стояла, беззащитная и бледная, дрожащая от напора его ненависти, но — стояла. И в ее глазах, помимо страха, читалось что-то еще. Не упрек, не жалость. Понимание. Понимание того, что даже он, всемогущий Радио-демон, может быть сломлен. И это понимание, казалось, жгло его сильнее любого ангельского клинка.       Он резко шагнул к ней, преодолевая расстояние за мгновение. От него пахло гарью, железом и чем-то безвозвратно уничтоженным. Демон возвышался над ней, и его искаженная яростью тень поглотила ее полностью.       — Астрид.       Одно слово. Ее имя. Последнее предупреждение. Последний шанс для этой глупой девчонки спасти свою жалкую шкуру.       «Убеги, как и положено тебе. Дай мне остаться в моем Аду одному, глодать кости собственного унижения».       — Нет. Я не уйду.       Ее рука, будто не движимая собственным разумом, медленно поднялась, устремляясь к тому ужасному пятну на его груди. Она не думала о последствиях, Астрид видела только рану, которая не затягивалась, и того, кто стоял перед ней, сломленный и яростный.       Кончики ее пальцев едва коснулись пропитанной кровью ткани.       Это было подобно касанию к раскаленной плите. Аластор вздрогнул — не от боли, а от ярости, от этого несанкционированного вторжения в его пространство. Его рука, быстрая как молния, схватила ее за запястье, сжимая кости с такой силой, что у нее потемнело в глазах.       — Я сейчас вышвырну тебя за шкирку отсюда сам, если ты сию же секунду не исчезнешь, — прошипел он, и его радио-голос исказился в животном рычании.       «Отшатнись. Испарись».       Боль в запястье была адской, но Астрид подняла на него взгляд, в ее глазах не было и тени покорности.       — Замолчи! — неожиданно резко выкрикнула Астрид, и ее собственный голос перекрыл на мгновение его гнев. Ее пальцы свободной руки, не дрогнув, потянулись к пуговице его пиджака, самой верхней, у воротника.       — Не смей. Еще одно движение, и я сломаю тебе руку.       — Я хочу помочь, — твердо сказала Астрид.       Истеричный смех вырвался из его груди.       — Помочь? Мне? — он склонился еще ближе. — Ты не сможешь мне помочь. Это ангельская сталь, Астрид. Ты прекрасно знаешь, что ее нельзя исцелить. Это пустая трата времени и моего терпения, которое уже на исходе.       — Убери руку. Пожалуйста.       Он не двигался, сжимая ее запястье так, что пальцы немели. Его взгляд буравил ее, пытаясь сломить, заставить отступить. Но Астрид не отводила глаз. «Бесполезно. Давить на нее — все равно что пытаться сломать тень. Она не сломается. Не сейчас. И в ее упорстве… есть какая-то дьявольская логика. Позволить ей сделать это — не капитуляция. Нет. Это… тактическая пауза. Любопытство. Да. Мне просто любопытно, до чего дойдет ее глупость». Прошло несколько вечных секунд. И тогда его хватка ослабла. Он не отбросил ее руку, но разжал пальцы, позволяя ей высвободиться.       Не теряя ни мгновения, Астрид снова потянулась к его пиджаку. Вторая пуговица, третья. Пиджак расстегнулся, обнажив изодранную, залитую кровью рубашку под ним. Она не останавливалась. Ее пальцы, все еще решительные, нашли первую пуговицу на окровавленной рубашке.       «Она видит слабость, видит кровь, видит трещину в броне. Я должен был отбросить ее, стереть в порошок… а вместо этого позволяю этому настырному мотыльку копошиться в своей ране. Это безумие».       Демон наблюдал за ней с ледяным, невыносимым напряжением. Воздух сгущался, насыщенный его болью и ее упрямством.       Когда последняя пуговица на рубашке расстегнулась, и окровавленная ткань медленно разошлась, обнажая ужасную, пульсирующую рану на его груди, Аластор отвернулся, его взгляд утонул в тенях комнаты.       «Вот он, мой позор. Обнаженный, сияющий ангельской гнилью. И она — свидетель. Всегда она».       — Унизительно, — прошептал он.       «Не просто боль. Не просто рана. Унижение. Падение с пьедестала, который я сам и возвел. И она, эта жалкая грешница, вновь стала зрителем моего краха».       Это слово повисло в воздухе, обнажая всю глубину его падения. Он, Радио-демон, стоял перед ней, раненый и беспомощный, а она, та, кого он считал слабой и сломленной, видела его в таком состоянии. И в этом признании была мука, сравнимая лишь с болью от ангельской стали.       Астрид не стала ждать его разрешения или нового взрыва ярости. Ее ладони, всего несколько часов назад учившиеся залечивать ее собственные раны, мягко легли по обе стороны от ужасного повреждения на его груди. Аластор вздрогнул, но на этот раз не отшвырнул ее. Возможно, в нем не осталось сил, а возможно, его сокрушило любопытство — что может сделать это жалкое существо против власти небес? Она закрыла глаза, отбросив страх, отбросив все мысли.       В этот раз она была настороже. Прикосновение к демону всегда было дверью в его прошлое, и его самые яркие, болезненные воспоминания могли хлынуть на нее безудержным потоком. Но сейчас, фокусируясь на ране, она чувствовала, как может контролировать этот дар — или проклятие. Она сознательно сдерживала ту часть своего дара, что жаждала ускользнуть вглубь его сознания, чтобы красть образы и чувства. Нет. Сегодня она была лишь проводником для исцеления. Вся ее воля была направлена на сдерживание одной силы и направление другой.       От ее пальцев изошло слабое, едва заметное сияние, теплое и успокаивающее. Ее сила, та самая, что заживляла порезы на ее собственной коже, устремилась внутрь, не как агрессия, а как тихое, настойчивое предложение. Она не пыталась переписать реальность, навязанную ангельским клинком — это было выше ее понимания. Девушка лишь окутала рану, смягчила ее жгучие края, успокоила яростный сигнал боли, исходящий от нее.       Под ее ладонью кровь, сочившаяся из рваных краев раны, медленно начала сворачиваться, превращаясь в темную, плотную корку. Сама рана, ужасающая в своей глубине, чуть стянулась, будто невидимая рука аккуратно сблизила ее края. Она не исчезла — нет, ангельская сталь оставила свой шрам, не подвластный обычному исцелению, — но ее разрушительное влияние ослабло. Напряжение в теле Аластора, заставлявшее его мышцы вибрировать от сдерживаемой агонии, пошло на убыль. Его дыхание, прежде рваное и хриплое, выровнялось, стало глубже, хоть и не потеряло своей тяжести.       Астрид убрала руки, ее собственные пальцы слегка дрожали от напряжения и скверны.       — Я могу ослабить твою боль, но не забрать ее до конца, — тихо сказала она, и в ее голосе не было ни торжества, ни упрека. Это был простой, горький факт. И это касалось не только физической боли. Она говорила о той боли, о леденящем одиночестве, которое видела в его украденных воспоминаниях, о той пустоте, что он носил в себе куда дольше, чем любое ранение.       Взгляд Аластора скользнул по ее лицу, опустился вниз и задержался на ее запястье — на том самом, что он поранил ангельским клинком во время их последнего занятия. Из-под самодельного бинта, наскоро сделанного из обрывков ткани, проступало небольшое темное пятно. Ранка была крошечной, царапиной по сравнению с его раной, но она не заживала. Астрид даже не прикасалась к ней. Не пыталась излечить магией.       Медленно, почти нерешительно, он протянул руку и кончиками пальцев коснулся повязки на ее запястье. Прикосновение было легким, быстрым, и он тут же резко отдернул руку, отвернувшись, будто обжегся о саму возможность этого жеста.       — Глупая девчонка, — сказал демон. В его голосе не было прежней ярости, лишь усталое, сдавленное раздражение. — Ты могла просто попросить меня прекратить.       Астрид промолчала. Она поняла. Это не было ни извинением, ни благодарностью в чистом виде. Это было и то, и другое, завернутое в колючую оболочку его демонской гордыни. Признание того, что он зашел слишком далеко. И молчаливая благодарность за то, что она сейчас сделала для него.       Затем, собравшись с духом, она нарушила новое, хрупкое перемирие.       — Почему ты пришел сюда?       Аластор замер на мгновение, явно опешив от простоты и прямоты вопроса.       «Почему? Глупый, детский вопрос. Как «почему небо синее?» Почему потянуло к свету, когда тьма стала слишком густой? Почему выбрал именно этот порог, чтобы рухнуть? Не знаю. Не хочу знать».       — Если ты еще не забыла, это мой дом, — прозвучал автоматический, привычно-саркастичный ответ.       — Пришел в таком состоянии, — уточнила она, не отступая. — Для чего? Чтобы я увидела?       — Если мне память не изменяет, я пытался тебя выгнать отсюда. Довольно настойчиво, если ты не заметила.       — Но ты позволил мне увидеть, — продолжила Астрид. Ее голос был тихим, но твердым. — На тебя это не похоже. Черта с два ты будешь показывать себя в таком состоянии перед кем-то. Ты бы скорее истек кровью в одиночестве, чем позволил бы кому-то увидеть себя… сломленным.       «Эта жалкая девчонка… просто невыносима».       Его глаза сузились, в них вспыхнула знакомая искра раздражения, но за ней стояло нечто большее — усталое признание.       — Возможно, я просто недооценил твое упрямство. Или переоценил собственные силы, полагая, что смогу добраться до своей комнаты, не привлекая внимания юной дурочки, помешанной на самопожертвовании.       — Ты солгал бы мне, — тихо сказала Астрид. — Если бы не хотел, чтобы я увидела. Ты вошел так, чтобы я услышала. Стоял внизу, будто давая мне время спуститься.       — Ты хочешь сказать, что я жаждал твоей помощи? — он фыркнул, но звук вышел неестественным. — Ты слишком много о себе возомнила, Астрид.       — Нет, — покачала головой Астрид. — Но ты… сломлен. Так же, как и я тогда, после тренировки. И так же, как и я, ты не хотел быть в этом одиночестве. Даже если единственный, кто может быть рядом — это тот, кого ты презираешь.       «Молчи. Запри эти слова глубоко внутри, где никто не сможет до них дотянуться. Она сравнивает свою жалкую боль с моей? Она осмеливается ставить знак равенства?»       Он резко обернулся к ней лицом. Его выражение было нечитаемой маской, но в глазах бушевала буря — ярость, унижение и что-то еще, глубоко запрятанное, что отдавалось тихой, непризнанной болью.       — Ты заблуждаешься. Ты ищешь смысл в чужих поступках, чтобы оправдать собственное присутствие здесь. Жаждешь найти в моей слабости подтверждение своей необходимости. Это трогательно. И ошибочно. Я позволил этому случиться лишь потому, что твоя настырность в тот момент раздражала меня меньше, чем перспектива вышвырнуть тебя и слушать потом твой вой за дверью. Я не ищу спасения в глазах того, кого считаю слабым.       — Говоришь так, будто пытаешься убедить не меня, а самого себя. Врать самому себе — самая горькая ложь, Аластор. И ты только что солгал в очередной раз.       «Ее наглость не знает границ. Она бьет точно в цель, в самое ядро, и прикрывается этой маской спокойствия. Я должен раздавить это. Сейчас же».       — Хватит. Наш маленький сеанс психоанализа окончен. Ты получила то, зачем пришла — удовлетворение от того, что увидела Радио-демона в минуту «слабости» и даже сумела приложить к этому свои дрожащие ручонки. Сыграла в милосердную спасительницу? Поздравляю, ты преуспела. Теперь можешь идти и лелеять эту победу в своем убогом уголке.       — Я не играю, Аластор, — ее голос прозвучал устало, но без вызова. Он был плоским, как поверхность воды в безветренный день. — И не ищу победы. Я просто… не могу иначе. Даже если объект моего сострадания — ядовитая змея, которая ужалит меня за эту попытку.       — Наивное милосердие. Оно тебя когда-нибудь добьет, дорогая.       — Может быть, — Астрид не стала спорить. — Но сегодня я использовала его так, как посчитала нужным.       Она медленно опустилась на ближайший стул, будто кости ее внезапно стали свинцовыми. Скверна на спине тихо пульсировала, напоминая о себе усталым, ровным жжением — отзвуком недавнего исцеления.       — Ты говоришь, что презираешь слабость. Но что сильного в том, чтобы истекать кровью в одиночестве, отвергая даже ту кроху помощи, что тебе предлагают? Разве истинная сила не в том, чтобы использовать любые доступные инструменты, даже самые несовершенные? Да, я слаба. Да, я сломана. Но в данный момент мое «ничтожное» умение смягчило твою боль. Ты сам это признал, назвав это «унизительным». Почему бы просто не принять это как факт и не двигаться дальше?       — Ты задаешь слишком много вопросов, — наконец произнес он, и в его голосе не было прежней язвительности. Была лишь тяжесть, тысячелетняя усталость. — И строишь теории, основанные на твоем ограниченном человеческом восприятии. Ты не понимаешь природы существ, подобных мне.       — Возможно, — согласилась Астрид. — Но я понимаю боль. И одиночество. И то, как они искривляют реальность, заставляя видеть врага в каждом, кто приближается.       Она посмотрела на свою дрожащую руку, на темное пятно под повязкой.       — Ты сказал, что я могла просто попросить тебя остановиться. На тренировке. Но я не могла. Так же, как и ты не мог попросить о помощи сейчас. Мы оба заперты в своих ловушках. Только моя — вот здесь, — она провела рукой по шее, — а твоя — там, — ее взгляд указал на его грудь.       Комната снова погрузилась в тишину. Но это была уже не та гнетущая, враждебная тишина, что была прежде. Это было уставшее, хрупкое затишье после бури. Два сломленных существа в полумраке, каждое — со своей незаживающей раной.       Аластор медленно, с видимым усилием стянул с себя испорченный пиджак. Он бросил его в темный угол, где тот слился с тенями. Его движения были лишены привычной театральности, они были функциональны и медлительны.       — Ты должна уйти, — это была констатация факта. Констатация предела — его предела.       Она поднялась с места, чувствуя, как ноют все мышцы, и направилась к двери. Рука легла на холодную ручку. Она сделала то, что могла. Больше ничего не оставалось.       — Боль может вернуться через несколько часов, — сказала девушка тихо, ее голос был хриплым от напряжения. — Если захочешь, я могу снова ее ослабить.       «Предлагает помощь. Даже сейчас. После всего. Эта настойчивость…»       Демон не ответил, его фигура в полумраке была неподвижна и молчалива. Но тут его голос, вновь обретший оттенок привычной язвительности, остановил ее.       — Астрид.       «Зачем я ее зову? Чтобы закончить колкостью? Чтобы восстановить дистанцию? Да. Именно так».       Она замерла на пороге.       — В следующий раз, когда вознамеришься сыграть в спасительницу… — он сделал небольшую, театральную паузу, — хотя бы убедись, что твои собственные бинты не протекают. А то видок у тебя, скажем так, все еще плачевный.       «Вот. Снова маска на месте. Так правильно. Так безопасно».       Девушка лишь кивнула, вышла в коридор и тихо прикрыла за собой дверь, оставив Аластора наедине с его болью и его демонами. Но на этот раз в груди у нее не было тяжести безысходности. Была лишь тихая, странная уверенность, что в этой бесконечной войне между ними только что произошло перемирие. Хрупкое, колючее и молчаливое, но — перемирие.       «Глупая, упрямая, проницательная девка. Она видит слишком много. И от этого ее присутствие становится еще опаснее. Но… пока она здесь, тишина становится чуть менее невыносимой».