Глава 11. Пропасть, в которой двое

      Демон наблюдал за тем, как дверь за ней закрылась, и в воздухе повисло тихое эхо от ее последних, намеренно отравленных слов. Ядовитый финал, который она умудрилась прицепить к своему бесславному отступлению.       «Эта девчонка. Эта жалкая, ничтожная мушка… Она продолжала играть с огнем, даже когда ее уже обожгли до черноты. Вся эта история — идеальное тому доказательство. Она рыла себе могилу, используя ту самую скверну, что получила из этой проклятой книги. Вообразила, что, копаясь в моем прошлом, обретает власть, оружие. Какое заблуждение!»       Он видел, как ее одержимость его тайнами разъедала ее рассудок. И он ждал. Терпеливо. Когда украденное знание обратится против нее, поранит, искалечит. Когда пламя ее собственного любопытства и наглости опалит ее. Да хоть бы сожрало целиком! О, как бы он был этому рад! Как бы ликовал, увидев, как Астрид сгорает заживо в аду, который сама для себя и разожгла! Аластор был намерен поставить ее на место, втолкнуть обратно в ту грязь, из которой она выползла, и он это сделал. С помощью сделки. И в этом был свой извращенный эстетизм: заставить ее самой надеть на себя ошейник, слышать щелчок замка и при этом благодарить палача.       Но, о, как же ядовитый напиток судьбы всегда подмешивает в его чашу победы каплю дегтя! Если бы не Рози… Если бы эта девчонка с ее никчемной душонкой не была под ее защитой, если бы ее наглое рытье в его прошлом не начало представлять собой скрытую, но вполне реальную угрозу его репутации, его статусу, всему, что он так кропотливо выстраивал все эти долгие годы, он бы давно придушил ее собственными руками. Избавился бы от нее с той жестокостью, на которую только он способен.       Но судьба, казалось, нарочно шла против его воли. Вместо того чтобы отдать ему эту игрушку на растерзание, Рози просила его. Просила стать для Астрид наставником. Наставником! В этом слове заключался целый универсум унижения. Это означало не просто «не тронь». Это означало «направляй», «обучай», «пестуй» ту самую угрозу, что посмела копаться в его прошлом. Это был не просто плевок в лицо. Это был полновесный удар, призванный напомнить ему о его месте. Рози словно смеялась над ним, и этот смех он слышал в тишине своих апартаментов — высокий, колокольный, пронизывающий череп насквозь. Решила вновь ткнуть его носом в собственное, столь тщательно скрываемое, унизительное положение. Мол, «Вот, щенок, тебе новая игрушка. Не сломай. И знай свое место — ты не хозяин, а дрессированная собака, которая выполняет команды».       «Вот оно. Вот твое наказание, Аластор! Награда за десятки лет верной, пусть и вынужденной, службы! Не расширение влияния, не новые возможности, а роль няньки для грешницы, чье единственное умение — совать свой нос куда не следует! Ха-ха-ха! ХА-ХА-ХА-ХА!..»       Его смех прорвался наружу, отдаваясь эхом в стерильной тишине его комнаты. Глаза горели холодным, нечеловеческим огнем, отражаясь в полированной поверхности стола, где еще недавно лежал тот самый кинжал. Он сдержал ярость, превратив ее в ледяное презрение. Он выиграл этот раунд, заставив Астрид склонить голову. Но война была далека от завершения. И если Рози решила сделать его наставником для этой падшей овечки… что ж, он покажет им обеим, каковы на самом деле его методы обучения.       Он научит Астрид страху. Такому глубокому и всепоглощающему, что ее собственная скверна покажется ей детской забавой. Демон научит ее тому, что каждое полученное знание имеет свою цену, и за копание в его прошлом она заплатит таким будущим, что будет с тоской вспоминать свои кошмары.

***

      Прошли недели. Недели, в течение которых Астрид не знала покоя после того вечера. Она почти не выходила из комнаты, продолжая сидеть в оцепенении, словно раненый зверь, зализывающий унижение. Питалась крохами, приносимыми Вэгги, и часами лежала впотьмах, вслушиваясь в тишину. Формально она соблюдала условия: не пыталась силой проникнуть в его мысли, не произносила вслух то, что узнала о его договоре с Рози. Она все еще была жива. Демон не убил ее. Но это облегчение стало выветриваться со временем, уступая место отрицанию.       Она не могла, не хотела мириться с произошедшим. Мысль о том, что она добровольно надела на себя ошейник, стала для нее ядом, разъедающим последние остатки самоуважения. Та Астрид, что отчаянно ринулась в атаку с ангельским клинком, была жалкой, но свободной в своем безумии. Нынешняя же оказалась в капкане, щелкнувшем с тихим, издевательским звуком ее же собственного согласия.       Иногда, в моменты особенно яростного внутреннего протеста, Астрид чувствовала едва уловимое, глубокое подкожное пульсирование в ладони. Не боль, а скорее… напоминание. Тихий, физический гул, будто кто-то вдали проверял связь. Это ощущение сводило ее с ума больше, чем любая боль. Оно было доказательством связи, которую она так отчаянно хотела разорвать. И каждый раз, едва ее сознание делало робкую попытку потянуться в ту сторону, ее пронзала ледяная игла — предупреждение. Сделка. Нарушишь — умрешь.       Но чем сильнее она пыталась заглушить в себе этот импульс, тем навязчивее становилась мысль: а в чем, собственно, подвох?       Он, всемогущий и безжалостный Радио-демон, предложил сделку, вместо того, чтобы прикончить ее на месте. Аластор, для которого смерть врага — так окончательна и безынтересна, предпочел оставить ее в живых. Почему? Его собственные слова в тот вечер казались ей правдоподобными: трофей, доказательство власти, наслаждение ее унижением. Но теперь, в холодном свете одиночества, эти объяснения казались слишком простыми, слишком… человечными. «Забудь дорогу в мои мысли и молчи». И все? Никаких скрытых мотивов, никаких мелких демонических шрифтов в невидимых приложениях? Так не бывает. В его словах, в самом жесте рукопожатия, должна была таиться ловушка, которую она, ослепленная страхом, не разглядела. Для такого существа, как он, должна быть причина глубже. Что-то, чего она не знала.       Астрид проводила ночи, сидя на кровати с коленями, подтянутыми к подбородку, и вгрызалась в память, пытаясь восстановить тот момент до мельчайших деталей. Она перебирала каждую его фразу, ища двусмысленность, искажая их, выворачивая наизнанку в надежде найти зацепку. И чем больше она думала, тем больше сделка расползалась в ее сознании, становясь абсурдной и зыбкой. И главный вопрос, который не давал ей покоя: что будет, если она все-таки попытается? Если ее разум, уже знавший дорогу, снова рванется в лабиринты его памяти? Это мгновенно разорвет сделку? И тогда… тогда он ее убьет? Это было логично.       Но что, если это был блеф? Огромный, грандиозный блеф, рассчитанный на ее трусость и неспособность к такому риску? А что, если ему пришлось заставить ее принять его условия? Но почему? Может, он не мог ее убить? Но она тут же отбрасывала эту мысль. Это была опасная иллюзия, порожденная отчаянием. Аластор был могуществен. Она чувствовала это каждой фиброй своего существа. Его сила была реальной, угроза — смертельной. Поверить в его слабость значило обмануть себя и подписать себе смертный приговор.       Неведение сводило ее с ума. Астрид точно не знала какой-то ключевой детали, которая перевернула бы все с ног на голову. Она чувствовала себя слепцом, который бредет по краю пропасти, не зная, где именно находится обрыв.       По ночам ей снилось, что она снова стоит на пороге его комнаты с кинжалом в руке. Иногда она наносила удар, и он падал, а его улыбка таяла, как воск. Снилось, что она рвет какой-то пергамент, и цепи с грохотом падают с ее рук. Но едва она обретала свободу во сне, как из тьмы возникал Аластор и без единого слова протягивал ей руку для нового рукопожатия. И ее собственная рука, предательски послушная, тянулась к нему, чтобы вновь надеть оковы. В одном из снов демон не преследовал ее, а стоял неподвижно, наблюдая, как она сама, своими руками, наматывает на себя невидимые нити, петляющие по всему отелю, затягиваясь в мертвый узел у нее на шее. А она, беспомощная и немая, не могла даже крикнуть. Иногда он ловил ее руку, но вместо того чтобы оттолкнуть, притягивал ближе и шептал на ухо: «Ты права. Это была ложь. Но теперь ты нарушила сделку, и я свободен делать с тобой все, что пожелаю».       Напряжение росло. Астрид почти не ела, не спала, отчего под глазами залегли фиолетовые тени. Она ловила на себе взгляды других обитателей отеля. Энджел как-то попытался подойти с шуткой, но, увидев ее лихорадочный, отсутствующий взгляд, отступил, пожав плечами. Чарли смотрела с тревогой и участием, но Астрид избегала ее, как и всех остальных.       Девушка стала одержима новой идеей — найти брешь, подвох. И пока она не разорвет эту чертову сделку, она не успокоится.       В один из дней, когда тишина начала отдаваться звоном в ушах, а дрожь в руках стала слишком назойливой, Астрид с силой оттолкнулась от кровати. Ей нужно было выйти. Куда угодно. Лишь бы сменить эту тюремную атмосферу на что-то другое, даже если этим «другим» был адский пейзаж за стенами отеля.       Она бесцельно брела по знакомым, насколько это было возможно, улицам, инстинктивно избегая темных переулков и мест, где сгущались тени, сулящие неприятности. Ее шаги были бессознательными, а взгляд устремлен внутрь себя. Она не видела причудливых и пугающих деталей города, не слышала доносящихся криков и смеха.       Погруженная в себя, Астрид не заметила, как быстро добралась до городка каннибалов. Девушка автоматически опустилась на свободную скамью в небольшом сквере, ее сознание наконец вынырнуло из пучины. Она огляделась. Кругом были демоны определенного типа — с длинными конечностями, голодными глазами и слишком острыми зубами. Поначалу она не осознала опасности, просто сидела, наблюдая, как мимо проходят существа, бросающие на нее оценивающие, жадные взгляды. Пара демонов, притормозив неподалеку, уже несколько минут не сводила с нее глаз, перешептываясь и облизываясь. Обычная ее реакция — съежиться или уйти — не сработала. Вместо этого по спине пробежала волна жара. Чувство раздражения, копившееся неделями, прорвалось наружу, затопив ее. Она просто не вынесла этих глаз.       Астрид медленно повернула голову и посмотрела прямо на них. Ее губы растянулись в оскале, обнажив заострившиеся клыки, а в глубине глаз вспыхнули алые огоньки. Ее рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, а затем, почти безотчетно, она рванула ее в сторону. В тот же миг скверна на ее шее обожгла кожу. Сжав губы от боли, Астрид увидела, как растущие рядом пышные кусты с алыми розами вспыхнули с тихим шелестящим звуком. Яркое пламя поглотило их, не оставив ничего, кроме кучки пепла, развеваемой ветерком. Жара почти не ощущалась — весь огонь, сконцентрированный и уничтожающий, ушел в растения. Но главный эффект был налицо: взгляды парочки мгновенно сменились на испуганные. Демоны поспешно ретировались.       «Просто оставьте меня в покое», — прошипела она себе под нос, глядя на их спины. Затем напряжение схлынуло, сменившись новой волной отчаяния. Она склонила голову и вцепилась пальцами в волосы, сжимая их так, что кожа на лбу натянулась. Она не пыталась их запугать. Просто… не могла больше терпеть.       Тень накрыла Астрид внезапно, перечеркнув солнечный свет и погрузив мир в полумрак. Она даже не услышала приближения — настолько была поглощена водоворотом собственных мыслей, горьких и безысходных.       — Дорогая, не обязательно было сжигать мои розы, если они тебе не по вкусу, — знакомый женский голос прозвучал прямо над ухом.       Астрид резко выпрямилась, как по команде. Перед ней стояла Рози, одетая в свое неизменно элегантное платье, с легкой, безмятежной улыбкой на губах. Ее взгляд скользнул с лица девушки на дымящийся пепел, и она тихо усмехнулась.       — Простите. Я не хотела, — прошептала Астрид, чувствуя, как по щекам разливается румянец.       Рози грациозным движением, сметая невидимую пыль, опустилась на скамью рядом.       — Что привело тебя сюда, Астрид? — она склонила голову набок, словно разглядывая редкую бабочку. — Решила навестить тетушку Рози? Или… у тебя что-то случилось?       — Просто неудачный день, не более, — отмахнулась Астрид, натягивая на лицо кривую, ничего не выражающую улыбку.       Рози не стала настаивать на подробности. Она мягко перевела взгляд на пространство перед ними и спросила: «Как твои успехи в управлении силами?»       Вопрос вонзился, как игла. Астрид почувствовала, как сжимается желудок.       — У нас с Аластором пока что… перерыв, — сказала девушка, и, только произнеся это вслух, с горечью осознала всю глубину своего провала. После заключения сделки она не только не приблизилась к разгадке его тайн, но и забросила единственную видимую цель — обучение. Астрид была так поглощена копанием в собственных мыслях, что даже не пересекалась с ним все это время. Она добровольно надела ошейник и предпочла грызть саму цепь в бессильной ярости, отбросив тренировки в дальний ящик.       — Неужели Аластор так сильно боится тебя переутомить, деточка? — она рассмеялась, подмигнув. — А я-то думала, что он от тебя не отходит и вы занимаетесь до изнеможения. Он, должно быть, прислушался к моим советам. Я же просила его позаботиться о тебе, чтобы с тобой ничего не случилось.       «Позаботиться. Ничего не случилось».       В голове у Астрид будто щелкнул выключатель, и мрак безысходности вдруг пронзила ослепительная молния озарения.       — Ничего не случилось? — спросила Астрид, впившись в нее горящими глазами от бурлящих эмоций внутри. Сердце заколотилось в груди не от страха, а от предвкушения охотника, нашедшего след.       «Если это правда, если Рози действительно наложила на него какие-то ограничения… Тогда все его действия, вся эта хитрая игра, вся сделка — не более чем блеф».       — Ну конечно! — Рози махнула рукой, все так же беззаботно. — Я же сказала ему, чтобы он не смел причинять тебе вред. Я знаю его слишком хорошо, этого старомодного льстеца. Без моего присмотра он может и перестараться в своем… рвении.       «Не причинять тебе вред».       Вот он. Тот самый фундамент, на котором он выстроил свою ложь. Он не убил ее тогда не потому, что не мог. Аластор вывернул ситуацию так, что остался в выигрыше, заставив ее поверить, что у нее нет выбора, что она обязана принять его условия, чтобы выжить. А на самом деле он просто не смел ее тронуть. Демон обвел ее вокруг пальца, сыграв на ее страхе, и она, как дура, повелась.       Подавив дрожь в ногах, Астрид заставила свои губы растянуться в улыбке. Ее собственная шутка прозвучала обдуманно, как разведка перед боем: «Да, было бы забавно, если бы он довел меня до смерти на наших занятиях».       Девушка вложила в эти слова весь свой страх и всю надежду, пытаясь вытянуть окончательное подтверждение. Она должна была быть на сто процентов уверена: ее жизнь находится под защитой Рози, и Аластор не может ее уничтожить, даже если она разорвет эту дурацкую сделку.       — Ох, не драматизируй, милая, — Рози снова рассмеялась, услышав ее слова. — Без моего ведома он никогда не посмеет сделать ничего подобного. Можешь быть совершенно спокойна. Наш дорогой Аластор тебя и пальцем никогда не тронет.       И все окончательно встало на свои места. Его «великодушное» обещание не убивать ее было не уступкой, а жестокой насмешкой. Он и не собирался этого делать, потому что Рози уже взяла с него железное обещание. Вся его власть над ней была иллюзией, фантомом, который он мастерски поддерживал. И она, Астрид, позволила этому фантому управлять своей жизнью.       Внутри все закипало, но уже не от бессилия, а от ликования. Губы расползлись в довольной ухмылке. О, боги! Да она еле сдерживала себя, чтобы не захохотать прямо в лицо Рози, этой невольной спасительнице в шелках и кружевах.       «Он даже не удосужился перестраховаться? Понадеялся, что Рози эту тему не затронет? Или, быть может, был так свято уверен, что такая ничтожная тварь, как я, не посмеет даже думать о том, чтобы разорвать нашу сделку? Какое великодушие гарантировать мне жизнь! Какая царская милость! А на деле? На деле это была не милость, а ошейник, который он надел на меня, притворяясь, что держит поводок. Он не мог меня убить. Не смел. У него были связаны руки железным обещанием, данным ей».       Аластор натянул на свою беспомощность маску абсолютной власти, и она, Астрид, купилась на этот дешевый фокус. А эта сделка была просто бутафорией, иллюзией, которую она могла запросто теперь разорвать, не думая о последствиях.       «Слышишь это, Аластор? Ни-ког-да. Без ее ведома ты никогда не посмеешь тронуть меня!»       — Просто прекрасно, — голос Астрид прозвучал медленно и язвительно, каждый слог наливался холодным, обретенным знанием. Она поднялась со скамьи, и в ее движениях не осталось и следа прежней скованности. Плечи расправились, подбородок приподнялся.       Теперь игра пойдет по совершенно новым правилам. По ее правилам.       Возвращение в отель «Хазбин» ощущалось не как возвращение в тюрьму, а как триумфальное шествие. Астрид шла по коридорам с непривычно легкой походкой, на ее губах играла беззаботная, почти дерзкая улыбка, которой не было видно неделями. Она кивнула Чарли, которая с удивлением и надеждой наблюдала за ее преображением, и даже бросила мимолетное «Приветик!» Энджелу, от чего тот замер с приподнятой бровью. Девушка упивалась одной-единственной, пламенной мыслью: скоро, очень скоро эта проклятая сделка будет разорвана. И сделает это она. Своими руками. Вернее, одним прикосновением.       И она даже не станет бросаться на него, как изголодавшаяся собака на кость. Нет, это было бы слишком просто, слишком скучно. Она подойдет к нему с улыбкой, с язвительной вежливостью. А потом пусть демон почувствует себя так же паршиво, как она все эти недели — обманутым, униженным, пойманным в ловушку собственного высокомерия. Она поиздевается над ним, как он над ней, и лишь потом, в самый пик его раздражения или недоумения, нанесет решающий удар. Она дотронется до него и вырвет из его памяти еще один кусок, наслаждаясь тем, как магические цепи их договора рассыпаются в прах, а он ничего не сможет с этим поделать.       Мысль о его бессильной ярости заставляла ее сердце биться в экстазе.       Не заходя в свою комнату, Астрид направилась на кухню. Сварила два кофе — крепкий, черный, именно такой, какой, как она заметила, он предпочитал. Чашки в ее руках не дрожали. Напротив, ее пальцы обхватили их с уверенностью. Оружие гостеприимства, призванное усыпить бдительность и подчеркнуть всю грандиозность ее издевки.       Она подошла к его двери. Не с робким стуком загнанной мышки, а с твердым, уверенным постукиванием, которое говорило: «Я здесь, и я не прошу, а настаиваю на своем визите».       Несколько секунд тишины, и дверь бесшумно отворилась. На пороге стоял Аластор. Его неподвижная поза, его неизменная улыбка — все было как всегда. Но теперь Астрид видела за этим не всесильного монстра, а хитрого пса, тявкающего из-за забора, через который он перепрыгнуть не может.       — Астрид, — произнес он, и в его голосе прозвучала легкая, привычная насмешка. — Каким ветром тебя занесло ко мне? Уж не показалось ли тебе, что перерыв в наших… занятиях затянулся?       — Ветер перемен, дорогой Аластор. Или, если угодно, сквозняк скуки, — сказала она, сияя улыбкой, настолько же яркой, насколько и безжизненной. Она плавно проскользнула в комнату мимо него, не дожидаясь приглашения, и поставила одну из чашек на его стол, рядом с тем местом, где когда-то лежал кинжал. — Решила, что пора внести разнообразие в твой, должно быть, расписанный по минутам график. Принесла кофе. Не отравлен, уверяю.       Он медленно закрыл дверь, и его пальцы на мгновение задержались на ручке. Повернувшись, Аластор стал изучать ее с холодным, аналитическим интересом, словно разглядывал новый, неожиданный вирус под микроскопом. Астрид, чувствуя его взгляд на себе, намеренно медленно сделала глоток из своей чашки, наслаждаясь его молчаливым недоумением.       — Как трогательно ты заботишься о моем комфорте. Не ожидал от тебя такой… внезапной общительности, — заметил он, приближаясь к столу, но не притрагиваясь к предложенному напитку. Его глаза скользнули от ее лица к чашке и обратно, выстраивая логическую цепь.       — А чего ждать от «жалкой, ничтожной мушки», верно? — парировала Астрид, с вызывающей грацией усаживаясь на край стола. Она скрестила ноги, и в ее глазах, холодных и насмешливых, заплясали огоньки. — Но мушки, мой дорогой, бывают на удивление пронырливыми. Они просачиваются в щели, видят то, что прячут, и порой разносят заразу в самые стерильные помещения.       — Я бы посоветовал тебе быть осторожнее в своих аналогиях, Астрид, — его голос потерял оттенок насмешки и стал плоским, металлическим. — Или ты хочешь сказать, что наш скромный договор тебя чем-то не устраивает?       — Ах, да! Наша сделка! — воскликнула она, притворно хлопнув себя по лбу. — Та самая, что гарантирует мне безопасность, пока я не лезу в твои мысли и не болтаю о твоих секретиках. Как трогательно с твоей стороны… гарантировать мне жизнь.       Аластор медленно обошел стол, его пальцы легли на спинку кресла, но он не садился.       — Ну что ж, — наконец произнес он, и его голос, лишенный привычной радио-статики, прозвучал особенно зловеще. — Похоже, наше время врозь пошло тебе на пользу. Ты обрела… иллюзию уверенности. Или это просто головокружение от неверно рассчитанного рывка в пропасть? Но ты все же не ответила на мой вопрос, дорогая лисичка. Что привело тебя сюда? Неужели лишь желание разделить со мной кофе и обменяться язвительными любезностями? После недель затворничества и взгляда загнанной лани, у тебя произошло такое внезапное преображение. Не находишь, что это выглядит… отчаянно?       — О, знаешь, после недель, проведенных в размышлениях, я начала скучать по твоему остроумию! Отчаяние — удел тех, у кого нет выбора, — сказала Астрид, небрежно вращая свою чашку. — А у меня он есть и был всегда.       — Неужели? И какой же это выбор, позволь полюбопытствовать? Сидеть на моем столе и строить из себя кошку, у которой, увы, во рту не канарейка, а лишь горсть перьев?       — Что ты, нет! Он куда более фундаментальный, — она наклонилась к нему, и ее глаза сверкнули алым в полумраке комнаты, словно у настоящего хищника. — Выбор — верить ли в твою тщательно сконструированную легенду о всемогущем хищнике… или же признать, что у любого хищника, даже самого грозного, есть поводок. И держит его тот, кто сильнее.       Улыбка Аластора на миг застыла, превратившись в неподвижную, деревянную маску. Статика вокруг него завизжала, вырвавшись на свободу, и воздух наполнился запахом озона.       — Ты начала нести околесицу, дорогуша, — прошипел он. — Это скучно и опасно. Предлагаю перейти к сути, прежде чем мое терпение, о котором ты, кажется, наслышана, окончательно испарится. В последний раз спрашиваю, Астрид. Вежливо. Зачем ты пришла ко мне? Какова твоя цель?       Астрид поставила чашку на стол с легким, но отчетливым стуком, прервав радио-вой. Она встретила его взгляд без тени страха, ее глаза сияли холодным, почти безумным весельем, рожденным не отвагой, но ясным расчетом.       — Цель? — она рассмеялась коротко и дерзко. — Развеять скуку! Ты же сам проповедуешь, что простая расправа — «так окончательно и безынтересно». Я просто взяла на вооружение твою же философию. Сидеть в четырех стенах, прячась от собственной тени, стало до смешного банально. Решила, что наблюдать, как твое вечное, застывшее в улыбке лицо на миг искажается недоумением, будет куда увлекательнее. И знаешь что? Результат превзошел ожидания. Твоя реакция стоила всех этих недель вынужденного затворничества.       Она спрыгнула со стола и подошла к Аластору, вторгаясь в его личное пространство. Остановилась в шаге от него, подняв подбородок.       — Слушай, а покажи мне что-нибудь… интересное. Какую-нибудь безделушку из своего прошлого. Какую-нибудь маленькую, незначительную сценку. Ту, что не жалко, — она дразнила его самой сутью их договора.       — Я бы на твоем месте не проверял предел моей снисходительности, — его голос был тихим шепотом, из которого ушла вся жизнь, осталась лишь голая, смертельная угроза. Но Астрид видела — видела крошечную искру неуверенности в его взгляде, которую он тут же погасил. — Твое поведение отдает истерикой. Словно ты на что-то надеешься. А наша беседа только что перестала меня забавлять.       — Значит, отказываешься, да? Как предсказуемо. Что ж, тогда мне остается лишь поблагодарить тебя.       — Поблагодарить? — в его голосе впервые прозвучало неподдельное недоумение.       — За ту бесценную гарантию безопасности, что ты мне предоставил. Быть под защитой такого могущественного демона… это так воодушевляет! Особенно когда понимаешь, что эта защита — не твоя прихоть, а чье-то железное условие. Спасибо, что не можешь меня тронуть.       И прежде чем он успел что-то ответить, Астрид коснулась его руки, сжав пальцами запястье, и мысленно сказала: «Покажи мне свой первый грех, Аластор».       Комната распалась на молекулы, и ее сознание втянуло в черную дыру памяти, вонзившуюся прямо в зрачки демона.       На этот раз Астрид оказалась в его теле, а не наблюдала за всем со стороны. Воздух был насыщенным, пах дымом сигар, дешевым виски и речной сыростью. Она почувствовала натруженную усталость в мышцах после долгого рабочего дня и приятную тяжесть в кармане от только что полученного заработка. Аластор шел по мостовой, вымощенной булыжником, его шаги были упругими, полными цели. В кармане пальто лежала маленькая коробка с духами. Аластор вынул ее, взглянул на записку, на которой коротко было написано, что они для матери, и, улыбнувшись, припрятал ее обратно. Это была скромная роскошь, которую он наконец-то мог себе позволить. Аластор мечтал увидеть, как засветятся ее уставшие глаза.       Молодой человек зашел в обычный бар — не шикарное заведение, но приличное место, где собирались такие же, как он, белые воротнички, чтобы пропустить по стаканчику после работы. Шум голосов, джаз из граммофона, стук бильярдных шаров. Он пристроился у стойки, заказал виски, наслаждаясь моментом покоя. И вот тогда, сквозь общий гул, пробился хриплый, нарочито громкий голос от ближайшего столика:       «Да эта Элоиза, та, что в кафешке работает? Да она любому за пару долларов юбку поднимает. Я сам знаю. Ее пацан, тот, что на радио лопочет, он думает, что он наконец выбился в люди? Ха! Он сын шлюхи, и сам такой же, гнилье нищее».       Слова повисли в воздухе, раскаленные и грязные. Астрид, слившаяся с сознанием Аластора, ощутила, как его тело мгновенно окаменело. Приятная усталость испарилась, сменившись ледяным, абсолютным штилем внутри. Он не обернулся. Не подал вида. Аластор медленно допил свой виски, поставил стакан на стойку с тихим, точным щелчком. Достал из кармана монету и положил ее рядом. Каждое движение было выверенным, лишенным суеты. Но внутри, под этим ледяным покровом, что-то щелкнуло. Не ярость, не бешенство — нечто гораздо более глубокое и страшное. Щелкнул замок, открывший дверь в иную реальность.       Он вышел из бара, но не пошел домой. Аластор стал тенью, слился с кирпичной стеной напротив, его глаза, обычно такие оживленные за камерой, теперь были глазами хищника. Он ждал. Видел, как тот мужчина, крупный, краснолицый, с наглой ухмылкой, вывалился из бара в компании приятелей, пошатываясь и громко смеясь. Слышал, как они перебрасывались похабными шутками, снова упоминая его мать. Аластор выжидал, пока группа разойдется, а его цель, насвистывая, побредет в сторону пустынных улиц.       Аластор шел за ним бесшумно, его оксфорды не издавали ни звука на влажном асфальте. В его руке была монтировка — тяжелый, холодный кусок стали, который он подобрал у груды стройматериалов. Мужчина свернул в темный переулок, пахнущий гниющими овощами, и тут Аластор настиг его. И тут девушку мигом выбросило из тела Аластора, и она стала просто наблюдателем.       Это не была драка. Это был ритуал.       Первым ударом он сбил его с ног. Мужчина ахнул от неожиданности и боли, пытаясь что-то крикнуть, но второй удар, обрушившийся на ребра, вырвал из его глотки лишь хрип. Аластор не произнес ни слова. Его лицо было спокойно, почти сосредоточено. Только глаза горели тем самым холодным, нечеловеческим огнем, который Астрид видела в его демонической форме.       Он бил методично, с пугающей точностью. Монтировка со свистом рассекала воздух, обрушиваясь на тело с глухими, влажными звуками. Хруст костей, приглушенные хрипы, чавканье разрываемой плоти. Это было отвратительно, ужасающе… и в то же время гипнотически мощно.       И вот тогда, наблюдая за тем, как жизнь покидает это изуродованное тело, Астрид поняла суть «первого греха». Это была не просто месть за оскорбление. Это было экзистенциальное освобождение.       В тот миг, в грязном переулке, залитом лунным светом и кровью, умер не просто какой-то забулдыга. Умер и тот молодой человек, который верил, что можно «выбиться в люди», играя по правилам. Умерла надежда на то, что порядочность и тяжелый труд могут защитить от грязи и цинизма мира. С каждым ударом монтировки Аластор не просто убивал обидчика — он забивал насмерть свою собственную человечность, свое прежнее «я».       И на ее месте рождалось нечто новое. Существо, которое поняло простую, древнюю как мир истину: слова — ничто. Правила — для глупцов. Единственный настоящий аргумент, единственный способ навсегда заставить мир замолчать и уважать тебя — это неоспоримая, жестокая сила. Это был не грех в смысле падения. Это был акт творения. Создания самого себя из крови и костей врага.       Он стоял над бездыханным телом, его костюм был забрызган алыми брызгами. Аластор тяжело дышал, но не от усталости, а от переизбытка хлынувшей в него энергии. Он посмотрел на монтировку в своей руке, на кровь, стекающую по холодной стали, и на его губах заиграла безумная улыбка. Настоящая. Не для слушателей и публики, а тихая, интимная улыбка познания. Познания собственной безграничной мощи.       Монтировка была выброшена в реку. Она ушла на дно беззвучно, унося с собой последнее доказательство. Но доказательство было уже не нужно. Оно было в нем.       Астрид вырвало из воспоминаний. Воздух в комнате сгустился, наполнившись грохотом ломающихся невидимых цепей.       Сделка была аннулирована.       Она сделала это. Но триумф длился лишь мгновение. Астрид почувствовала, как обжигающая волна боли пронзила ее шею — скверна, до этого лишь тихо пульсировавшая, отозвалась жгучим, пронизывающим огнем. Она вскрикнула и с ужасом ощутила, как узоры начинают расползаться по ее коже, будто живая, ядовитая лоза. Демон стоял неподвижно, но статика вокруг него завывала, вырываясь из-под контроля. В глазах плясали зеленые искры бешенства из-за нарушенного договора. Она снова вломилась в его прошлое, вырвала еще один клок его души.       Аластор резко шагнул к ней, и прежде чем она успела отреагировать, он схватил ее за плечи, грубо развернул спиной к себе и отбросил в сторону падающие волосы. Его пальцы коснулись пылающей кожи ее шеи, и Астрид вздрогнула от нового приступа боли.       — Не двигайся, — его голос прозвучал у нее над ухом низко и опасно.       Затем раздался резкий звук рвущейся ткани. Его когти, длинные и острые, прочертили линии по ее спине, безжалостно разрезав ткань платья от плеч до талии. Обнажилась спина, и в центре, между лопаток, цвела пульсирующая черным и багровым светом скверна. Она была больше, чем когда-либо, и ее трещины ядовито ползли вверх, к затылку, и вниз, вдоль позвоночника.       — Так ты не просто глупа. Ты самоубийца. Ты использовала эту мерзость снова, пытаясь копаться в том, что тебе не принадлежит, — его пальцы впились в ее плечи, не давая ей вырваться. — Я предупреждал тебя, паршивая девка. Неужели ты готова сгореть за эту безрассудную идею?       — Ты боишься, что я увижу, что под этой маской тоже была боль? — она извернулась в его железной хватке, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее собственный взгляд был полон слез от боли, но горел непоколебимым вызовом.       Его лицо не дрогнуло.       — Это не имеет значения. Все это — прах.       — Это неправда! — выкрикнула Астрид, чувствуя, как скверна отвечает на ее эмоции новым жгучим импульсом. — Ты сам когда-то верил во что-то светлое! Я видела это! Тот Аластор, покупавший духи для матери… Он не исчез бесследно. Он просто спрятался так глубоко, что ты и сам в него не веришь!       Демон резко дернул ее, снова поставив перед собой. Его лицо было так близко, что она видела бесконечную, старую как мир, пустоту в его глазах.       — Довольно. Хватит. Ты полезла, куда тебя не просили, — он сделал короткую паузу, а затем добавил: — Я думаю, будет справедливо сделать с тобой то же самое.       Он отпустил одно ее плечо, и его рука поднялась к ее лицу. Кончики его пальцев мягко, почти ласково коснулись ее виска. И Астрид почувствовала, как нечто чужеродное начинает проникать в ее сознание — холодный, металлический щуп, цель которого была ясна без слов. Аластор собирался вырвать ее собственные воспоминания. Самые сокровенные. Самые болезненные. Чтобы оставить ее такой же опустошенной, какой она пыталась сделать его.       «И ведь действительно «справедливо». Подумать только, ты возомнила, что можешь безнаказанно рыться в моей памяти, как в пыльном сундуке? Лазить грязными пальцами по шрамам, которые даже я предпочитаю не тревожить? Какая наглость. Какая слепая, глупая самонадеянность. Ты ошиблась, Астрид. Ты хотела заглянуть в бездну? Что ж, теперь бездна смотрит в тебя. И я сделаю куда хуже — я не просто открою дверь, я брошу тебя в самую гущу кошмара. Ты не просто увидишь их снова. Ты будешь в них жить. Я устрою тебе премьеру с полным погружением».       Попытка вырваться была жалкой и мгновенно подавлена — то же магическое давление, что разорвало сделку, парализовало ее тело, оставив лишь один выход: безмолвно наблюдать. И тут Астрид с ужасом осознала разницу между их методами. Она лишь тайком подсматривала за чужими секретами, словно в замочную скважину, боясь потревожить хозяина. Демон же не вырывал воспоминания из ее души, он ввергал ее в их адский водоворот, заставляя заново переживать каждый миг отчаяния и боли, превращая ее же прошлое в публичную казнь, на которой он был зрителем, а она — жертвой.       Она оказалась в доме, в том самом, где прожила больше десятка лет с приемной семьей. А рядом с ней, незримый, но ощутимый, как гнетущая тень, стоял Аластор. Он был здесь, внутри ее разума, холодный и безмолвный наблюдатель. В ноздри ударил запах дымящейся печки, хвои и горячего травяного чая. Астрид сидела на кухне прямо на полу, облокотившись головой о подлокотник кресла, и читала книгу, закутавшись в теплый плед. Ей только-только исполнилось восемнадцать, и в глазах еще жила наивная уверенность, что мир устроен по справедливым, хоть и суровым, законам. Стук в дверь прозвучал резко и несвоевременно, нарушая вечерний покой. Сердце юной Астрид екнуло. Дома, кроме нее, в этот день никого не было, да и гостей не намечалось. Она неуверенно отворила тяжелую дверь и увидела на пороге незнакомца. Его одежда была простой и потрепанной, насквозь промокшей от снега.       — Ты Астрид? — его голос сорвался на хрип. — Та, что рунами помогает?       Она кивнула, не в силах вымолвить и слова, пропуская его в дом вместе с клубами морозного пара.       Мужчина, назвавшийся Эриком, рухнул на стул у печки, будто подкошенный. Его история лилась сбивчиво, прерываясь рыданиями. Он рассказывал о человеке из этой же деревни, о своем бывшем компаньоне, который украл у него все сбережения — огромную сумму, накопленную годами. «У меня дети, двое малых, — всхлипывал он, и слезы катились по его щекам. — Жена… жена умерла прошлой зимой. Теперь и их кормить нечем. Он обрек нас на голодную смерть! Его не привлекли к наказанию… У него был очень хороший адвокат, и он выиграл суд. Я остался без всего! Те деньги нам были очень нужны!»       Астрид слушала, обняв себя за плечи, чувствуя, как леденеет душа. Имя, которое он назвал, отозвалось в ней глухим ударом. Это был Тобиас, добродушный, тихий мужчина, державший небольшую столярную мастерскую. Он всегда улыбался ей, приносил иногда деревянные игрушки, которые сам вырезал. Украсть? Оставить детей без средств? Это казалось немыслимым.       — Нет… Я не могу причинять вред. Я помогаю. Я могу попробовать сделать оберег для вас, привлечь удачу…       — Удачу?! — он захохотал, и в его смехе звучало безумие. — Ты не понимаешь! Мне нужна не удача, мне нужна справедливость! Он должен ответить! Поплатиться за это! Твоя мать… о ней ходили слухи, что она могла и такое. Значит, и ты можешь!       Его отчаяние было таким острым и заразительным. Он плакал, униженно умолял, клялся, что иного выхода нет. И Астрид, сжав кулаки, глядя в его полные слез глаза, сломалась.       — Хорошо, — тихо проговорила она. — Я помогу.       Следующие воспоминания начали врезаться в сознание Астрид отрывками, но достаточно четкими и болезненными, чтобы напомнить ей о том, какую роковую ошибку она совершила.       Спустя три дня дом Тобиаса сгорел дотла. Говорили, он заперся внутри и не смог выбраться. Причины пожара так и не установили — то ли неисправная проводка, то ли опрокинутая лампа со свечой. Деревня погрузилась в траур.       А через неделю на пороге ее дома снова появился Эрик. Но это был уже другой человек. Он был прекрасно одет в дорогой городской костюм, его лицо сияло самодовольством. В руках он держал толстую пачку банкнот.       — Видать, слухи о проклятой девчонке, живущей здесь, были правдой, — цинично бросил мужчина, сунув деньги ей в оцепеневшие руки. — Держи. Спасибо, что помогла избавиться от моего конкурента. Нечего ему было соваться на мой рынок. Никаких детей, конечно, у меня нет. И жена жива-здорова, слава богу.       Он развернулся и ушел, насвистывая веселый мотивчик.       Астрид стояла как вкопанная, сжимая в руках пачку окровавленных, как ей казалось, денег. Мир перевернулся. Она не восстановила справедливость. Она стала орудием в грязных руках. Из-за нее погиб невинный человек. Добрый, честный Тобиас. Она, ее вера, ее наивность — все это стало причиной чьей-то смерти.       Она заперлась в своей комнате. Деньги, эти жгучие, проклятые бумажки, она швырнула в камин и смотрела, как они чернеют и корчатся в огне. А потом, в приступе саморазрушительного отчаяния, она схватила с полки свои и материны драгоценные записи о рунах, дневники — все, что было связью с ее даром, с ее прошлым, с матерью, — и швырнула в пожирающее пламя. Они сгорели так же быстро, как и тот дом, в котором по ее вине погиб ни в чем не повинный человек. Она пыталась сжечь вместе с ними и часть своей души. Ту, что совершила этот грех.       Воспоминание отступило. Астрид стояла, не в силах пошевелиться, глотая воздух, словно после долгого утопления. Она снова была той восемнадцатилетней девочкой, обманутой, использованной и навсегда запятнавшей себя.       — Ну что ж, — сказал демон. — Кажется, мы квиты. Ты видела мое падение. Я увидел твое.       Он изучал ее лицо, искалеченное болью и стыдом, которое она даже не пыталась скрыть, а затем спросил:       — Каково это… — его голос прозвучал тихо, с нарочитой, язвительной растяжкой слов, — сгорать в лихорадке греха?       Астрид, все еще переводя дух после насильственного погружения в собственное прошлое, выпрямилась. Слезы подступали к глазам, но она не позволила им скатиться.       — Это больно, — выдохнула она. — Но я это не скрываю. А ты продолжаешь прятаться за моей болью, чтобы не видеть своей. Но тебя еще можно спасти.       — Неужто ты снова решила заговорить про искупление, Астрид? — его голос вновь обрел металлический, насмешливый отзвук, но в нем проскальзывала усталость, древняя, как сам Ад. — Для меня его нет, — его глаза сузились. — Остановись, — в этом слове прозвучало не предупреждение, а последнее предложение о перемирии. — Или ты так жаждешь увидеть мое основание?       Он резко наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от ее. Дыхание ее перехватило от внезапной близости и от того безумия, что вспыхнуло в его зрачках.       — Я покажу его тебе, — зло бросил он эти слова ей прямо в лицо.       И прежде чем она успела отшатнуться, его пальцы впились в ее виски. На этот раз не было грубого вторжения. Было намеренное, сконцентрированное погружение. Он сам открыл дверь и повел ее за собой, таща в самую гущу тьмы, которую она так отчаянно хотела разглядеть.       Воздух сгустился, стал тяжелым и спертым, пропахшим дешевым табаком и перегаром. Комната была крошечной, с обоями, пузырящимися от сырости. Астрид огляделась. Рядом с ней стоял взрослый Аластор — ее проводник. Его руки были скрещены на груди, а лицо оставалось каменной маской с улыбкой, но девушка чувствовала — каждый мускул в нем был напряжен до предела.       Она увидела маленького мальчика. Худого, с большими, слишком умными для его возраста глазами. Он сидел, прижавшись спиной к стене. Это был он. Аластор. Ему на вид лет семь. Его колени были подтянуты к подбородку, а руки с силой зажимали уши. Но сквозь пальцы пробивались голоса.       — Потаскуха! Думаешь, твой ублюдок чего-то стоит? — ревел высокий, харизматичный мужчина с запоминающейся внешностью и пьяным блеском в глазах. Это был его отец. — Из него никогда не выйдет мужчины! Слабак, слюнтяй! Настоящие мужчины не ревут, как девчонки!       Маленький Аластор вжался спиной в стену, стараясь стать еще меньше. Его взгляд был прикован к матери — Элоизе. Она, сломленная, с синяками на руках, пыталась утихомирить мужа, ее голос дрожал от страха и унижения.       — Арманд, прошу тебя, успокойся!.. Он же просто ребенок!       — Молчи! — он рывком отшвырнул ее, и она ударилась о стол. — Расти, тряпка, — плюнул он в сторону сына. — Вся твоя жизнь — это жалкое прозябание, как и у твоей матери!       Арманд методично унижал их обоих, выворачивая наизнанку их страх и беззащитность.       «Он был мелким аферистом, проматывавшим ее скудные заработки, и каждое его возвращение домой было новым адом», — донесся голос Аластора прямо в ее сознании.       Астрид видела, как яд его слов впитывался в душу мальчика, калеча ее куда сильнее, чем любые тумаки.       Затем демон показал ей еще один отрывок, когда Арманд, придя пьяным, занес руку на Элоизу, а маленький Аластор не выдержал. Он вскочил и, сжав кулачки, бросился между ними.       — Не трогай ее!       Последовала жестокая взбучка. Арманд избивал его с холодной жестокостью, приговаривая: «Вот тебе урок, щенок. Не суйся не в свое дело». Закончив, он, пошатываясь, направился к двери. На пороге он обернулся и сказал напоследок: «Расти, тряпка. Из тебя никогда не выйдет мужчины». И ушел. Навсегда. Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Элоиза, рыдая, прижимала к себе избитого сына.       «Она была доброй, светлой женщиной, работавшей на двух работах, чтобы хоть как-то прокормить нас. Мы еле-еле сводили концы с концами. Именно она привила мне любовь к джазу и элегантности — как к антитезе грубости отца. Она учила меня музыке, хорошим манерам, верила в меня. Но ее любви не хватало, чтобы залатать раны, нанесенные отцом», — отозвался вновь голос нынешнего Аластора.       Астрид, все еще находясь в памяти, увидела, как Элоиза, стирая слезы, взяла лицо маленького Аластора в свои руки.       — Он был неправ, — ее голос дрожал, но звучал твердо. — Ты слышишь меня? Он был неправ. Ты был сильнее его в тот момент, когда остался, чтобы защищать меня. Его слабость была в том, что он сбежал. Твоя сила — в том, что ты выстоял, — она погладила его по щеке, заглядывая в полные боли и гнева глаза. — Никогда не показывай свою слабость, мой мальчик. Улыбнись. Пусть они никогда не увидят, что тебе больно.       Секунда, и Астрид почувствовала не просто погружение, а резкий, болезненный рывок. Аластор, пытаясь отвлечь ее от главного, швырнул ей навстречу другой образ — более поздний, но столь же ядовитый.       Перед ней стоял уже не тот юноша с монтировкой и не плачущий мальчишка, а Аластор, чьи черты стали резче, а в глазах поселилась тень, которой не было в ночь его первого убийства. Он смотрел на соседский дом, откуда доносились приглушенные крики и звуки ударов. Из окна второго этажа выплеснулся женский плач, а затем грубый мужской хохот.       Дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышел крупный мужчина, красномордый и потный. Увидев застывшего Аластора, он усмехнулся, вытирая тыльной стороной ладони кровь с костяшек.       — Ну что, сынок своего папаши, подарки принес? — оскалился он, его глаза блестели глумливым удовольствием. — Или пришел поучиться, как по-настоящему с бабами разговаривают мужики? Твой старик, я слышал, был в этом мастер!       Слова прозвучали как выстрел. Но Астрид, слитая с восприятием Аластора, не почувствовала в нем ярости. Вместо этого его сознание погрузилось в ледяную, абсолютную тишину. Мир сфокусировался до фигуры на крыльце. И в его чертах, в надменном изгибе бровей, в жестокой усмешке, Аластор увидел не соседа. Он увидел Арманда. Тот же взгляд, тот же ядовитый смех, то же самое фундаментальное зло, что отравило его детство.       На следующий день, в темном переулке за домом, когда Аластор настиг этого человека, он не видел соседа. Он видел отца. Каждый удар, нанесенный уже не монтировкой, а ножом, был обращен не к обидчику, а к призраку, преследовавшему его всю жизнь. Это было не убийство. Это был экзорцизм. Попытка выжечь сталью память об унижении, стереть с лица земли того, кто олицетворял собой всю боль его прошлого. Когда он стоял над бездыханным телом, в его глазах не было триумфа. Была пустота. И усталость.       Астрид ощутила, как хватка его сознания ослабла. Это была не уловка, не стратегический отход. Это был сбой в системе, надрыв в броне. И она, повинуясь не столько инстинкту, сколько отчаянному, саморазрушительному любопытству, рванулась вперед. Она не просто взяла контроль — она украла его. Девушка больше не была пассивной зрительницей, ведомой по коридорам его памяти. Теперь она вела. Ее сознание, разъяренное и усиленное жгучим ядом скверны на шее, пронеслось мимо попыток его психики сомкнуться, отгородиться, вытолкнуть.       Это было похоже на то, как ныряльщик протискивается сквозь узкий лаз в подводной пещере, игнорируя крики разума о том, что обратного пути может и не быть. В этот миг, сама того до конца не осознавая, она сделала нечто невозможное — не просто вторглась, а насильственно замкнула пространство их общей памяти. Аластор не мог вырвать ее, не мог остановить это нахальное, святотатственное блуждание по самым потаенным чертогам его души. Астрид искала не то, что он с таким трудом решился показать. Она жаждала найти то, что он отчаянно, панически прятал даже от самого себя.       «Не смей!»       Его голос прозвучал у нее в голове, как сдавленный звук, вырвавшийся из самой глотки. В нем звучала нота почти животного страха — не за свою власть, а за свою тайну. И еще — беспомощность. Та самая, детская, унизительная беспомощность, от которой он сбежал в вечность и которую теперь чувствовал, будучи застигнутым врасплох в самом сердце собственного ада. Голос прозвучал зло, ядовито, но — бессильно. Как шипение змеи, прижатой пятой к земле.       Но она не послушалась. Не могла. Ее собственное сердце колотилось в такт этому страху, и в этом ритме рождалось нечто омерзительное и пьянящее — ощущение силы над тем, кто всегда был сильнее.       И она нашла.       Астрид оказалась в маленькой комнатке. Пахло пылью, перемешанной с запахом одиночества, настолько густым, что им можно было подавиться. Перед большим, но старым, потрескавшимся по углам зеркалом, в котором мутно отражался унылый свет одинокой лампы, стоял он. Это был не тот Аластор, которого она знала. Скорее, это была переходная форма: человек, уже перешагнувший порог, но еще не до конца обживший свою новую, вечную шкуру. Его черты были резче, глаза глубже впали, но самое страшное было на его лице. На нем застыла, широкая, безумная улыбка. Она растягивала губы до неестественных пределов, обнажая зубы в оскале, который должен был означать торжество, а означал лишь невыносимую муку. Она была нарисована, вбита, вмурована в мышцы, как кандалы. И по этой маске, по щекам, вопреки всем законам этой вымученной радости, текли слезы. Настоящие, соленые, человеческие слезы. Они медленно катились по коже, оставляя блестящие, предательские дорожки, отражавшие слабый свет. Он смотрел в зеркало, смотрел на это искаженное, болезненное подобие улыбки, этот чудовищный суррогат того выражения, которое должно было скрывать все, и, казалось, не узнавал себя. В его глазах, поверх отражения, плавала глубокая, тотальная растерянность ребенка, потерявшегося в лесу собственной души.       «Астрид».       Его грудь судорожно вздымалась под рубашкой, дыхание срывалось на тихие, заглушаемые спазмы. Казалось, внутри него разрывалось на части что-то живое, и он силился удержать его обломки этой жуткой гримасой. Затем его рука, сжатая в белый от напряжения кулак, медленно поднялась. Не для того, чтобы вытереть слезы — о, нет. Она была предназначена для удара в зеркало. Точнее, в отражение. В того, кто смотрел на него с немым укором и безумной улыбкой.       «Остановись…»       Кулак рванулся вперед со всей яростью загнанного в угол зверя, со всей ненавистью, которую невозможно было излить на настоящего врага, потому что враг был он сам. Астрид застыла, наблюдая. В разбитом, искалеченном отражении, в каждом осколке, на нее смотрели десятки, сотни искаженных, плачущих улыбок. Каждый обломок зеркала стал отдельной вселенной боли, запечатлев тот миг, когда маска треснула не только снаружи, но и изнутри. Это был не акт агрессии. Это была попытка самоуничтожения. Попытка убить ту часть себя, что осмелилась заплакать, что осмелилась быть слабой, что осмелилась быть похожей на кого-то…       Астрид отбросило из его разума с такой чудовищной силой, словно ее вышвырнуло взрывной волной. Она отшатнулась, спина болезненно ударилась о край стола, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Воздух в комнате все еще вибрировал, гудел низкочастотным, почти неслышным воем — эхом разорванной магии, сгоревших обещаний и разрушенных барьеров. В ушах звенело от тишины, наступившей внутри нее самой.       И тогда она увидела его. Настоящего. Здесь и сейчас.       Аластор не закричал. Не обрушил на нее всю мощь своей демонической ярости. Не попытался напасть, чтобы стереть в порошок, уничтожить свидетеля.       Он просто… рухнул.       Его ноги подкосились, и он тяжело опустился на колени. Его плечи, вечно расправленные, несущие мантию надменности и контроля, ссутулились, сжались вперед, будто пытаясь закрыть, спрятать несуществующую рану на груди. Они дрожали — мелкой, частой дрожью, которую демон не мог остановить. Безумная улыбка все еще была приклеена к его лицу, но теперь она не выглядела ни угрожающей, ни насмешливой. Это была гримаса боли, жуткая, неумелая пародия на выражение лица, маска, которая сползла и обнажила то, что было под ней — чистую, неприкрашенную агонию. Все его демонические атрибуты — статика, зеленые огоньки, аура мощи — исчезли, испарились, как будто их никогда и не было. Перед ней сидел не Радио-демон, а сломленное создание. Существо, израненное не клинками или магией, а вывернутое наизнанку собственной, застарелой, вечной болью. И в этой сгорбленной фигуре читалась такая бесконечная, всепоглощающая, космическая усталость, что у Астрид перехватило дыхание.       — Хватит… — это был шепот, сорвавшийся с его губ, лишенный привычной радиостатики, того металлического фильтра, что превращал его речь в передачу. Это был просто голос. Мужской. Надтреснутый. Невероятно, неприлично человеческий. В нем не было ничего, кроме голой, обнаженной до костей разбитости. — Просто хватит.       Он медленно поднял на нее взгляд. И Астрид, ожидавшая увидеть в его глазах ненависть, ярость, желание мести, — увидела лишь пустоту. Не демоническую, холодную пустоту небытия, а другую — выжженную, опустошенную. Ту, что остается после того, как все эмоции сгорают дотла, не в силах больше питать пламя существования. В этой пустоте не было ничего, что могло бы ей навредить. И от этого становилось еще страшнее.       — Ты добилась своего, — тихо, без интонации произнес Аластор. Каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал их из грудной клетки, полной пепла. — Ты увидела жалкое существо, которое пряталось за улыбкой.       Он сделал паузу, и его взгляд, все такой же пустой, зацепился за ее лицо, будто пытаясь сфокусироваться.       — Довольна ли ты?       Звук его голоса, такой беззащитный, и этот вопрос, прозвучавший не как вызов, а как искреннее, горькое любопытство, ударили по Астрид с новой, неожиданной стороны. Триумф, который секунду назад пылал в ее груди ядовитым огнем, погас, затопленный внезапной, всесокрушающей волной чего-то иного. Она смотрела на этого могущественного демона, сидящего на коленях в позе побежденного ребенка, и ее собственное сердце, полное ран и скверны, сжалось от невыносимой, сострадательной боли.       Она покачала головой, и движение это было тяжелым, медленным. Слезы, которые она сдерживала все это время, наконец, вырвались наружу — не тихими струйками, а горячими, щедрыми потоками, смывая с ее лица маску дерзости и оставляя только обнаженное сочувствие.       — Нет, — голос Астрид прозвучал хрипло, сорвавшись. — Мне жаль. Мне жаль, что с тобой это случилось. И мне жаль, что ты не видишь выхода.       Аластор тихо, беззвучно усмехнулся, лишь уголки его губ, все еще искаженные улыбкой-гримасой, дернулись. И эта усмешка прозвучала в тишине горше любого рыдания.       — Выхода нет. И для тебя тоже, — его голос снова стал твердым, но в нем не было угрозы, лишь констатация ужасного факта. — Ты впустила в себя скверну. Ты прикоснулась к самой сути моего падения. Эта тьма прилипчива. Ты отравишь свою душу окончательно из-за меня, — демон посмотрел на нее, и в его взгляде была странная смесь предостережения и чего-то похожего на вину. — Мы обречены тащить друг друга на дно.       Его последние слова были не метафорой, а их новой ужасающей реальностью. Он позволил ей увидеть свою боль — ту, что никогда и никому не показывал. Для Аластора, чья сущность была соткана из контроля, маскировки и неуязвимости, это падение на колени и было той самой пропастью. То самое «дно». Он был повержен собственной, выставленной напоказ немощью. А Астрид, вытаскивая его боль на свет с помощью своей силы, давала скверне новую пищу, новый импульс к росту, продолжая тянуть себя в бездну.       Астрид медленно опустилась перед ним на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Ее голос прозвучал не как утешение, а как констатация открывшейся ей горькой истины.       — Ты не родился с этой пустотой внутри, Аластор. Я видела то, что ты замуровал в самых глубинах — не монстра, а мальчика, который верил в музыку, в красоту, в свет в глазах своей матери. Того, кто мог купить духи, чтобы увидеть чью-то улыбку… Он не исчез. Ты просто возвел вокруг него крепость из крови и шипов и принес его в жертву, как и все остальное. Но он там. И ты ненавидишь его за ту уязвимость, которую он олицетворяет.       — Ты права. Во мне что-то было. Но это давно мертво, Астрид. Слишком много крови. Слишком долгий путь. Искупление — для тех, у кого есть точка возврата. Моя — осталась далеко позади.       — Я знаю, что тебя не искупить, — сказала Астрид, и ее голос дрогнул, но не из-за страха, а от горького понимания. — Но знаешь что? Показать кому-то свою боль, которую ты так отчаянно прятал всю свою жизнь — и смертную, и вечную — намного сложнее, чем просто встать на верный путь. И ты открыл мне ее. Ты впустил меня в свое одиночество.       Аластор медленно поднялся. Его движения были лишены привычной театральности, лишь усталая тяжесть. Он больше не смотрел на нее с насмешкой или раздражением. Взгляд был иным — сложной смесью уважения к ее упрямой проницательности и досады на собственную уязвимость.       — Ты была единственной, кто осмелился… заглянуть так глубоко, — Аластор сделал паузу, и его горящий взгляд упал на пульсирующую скверну на ее теле. — И единственной, кого это погубит. Эта тьма, которую ты впустила в себя, чтобы добраться до меня, не отпустит тебя. Мы связаны теперь не сделкой, а чем-то гораздо более прочным. Общей пропастью.       Комната застыла в звенящей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Астрид и почти неслышным, но все еще вибрирующим гулом статики, исходящим от Аластора. Он стоял, отвернувшись от нее, его силуэт на фоне темного окна казался не монументом власти, а надгробием над тем, что от него осталось.       — Зачем ты показал мне это? До того, как я взяла контроль над воспоминаниями… Свое детство, свое… основание, — произнесла она. — Ты мог бы замуровать меня в самых кошмарных уголках моего разума. Но ты этого не сделал. Почему?       Аластор замер. Его пальцы, лежавшие на спинке кресла, сжали ее так, что оно затрещало.       — Может быть, я просто хотел, чтобы ты увидела тщетность своих усилий. Прямо у источника. Чтобы ты заглянула в ту самую яму, из которой я выполз, и наконец-то поняла: из нее не выносят свет. Возможно, я хотел, чтобы ты отступила, Астрид. Чтобы ты перестала искать во мне то, что давно сгнило и уже никогда не возродиться. Чтобы твое упрямое, нелепое стремление «спасти» разбилось о простой и очевидный факт: некоторые вещи не спасают.       — Лжешь, — прошептала Астрид. — Ты показал мне это не для того, чтобы я отступила. Ты сделал это, потому что больше не мог носить это в одиночку. Ты хотел, чтобы кто-то увидел боль, которая этот свет погасила. Грехи, которые стали камнями той ямы. Ты хотел свидетеля, Аластор. Потому что даже тебе невыносимо вечное падение в полной, абсолютной тишине.       Он резко обернулся к ней, и в его глазах вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость — не демоническая, а человеческая, горькая и отчаянная.       — Замолчи! — его голос грохнул, заставив задрожать стекла в окне. Статика взревела, вырываясь на свободу. — Ты ничего не знаешь! Ты думаешь, несколько воспоминаний дают тебе право судить меня? Видеть меня? Ты — грешница, зараженная скверной, чья единственная заслуга в том, что ты оказалась достаточно настойчивой, чтобы докопаться до грязи! Ты — мое наказание, моя кара, назначенная Рози! Не возводи это в нечто большее!       Его слова били, как раскаленная плеть, оставляя на душе рубцы. Но Астрид не отшатнулась. Она приняла этот удар, стоя неподвижно, и в ее взгляде он увидел не сострадание — а то самое признание, которого так боялся. Признание его боли как факта.       — Прекрасно, — тихо сказала она. — Значит, вот какова наша участь. Я — твое наказание. А ты — мое. Разве это не идеальный ад? Не вечная пытка, которую мы разделим? Но знаешь, что самое страшное? Знаешь, что пугает тебя по-настоящему, Аластор? Не падение. Ты давно уже в бездне. Ты боишься, что в этой тьме ты не будешь один. Ты боишься, что в ней буду я. Ты сам показал мне дорогу. И теперь у тебя есть свидетель. Навсегда.       Он застыл, его грудь тяжело вздымалась. Безумная улыбка исказилась в нечто болезненное и горькое. Казалось, он пытался что-то сказать, найти слова, которые отбросят ее, уничтожат, восстановят стены. Но слова не шли. Остался только взгляд — сломленный, открытый и бесконечно уставший.       Медленно, почти машинально, Астрид провела ладонью по своему лицу, стирая следы слез. Потом повернулась и пошла к двери. Она не оглянулась, ничего больше не сказала, просто вышла, притворив за собой дверь.       Аластор стоял неподвижно, слушая, как ее шаги затихают в коридоре. Статика вокруг него угасла, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Его плечи медленно опустились. Он посмотрел на свои руки — изящные, смертоносные, те самые, что только что дрожали от ярости и бессилия. Его взгляд упал на чашку кофе на столе, которую Астрид принесла с такой язвительной уверенностью. Казалось, это было целую вечность назад. Он подошел к столу и провел пальцем по краю фарфора. Потом поднял взгляд на дверь, за которой она исчезла.       — Глупая девчонка. Таскает на себе отметину моих грехов.       Он говорил не только о пульсирующей скверне на ее шее. Он говорил о знании, о боли, которую он в нее вложил, о той связи, которую теперь уже нельзя было разорвать. Она ушла, унося с собой часть его тьмы, но оставив в нем щемящую, незнакомую пустоту — не ту привычную, древнюю пустоту небытия, а новую, свежую рану от того, что его наконец-то увидели.       И в тишине своей комнаты, один на один с призраками своего прошлого, Аластор впервые за очень долгое время почувствовал себя по-настоящему обнаженным. И ему от этого было невыносимо отвратительно.