Глава 14. Между блюзом и тишиной

      Свет от камина в гостиной стелился по полу неровными, трепещущими пятнами, похожими на ржавые кровоподтеки на старом паркете. Астрид, свернувшись калачиком в углу дивана, уткнулась в яркий экран телефона. Пальцы скользили по стеклу почти беззвучно, лишь изредка раздавалось короткое щелканье — ответ на очередное сообщение от Чарли и Энджела. Они писали без остановки: то вопросы, то глупые мемы, то просто так, чтобы напомнить — ты еще не забыта, не потеряна. Эти виртуальные нити тянулись сквозь пространство Ада, тонкие и навязчивые, как паутина.       По другую сторону низкого стола, в глубокой тени высокого книжного шкафа, восседал Аластор. В его длинных пальцах покоилась раскрытая массивная книга в кожаном переплете. Рядом на резной подставке дымилась чашка чернейшего кофе — аромат горький, с нотками пережженных зерен и чего-то еще, острого и неуловимого, будто капля абсента в изысканном напитке. Сначала он делал вид, что погружен в чтение. Страницы перелистывались с идеальным интервалом. Но вот уже добрых десять минут шелест страниц не нарушал тишины. Его внимание было приковано не к готическому шрифту, а к девушке напротив — к легкой складке сосредоточенности между ее бровями, к тому, как ее палец замер над экраном, будто колеблясь.       — Удивительно, — раздался наконец его бодрый голос, звучавший неестественно жизнерадостно в мрачной комнате. — Неужели в этом куске металла и пластика содержится нечто настолько захватывающее, дорогая?       Астрид не сразу подняла на него взгляд, позволив паузе повиснуть в воздухе. Затем ее глаза медленно оторвались от экрана. В их глубине вспыхнул знакомый ему озорной, вызывающий огонек.       — А ты разве читаешь? — спросила она, едва заметно скосив взгляд на его книгу. — Последние несколько минут твои глаза застыли на одном абзаце. Либо текст невыносимо скучен, либо объект твоего изучения сместился. Что, Аластор, озабочен качеством моего времяпрепровождения?       Он слегка наклонил голову, и длинные тени от его рогов легли на пожелтевшие страницы причудливым, искаженным узором.       — О, я всего лишь пытаюсь проследить эволюцию человеческих развлечений, — сказал он, мягко проводя пальцем по корешку книги. — От эпических поэм и кровавых драм — к вот этой… мимолетной цифровой шелухе. Прогресс, несомненно, впечатляет, — он поднес к губам чашку, отпил глоток, и в этом плавном движении была та самая, едва уловимая театральность, которую она давно научилась распознавать.       — Моя «шелуха», — произнесла Астрид, — хоть как-то связана с живыми людьми.       — Касательно «живых людей», я бы поспорил, — прозвучало с легкой, язвительной усмешкой в голосе. — Но ты права в одном. Мое внимание было отвлечено. Выражение твоего лица минуту назад было поистине гротескным. На что же нацелен твой взор, если не на сокровенные тайны мироздания, спрятанные в этой электронной безделушке?       Астрид замерла на мгновение, будто взвешивая что-то. Затем медленно, почти нехотя, положила телефон на колени экраном вниз, отрезая себя от призрачного света. Ее голос, когда она заговорила, потерял всю игривость, став плоским и тяжелым.       — На предложение, — сказала она просто, глядя теперь не на него, а в потрескивающие языки пламени в камине. — Чарли и Энджел. Они снова зовут меня назад, в отель. Я думаю над тем, чтобы вернуться.       Аластор медленно закрыл книгу, поставил чашку на блюдце с легким, но отчетливым звяком. Этот звук был единственным признаком того, что ее слова не пролетели мимо.       — Ах, — произнес он наконец, и в этом одном слоге прозвучала целая вселенная снисходительного разочарования. — Тот самый проект искупления. Очаровательная иллюзия. Я полагал, мы уже обсуждали тщетность подобных упражнений в коллективном самообмане, особенно для тех, чья греховность вписана не в плоть, а в саму душу.       Он говорил легко, почти небрежно, но за каждым словом стояла та самая старая, холодная уверенность, с которой он разбирал мир на составные части, чтобы показать всю абсурдность его устройства. Однако сейчас эта уверенность отдавала не просто цинизмом, а чем-то личным — почти раздражением.       — Я знаю, — ответила Астрид тихо, и в ее тоне не было ни вызова, ни согласия. Это была просто окончательная констатация. — Я и сама это знаю. Уже давно. Никакой надежды на искупление… у такой, как я, нет. И, наверное, не было.       Она подняла на него взгляд, и в ее глазах он не увидел ни тени той наивной, упрямой веры, что цеплялась к Чарли, как репейник. Там была лишь усталая ясность — и что-то еще. Глухая тоска, которая была куда страшнее отчаяния.       — Тогда какой смысл? — спросил он. Его пальцы легли на набалдашник трости, стоявшей у кресла, в привычном, выразительном жесте. — Зачем возвращаться в это логово наивного оптимизма, если ты видишь всю его бесплодность?       — Там не так скучно, — она обвела взглядом гостиную — безупречную, роскошную, мертвую. — Там хотя бы есть движение. Хаос. Идиотские песенки Чарли. Вечные стычки Вэгги с кем-то. Дурацкие, безнадежные попытки… что-то изменить. Это отвлекает. А здесь я совершенно одна. Слоняюсь по этим бесконечным коридорам, как призрак в чужом склепе.       Аластор медленно приподнял бровь. В его улыбке, застывшей и широкой, появилась новая нота — не язвительная, а скорее испытующая, будто он рассматривал неожиданный узор на давно знакомом гобелене.       — Милочка, а я разве не составляю тебе компанию? Мои беседы, мои остроты, мой безупречный омлет наконец наскучили? Я оскорблен, дорогуша! Глубоко и неизлечимо! — Аластор произнес это шутливо, натягивая привычную маску легкого презрения. Но в вопросе, под всей этой игрой, сквозило что-то иное — странное, почти обидчивое любопытство. Разве того, что есть здесь, недостаточно?       Астрид не ответила сразу. Она смотрела на него, и ее лицо было спокойным, почти отрешенным. Потом уголки ее губ дрогнули — не в улыбку, а в нечто мягкое, усталое.       — Нет. Не наскучили.       Она произнесла это так просто, так уверенно, что у него внутри что-то дрогнуло.       — Но, Аластор, — продолжила она, и голос ее зазвучал мягко, — ты же проводишь в том отеле большую часть времени. — Ты приходишь сюда с этой раной, позволяешь мне ее трогать, сидишь тут в тишине, которую я, видимо, несу с собой… а потом снова уходишь. Твой дом — это перевязочный пункт. Место, где ты ненадолго глушишь шум. А живое — там.       Тишина, наступившая после этих слов, была густой, звонкой, наполненной треском поленьев и тиканьем старинных часов в углу. Она не обвиняла. Она просто констатировала факт — и этот факт ударил с той же силой, с какой когда-то вонзилась в него ангельская сталь.       Астрид была права. Он проводил основное время в «Хазбине», а затем возвращался сюда. Сначала исключительно по необходимости: рана требовала внимания, а ее свет был единственным средством, которое могло приглушить тупую, вечную агонию. Аластор ненавидел эту зависимость. Презирал ее, как презирал любое проявление слабости, особенно — в себе самом.       Но где-то в промежутке между болью и облегчением что-то сместилось. Он стал задерживаться после. Не сразу вскакивал, застегивая рубашку на все пуговицы, словно доспехи. Демон оставался, садился в это кресло, держал в руках чашку остывающего кофе, который никогда не допивал, и… просто был рядом. И дело было уже не в тишине, которую она приносила с собой, заглушая внутренний цирк его разума. Тишина была лишь благоприятным фоном. Дело было в… компании.       Их разговоры, вначале колкие и полные взаимных уколов, постепенно теряли ядовитость. Они превращались в странный дуэт — не дружеский, но и не враждебный. Диалог двух одиноких существ, случайно нашедших в соседстве друг друга нечто, отдаленно напоминающее отвлечение. Дело было и в том, как она существовала рядом, не пытаясь ни заискивать, ни побеждать. Она была аномалией, которая не вписывалась ни в одну из его схем — не добыча, не союзник, не слуга, не пешка. Она была просто здесь. И в этой простой, немой данности было что-то невероятно… успокаивающее. Не потому, что она была безобидной, а потому, что Астрид была предсказуемой в своей непредсказуемости, честной в своем отказе играть по его правилам. С ней не нужно было вещать, импровизировать, поддерживать грандиозный миф о себе. Можно было, наконец, перестать быть Радио-демоном — и на время стать просто существом, сидящим в кресле. Существом, которому не нужно ничего доказывать, которому можно просто быть — раненым, усталым, молчаливым. И даже — как он с ледяным ужасом и пьянящим облегчением начал осознавать — понятым. Не в смысле разгаданных тайн, а в смысле принятой странности. Она видела трещины в граните и больше не пыталась ни вскрыть их насильно, ни притвориться, что их нет. Она просто учитывала их в уравнении, как учитывают погоду.       Это и была та самая «передышка от самого себя», к которой он, сам того не признавая, начал тянуться с животной, почти постыдной жаждой. Не из-за боли, а потому что впервые за десятилетия вечного шума он обнаружил, что больше не хотел быть в этой передышке один. И это открытие было опаснее любой ангельской раны, потому что оно не кровоточило, а тихо, неумолимо меняло ландшафт его личного ада, добавляя в него координату, к которой можно было возвращаться. Не как к крепости или трону, а как к месту, где маска, наконец, могла весить чуть меньше.       — Дорогая Астрид, — наконец прозвучал его голос, — неужели ты намекаешь, что твоему скучающему взору не хватает более частого появления моей персоны? Я польщен. Обычно демоны стремятся от моего общества избавиться, а не скучать по нему.       Он спрашивал не о том, скучно ли ей. Он спрашивал о другом: о том, является ли его присутствие чем-то, что она… предпочитает, чего ей не хватает.       — Ты спрашиваешь, как будто это сложная шарада, — сказала она тихо. — А все просто. Когда ты здесь — этот склеп перестает быть склепом. Он становится… местом. Со странными, кривыми, но правилами. С тобой не скучно, даже когда ты молчишь. Особенно когда ты молчишь и делаешь вид, что читаешь.       Она сделала паузу, позволив словам раствориться в треске дров.       — А когда тебя нет — это просто большой, красивый гроб. Так что да, Аластор, мне не хватает твоей язвительности, твоих дурацких шуток. Даже этой твоей вечной, надменной позы, — губы ее дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но без радости. — Так что, если не возражаешь, я собираюсь ответить Чарли и Энджелу «скоро». Если, конечно, ты не планируешь держать меня здесь в качестве живого элемента интерьера навечно. Я, кстати, плохо сочетаюсь с этим бархатом. Выбиваюсь из цветовой гаммы.       Он поднялся, и его тень оторвалась от пола, обретая самостоятельную жизнь на стене.       — Что ж, раз твои эстетические страдания столь велики, кто я такой, чтобы продлевать их? — он сделал широкий, гостеприимный жест рукой, в котором читалась вся его привычная театральность, но теперь она казалась мягче. — Отель с его кричащей пестротой, несомненно, станет тебе более подходящим фоном.       Астрид тоже встала, взяв телефон, но не сделала шага к двери.       — И ты будешь там наблюдать за всем этим, как всегда, — сказала она. — Угол, тень, удобная позиция для верховного судьи над этим… коллективным безумием. Будто ты не часть его, а так — декорация с особым мнением.       — Дорогуша, я — атмосфера, — произнес Аластор, и в его радио-голосе снова зазвучала знакомая нота насмешки, но теперь в ней было что-то теплое, почти игривое. — Без моего саркастического комментария их театр абсурда был бы просто бессмысленной клоунадой. Я придаю происходящему глубину. И, должен заметить, твое присутствие добавит процессу изрядной пикантности. Особенно когда ты начнешь разносить в пух и прах их наивные идеи своим леденящим душу реализмом.       — Так что, это благословение? — она склонила голову набок, и в уголках ее глаз собрались лучики смешинок.       — Это стратегическое перемещение ресурса, — поправил он, щелчком пальцев заставляя свою книгу и чашку исчезнуть в клубе зеленого дыма. — Мой личный глушитель перебазируется ближе к эпицентру шума. Гениально, не правда ли? Тебе будет чем заняться, а мне… — он сделал паузу, и его улыбка стала чуть уже, чуть искреннее, — мне будет за кем наблюдать. Чтобы убедиться, что ты не начнешь верить в эту чушь про искупление снова. Кто-то же должен держать тебя в тонусе здравого цинизма.       — О, какая забота, — Астрид притворно смахнула несуществующую слезу. — Я ценю. И тронута. До глубины своей грешной, безнадежной души, которой у меня уже нет.       — И правильно. Ценить следует, — он уже был у двери, держа ее открытой. Его силуэт вырисовывался на фоне мрачного коридора. — А теперь собирай свои вещи, лисичка. И постарайся не дать Чарли втянуть себя в авантюры. У меня на тебя другие планы.       — Планы? — она остановилась в дверном проеме, совсем близко к нему, но не касаясь. Воздух между ними снова зарядился привычным, острым напряжением. — Звучит зловеще.       — Планы на продолжение наших… философских дебатов. В более шумной обстановке. Посмотрим, удастся ли тебе сохранить свою едкую остроту под аккомпанемент песенок нашей дорогой принцессы.       Она усмехнулась, и наконец настоящая, живая улыбка осветила ее лицо.       — Держи карман шире. Я буду только рада доказать, что мой сарказм звучит гармоничнее любой ее баллады о надежде.       — Браво! — он выпрямился, и его смех прокатился по коридору, чистый и резкий, как сигнал точного времени. — Тогда вперед. Навстречу коллективному безумию. И помни…       Она уже сделала шаг за порог, но обернулась.       — Да?       Его глаза сверкнули в полумраке, как два раскаленных уголька.       — Дверь в мой «перевязочный пункт» уже в отеле… — он легонько, со звонким стуком, ткнул тростью в пол между ними, будто отмечая невидимую границу, — всегда будет приоткрыта ровно настолько, чтобы слышать тишину.       Астрид покачала головой, но улыбка не сошла с ее губ.       — Договорились. А теперь отойди, мне надо паковать чемодан. В нем будет ровно одна смена одежды, черный кофе в термосе и твое слегка помятое, разбитое эго. Беречь как зеницу ока?       — Как зеницу ока, и ни пылинки на него, — подтвердил он, отступая в тень с преувеличенным почтением. — Приятного путешествия из одного ада в другой, дорогая. Уверен, разница будет столь же очевидна, как разница между двумя оттенками черного в кромешной тьме.       Она ушла, и ее шаги быстро затихли в глубине особняка. Аластор остался стоять в дверном проеме, глядя в пустой коридор. Тишина снова обволакивала его, но теперь она не была гнетущей. Она была предвкушающей. Как пауза перед началом нового, безумно интересного акта в их бесконечной пьесе.

***

      Бар «Хазбина» в поздний час тонул в полумраке, нарушаемом лишь неяркой подсветкой полок с бутылками и мерцанием неоновой вывески за стойкой. Воздух был густ от запаха старого дерева, табачного дыма и чего-то еще — сладковатого, приторного, вечного, как сам Ад. Астрид сидела на высоком барном стуле, прижав к грудуи ногу, словно пытаясь занять как можно меньше места. Перед ней стоял стакан с темной, почти черной жидкостью — не алкоголь, а горький и остывший кофе.       По другую сторону стойки, опершись локтями на полированную столешницу, расположился Энджел Даст. Его четыре руки были заняты: одна лежала на щеке, вторая поправляла бантик на груди, третья крутила вишню из коктейля, а четвертая время от времени похлопывала по плечу Хаска, сидевшего рядом. Хаск, неподвижный и монолитный, как всегда, медленно потягивал что-то из толстого стакана, его глаза были полуприкрыты, но внимание не дремало.       — И все же вернулась в наш скромный сумасшедший дом, — протянул Энджел. Он прищурил глаза, и на его губах заиграла улыбка. — Что, на просторах Ада не нашлось местечка поинтереснее, сладенькая?       Астрид пригубила свой кофе — черный, без всего, в точности как в особняке, но здесь он пах иначе: дешевле, проще, живее.       — Местечко-то нашлось, — отозвалась она, поставив чашку на стойку с тихим стуком. — Но в нем не было такого… неповторимого колорита. Никто, например, не пытался всучить мне визитку борделя под соусом «акции на спа-процедуры для ценных клиентов». Пришлось возвращаться — скучно стало.       — Ой, да ладно тебе, это же был акт чистой, непорочной заботы! — Энджел фривольно махнул рукой. — Я думал о твоем досуге. А раз уж ты здесь, мое шестое чувство не врало. Просто не смогла жить без нашей божественной компании, да?       Хаск тихо фыркнул, не отрываясь от бокала. Его взгляд скользнул к Астрид — коротко и оценивающе.       — Компания действительно неподражаема. Особенно ее музыкальная часть в семь утра под моей дверью. Я думала, это демоны Ада так новых грешников пытают, — произнесла Астрид, а затем сделала небольшой глоток напитка. — Оказалось, просто Чарли в ударе.       — Все вопросы к ней! — Энджел драматично закатил глаза. — Я лишь скромный хорист. Кстати, о Чарли… Она аж всплакнула от счастья, когда узнала о твоем возвращении. Настоящая водопадная фея.       — Кто бы сомневался. В этом отеле даже пыль сентиментальна, — усмехнулась Астрид.       — А вообще… Признавайся, тебя просто потянуло на родные осины? Или, может быть, сюда тебя потянул кто-то конкретный? — он нарочито томно обвел взглядом бар, но тут же сделал многозначительную паузу. — Хотя, пожалуй, вопрос уже не в том, что привело тебя назад, а в том, что начало двигать другими. Я кое-что заметил за сегодня. Стоило тебе вернуться, и наш любимый кошмар в красном пиджаке и с улыбкой до ушей вдруг стал частым гостем в общих зонах. Раньше он торчал только на своей радиовышке или в углу, изображая готическую статую. А теперь — бац! — и он в библиотеке, когда ты книжку листаешь. Бац! — и он в холле, когда ты с Чарли болтаешь. Прямо как милый, но жутковатый щенок на невидимом поводке. Только вместо тапочек, поди, способен принести отрубленную голову. Так что это, лапушка? Аластор решил развеять скуку, сделав тебя своим новым развлечением? Или… это ты что-то такое натворила, что теперь он вечно ошивается у тебя под боком?       — Возможно, ему просто надоело пыль глотать в своих закутках? Кто его знает, что творится у него в голове, — спокойно ответила Астрид. — Но если ты так одержим его маршрутами, то самый прямой путь — спросить у источника. Иди, предложи ему чашечку кофе и задай этот вопрос про «невидимый поводок». Он, говорят, любит вопросы… особенно глупые. Мне самой было бы любопытно услышать ответ.       Она сделала паузу, и ее полуулыбка стала чуть шире и чуть опаснее.       — Хотя… нет, не стоит. Вдруг его фокус внимания сместится с меня на тебя, а ты потом будешь приходить ко мне по ночам и рыдать из-за того, что он не дает тебе уснуть и запугивает. Нет уж, я пас. Пусть уж лучше ошивается возле меня, пока я листаю книжки, чем начнет приносить «подарки» к твоему порогу.       — Ох, милая, спасибо за заботу о моем сне! Прямо сердце греет. Но не волнуйся, если он явится с подарком ко мне, я знаю, куда его перенаправить — прямо под твою дверь, — он игриво подмигнул. — Но шутки в сторону. Все же что-то между вами изменилось, крошка. Раньше-то, помнится, после общения с ним ты выглядела… м-м-м, как после близкого знакомства с мясорубкой. Душевной. Помнишь, как я тебя тогда в твоей комнате нашел? Бледная, глаза пустые, будто из тебя все соки высосали. И все время потом ты, как призрак, бродила по отелю. А сейчас? Сидишь, улыбаешься, язвишь, на него не реагируешь, как раньше. Что, наш мистер Радио-демон смягчился? Или просто сменил тактику? Может, теперь вместо иголок — конфетки? Правда, я бы проверял их на наличие бритвенного лезвия внутри.       В его тоне все еще звучала шутка, но под ней зрело настоящее, живое любопытство. Хаск медленно отставил бокал. Его тяжелый, безэмоциональный взгляд упал на Астрид, будто взвешивая ее реакцию на весах собственного опыта.       Все внутри сжалось. Ее плечи, лишь секунду назад мягко опущенные, едва заметно оттянулись назад — инстинктивная поза обороны. Пальцы, лежавшие на прохладной стойке, непроизвольно вцепились в край, суставы побелели. Это было мгновенное, животное напряжение — броня, захлопнувшаяся при попытке дотронуться до спускового крючка.       Она знала причину. Причину этих внезапных, участившихся появлений, этой новой, почти физической близости в общих пространствах. Знала, как знала биение собственного сердца в полной тишине. И это знание висело между ними невидимой, звенящей нитью — хрупкой, опасной и совершенно неприкасаемой. Обнажить его, озвучить, превратить в предмет барской болтовни означало не просто нарушить шаткое равновесие. Это означало — уничтожить. Уничтожить то хрупкое, немое перемирие, которое установилось между болью и передышкой, между вечным шумом и дарованной тишиной. Ту странную данность, за которую она, вопреки всему здравому смыслу, все же цеплялась.       — С Аластором, — произнес Хаск, — тяжело ладить. Он как граната с выдернутой чекой, завернутая в бархат. Можно любоваться упаковкой, но суть от этого не меняется.       — Вот-вот! — подхватил Энджел. — А ты с ним теперь… словно нашла к нему инструкцию по эксплуатации. Или он к тебе. Вы там тайные знаки друг другу подаете? Или у вас есть общий кружок по ненависти ко всему живому?       Астрид замолчала на мгновение. Потом уголки ее губ дрогнули в усмешке, но в глазах не было прежней легкости.       — Может, мы просто нашли общий язык? Язык взаимного цинизма и тишины. Он меня не трогает и я его не трогаю. Все просто, — негромко проговорила она, пожав плечами.       Тишина повисла ненадолго, нарушаемая лишь тихим перезвоном стекла и далекими, приглушенными звуками отеля. Энджел откинулся на спинку стула, изучая Астрид внимательнее, чем обычно. Его игривость вдруг уступила место чему-то более мягкому, почти заботливому.       — Знаешь, крошка, — продолжил он, и его голос потерял слащавость, став на удивление искренним. — Ты тут шутки травишь, все такое… но выглядишь ты хреново. Серьезно. Как будто за то время, что тебя не было, ты не жила, а выживала. В темноте. На одном кофе и сарказме. Тебе бы, черт возьми, отдохнуть. Расслабиться хоть на минутку.       Астрид медленно перевела на него взгляд.       — В смысле?       — В прямом. У тебя взгляд как у загнанной лисы, которая уже и бежать не может, и притвориться мертвой не получается.       — Я расслаблена, Энджел. Сижу, пью, болтаю. Что еще надо?       — Надо, чтобы ты действительно расслабилась, — настаивал он. — И, как назло, у нашей Чарли как раз созрел гениальный план. Она хочет устроить здесь, в отеле, маленькую… ну, или не очень, вечеринку. В эти выходные. Музыка, танцы, выпивка рекой, весь этот хаос.       — Вечеринка? В честь чего? В честь того, что мы все еще не искупились и медленно сходим с ума?       — А хрен его знает! — он снова оживился, вернувшись к привычной роли вестника скандалов и веселья. — Наверное, в честь того, что мы все еще не перегрызли друг другу глотки. Или просто потому, что Чарли нашла новый набор диско-шаров и не могла не устроить по этому поводу тусу. Не важно. Важно, что будет весело, громко и очень, очень пьяно. Так что готовь свой самый убийственный наряд, детка. Будет жарко. В прямом и переносном смысле.       — Мой самый убийственный наряд, Энджи, — сказала она, — это я сама. А из одежды у меня только варианты в палитре «ночной кошмар» и «траур по надежде».       — О, это мы исправим! — воскликнул Энджел, снова вспыхнув энтузиазмом. — Я как раз знаю место, где шьют такое, от чего даже у самой стойкой грешницы дыхание перехватит. Красное? Алый бархат? Или, может, что-то в стиле яда — изумрудное, мерцающее? О, и перья! И, быть может, побольше страз! Я уже вижу эту картину!       Он жестикулировал так активно, что чуть не смахнул стакан Хаска. Тот лишь тяжело вздохнул и отодвинул свой напиток подальше.       Астрид смотрела на эту оживленную пантомиму, и постепенно, очень медленно, ледяная скованность в ее плечах начала таять. Не до конца, нет. Но достаточно, чтобы в ее ответной усмешке появилась капля настоящего, слабого тепла.       — Ладно, — сказала девушка. — Устроим тут светский раут. Посмотрим, чье чувство стиля окажется более убийственным. Твое или мое врожденное умение выглядеть так, будто я только что с похорон.       — Держу пари, что мое! — засмеялся Энджел.       Прежде чем Энджел успел развернуть новую, еще более экстравагантную идею насчет наряда, воздух за спиной Астрид сдвинулся. Не звук, не шаг — просто изменилось давление, зарядилось знакомым, острым статическим электричеством. Астрид не обернулась. Она лишь прикрыла на секунду веки, будто мысленно вздохнула, а потом, не меняя позы, бросила в пространство за своим стулом:       — Если ты пытался подкрасться, то тебе стоит сменить парфюм, Аластор. Запах высокомерия выдает тебя за версту.       Из тени за ее спиной раздался знакомый смешок.       — Дорогуша, а я и не пытался! — прозвучал бодрый голос Аластора. Он материализовался чуть левее, облокотившись на стойку изящным движением, его красный пиджак казался единственным ярким пятном возле бара. — Я просто шел мимо и почуял аромат дешевого кофе, отчаяния и сплетен. Не мог не заглянуть! — его взгляд скользнул с Астрид на Энджела, который замер с полуоткрытым ртом, все еще держа в воздухе воображаемый эскиз платья.       — О, смотри-ка, кто решил снизойти до нашего плебейского кружка! Уж не нашу ли скромную беседу собираешься монополизировать? — сказал Энджел.       — Боже упаси! — Аластор приложил руку к груди в преувеличенно смиренном жесте. — Я лишь скромный наблюдатель и, должен признаться, слушатель. Ваши разговоры о моде особенно умилительны. Хотя стоит отметить, названные ранее идеи в выборе нарядов больше подходят для карнавального шествия, чем для светского раута.       Энджел лишь усмехнулся, поднося к губам свой коктейль.       — А у тебя, я смотрю, все тот же фирменный стиль. Красный и вечная улыбка. Классика, ничего не скажешь, — ответил он.       — Классика, дорогой мой друг, — произнес Аластор, легонько постукивая тростью по полу, — потому что она работает. Она внушает, а не просто кричит о внимании, — он медленно провел взглядом по яркому, откровенному наряду Энджела, от бантика до обуви. Его улыбка оставалась неподвижной, но в ней появилась дополнительная, ядовитая глубина. — А я вижу, твой вкус по-прежнему остается… смелым экспериментом на стыке цирка и борделя. Столько блеска, столько открытых участков… Практично, не спорю. Для определенного рода деятельности. Что же до вечеринки, то я всегда считал, что истинный стиль заключается не в количестве страз, а в искусстве подачи и в умении… исчезнуть, когда это наиболее эффектно.       Энджел лишь усмехнулся, грациозно поправив бантик.       — Спасибо, милый! Я всегда знал, что ты тайно восхищаешься моей смелостью.       — Значит, ты тоже почтишь нас своим присутствием на этом «цирковом представлении»? Или планируешь критиковать из своей любимой тени, как верховный судья хорошего вкуса? — спросила девушка, повернув голову к Аластору и поймав его взгляд.       — Дорогуша, мое присутствие — это и есть главный штрих! Без моего одобрительного… или неодобрительного молчания в углу ваше веселье будет неполным!       — Значит, буду ждать тебя в самом эффектном углу, — сказала Астрид, и в ее глазах вспыхнул знакомый Аластору озорной огонек. — Постарайся не затеряться среди страз и перьев.       Аластор склонил голову, и его улыбка стала чуть шире, чуть мягче — тем оттенком, который был виден лишь ей.       — Не волнуйся, дорогуша. Даже в самом ослепительном калейдоскопе безвкусицы я найду способ быть… незабываемым. Возможно, даже припасу для тебя особый танец. Под аккомпанемент стона разочарованных душ, конечно же.       — Уже дрожу от нетерпения, — усмехнулась Астрид.       — Прекрасно! Я обожаю, когда моя аудитория трепещет, — произнес Аластор, и его смех легкой статической рябью пробежал по воздуху. Он сделал шаг назад, уже начиная растворяться в сгущающейся тени за стойкой. — Но теперь, увы, меня ждут дела поважнее. Не скучайте без меня. А лучше — скучайте. Это полезно для души, которой у вас уже нет.       И он исчез, оставив после себя ощущение внезапной пустоты. Осталось лишь легкое послевкусие статики в воздухе и звенящая тишина.       — Ну и тип, — наконец фыркнул Энджел, отставив бокал. Он косился в ту точку, где только что стоял Аластор. — Он что, специально стоял и подслушивал, пока мы тут трепались? Или у него в этом отеле везде скрытые микрофоны, даже в кофейных зернах?       — С Аластором, — произнесла она тихо, больше глядя на темную жидкость в стакане, чем на собеседников, — никогда не знаешь, где он слушает, а где — просто существует. Может, он и правда просто проходил мимо.       Энджел покачал головой, но усмехнулся — на этот раз без привычной слащавости, с легкой, неуверенной долей тревоги.       — Ну, проходил, так проходил. Главное, чтобы на самой вечеринке он не решил «проходить мимо» с живым оркестром из вопящих душ. А то Чарли его за это со своим оптимизмом до смерти зацелует.

***

      Накануне, как и обещал, Энджел ворвался в комнату Астрид с целой охапкой сверкающей ткани в четырех руках. Он разложил перед ней на кровати сокровища, вынесенные, по его словам, «из самых потаенных уголков студии Валентино» — платья, каждое из которых было гимном откровенности и бесстыдства. Одно, алое, как свежая рана, состояло из сетки и кожаных ремешков. Другое, иссиня-черное, было коротким и глубоко декольтированным. Третье переливалось всеми цветами радуги и, казалось, держалось исключительно на сарказме и паре страз.       — Смотри, что я для тебя выбил, крошка! — возликовал он. — Выбирай! Это тебе не твоя вечная траурная коллекция! Вот это — для искушения, это — для скандала, а это… о, это просто грех в материальном воплощении!       Астрид, глядя на это «великолепие», почувствовала, как жар медленно поднимается от шеи к щекам. Она не была пуританкой, но эта агрессивная, выставляющая все напоказ эстетика была ей глубоко чужда.       — Ну? — подскочил Энджел, ожидая восторга. — Глаза разбегаются, да? Я знал! Это же твой стиль — смертельно опасный и чертовски сексуальный!       — Энджи… — Астрид сглотнула, осторожно касаясь кончиками пальцев холодного стразового пояска. — Это… очень впечатляюще. И, без сомнения, произведет фурор. Но я… — она запнулась, подбирая слова, чтобы не обидеть. — Я раньше никогда такого не носила. Мне будет… не по себе. Как будто я наряд не надела, а его с себя сняла.       Энджел посмотрел на нее, и его сияющая улыбка на мгновение смягчилась, уступив место пониманию. Он махнул рукой.       — Ладно-ладно, не терзай себя, милая! Ясное дело, не всем к лицу такой… радикальный подход к гардеробу, — он собрал платья в охапку с преувеличенной небрежностью. — Как знаешь. Но если вдруг передумаешь, чувство моды проснется или просто захочется шокировать публику — они будут висеть в моем шкафу. Дверь, как всегда, не заперта.       Он исчез, оставив после себя легкий шлейф духов и ощущение внезапной тишины. Астрид еще долго смотрела на пустое покрывало, где минуту назад лежало это буйство красок. Мысль примерить хоть одно из них вызывала лишь отрицание.       В день вечеринки никакого особого стимула искать «подходящее» не возникло. «Подходящее» — это то, в чем она дышит. То, что стало второй кожей, щитом из черной ткани. Она стояла перед зеркалом в своем обычном платье — простом, черном, чуть выше колен, с длинными рукавами и высоким воротом. Ее отражение было знакомым призраком: бледное лицо, темные круги под глазами, которые не скрывал даже легкий слой тонального крема. Она потратила время на то, чтобы хоть как-то укротить свои непослушные кудри — сегодня они лежали не диким ореолом, а тяжелыми, упругими волнами, собранными у лица. Макияж — лишь тушь, подчеркивающая взгляд, и чуть темнее обычного помада на губах. Не для кого-то. Для себя. Чтобы хоть немного отличить этот вечер от бесконечной череды одинаковых ночей.       Покрутившись перед зеркалом, она поймала свое отражение в полупрофиль. «Не идеально, — подумала она. — Но и не катастрофа. Просто… я». Этого было достаточно. Гораздо больше ее занимал нарастающий гул из гостиной. Она сделала глубокий вдох, вышла из комнаты и двинулась по коридору, уже готовая нырнуть в этот водоворот, раствориться в нем, как еще одна тень.       Но тень, с которой она столкнулась на повороте, оказалась плотнее и ощутимее воздуха.       Она едва не врезалась в демона, инстинктивно сделав шаг назад. Перед ней стоял Аластор. Не появляясь из ниоткуда — он просто был там, как будто стоял в этом месте с начала времен, дожидаясь именно этого момента.       — О-хо-хо! — раздался его бодрый голос. Демон медленно окинул ее взглядом с головы до ног. Взгляд был острым, сканирующим. Он задержался на скромном вырезе платья, на привычной черной ткани, на аккуратной укладке волос. Его улыбка, всегда застывшая, дрогнула по краям — не в сторону насмешки, а в сторону чего-то более сложного, почти разочарованного. — И это все? — спросил он, легким движением трости-микрофона преграждая ей путь. — Дорогуша, ты собралась на поминальную службу по последним остаткам веселья? Или это такой тонкий намек на то, что наша вечеринка обречена на провал с самого начала?       — Не все привыкли быть живым центром всеобщего внимания, Аластор. Некоторым достаточно просто присутствовать, не превращаясь в экспонат.       — О, присутствие — это прекрасно! — воскликнул он, делая театральный жест рукой. — Но, дорогая, даже фон должен быть… стилистически выверен. А твой нынешний вид кричит лишь об одном: «Я пыталась, но мне стало лень». Это, прости, не фон. Это капитуляция.       Она хотела парировать, но вдруг сдалась. Не потому, что он был прав, а потому, что в его тоне не было сегодня привычной ядовитости. Была какая-то странная, почти игровая заинтересованность. Она смягчила выражение лица, позволив легкой усталости проступить сквозь маску спокойствия.       — Ладно, — сказала она тихо. — А что, собственно, не так? Вроде бы не все и плохо.       Аластор прищурился, и его улыбка изогнулась в новый, более мягкий изгиб. Он сделал шаг ближе, не нарушая личные границы, но сокращая пространство между ними.       — Все не так, моя дорогая Астрид! Ты похожа на ноту, которая прозвучала не в той октаве. Минорно, мрачно, предсказуемо. А сегодняшнее мероприятие, каким бы абсурдным оно ни было, требует… хотя бы намека на мажор. Хотя бы на полутон.       Он позволил паузе повиснуть, изучая ее реакцию. Астрид не отводила взгляда.       — И что ты предлагаешь? — спросила она, и в ее голосе прозвучало любопытство. — Перекраситься в розовый? Нацепить стразы? Я уже отказалась от предложений Энджела, и не собираюсь…       — Нет, нет, дорогуша! — он засмеялся, и этот смех был тихим, приглушенным, будто предназначенным только для нее. — Я не собираюсь делать из тебя пародию на наряды нашего дорогого друга. Но позволь мне кое-что… исправить. Если, конечно, ты не против.       Он выдержал паузу, его глаза сверкали в полутьме, но в них не было насмешки. Было предложение. Почти вызов.       Астрид смотрела на него, на эту невозмутимую, вечную улыбку, на руки, покоящиеся на трости. Она думала о платьях Энджела, висящих в шкафу как символ чужой смелости. Думала о своем отражении в зеркале — адекватном, но безликом. Думала о том, что сегодня, возможно, можно позволить себе не просто быть, а слегка измениться — не для них, а для странного, необъяснимого эксперимента.       Она медленно, почти незаметно кивнула.       — Ладно. Исправляй, — согласилась она. — Но давай без блесток и мишуры. И без открытой спины. И вообще без всего, что заставит Энджела визжать от зависти или, что хуже, просить у тебя совета по стилю.       — О, у меня припасено кое-что куда более утонченное, чем блестки, — его улыбка стала уже, сосредоточеннее, будто он уже видел готовый образ перед внутренним взором. — Доверься старому демону вкуса, дорогуша.       — Припасено? — повторила она медленно, с легкой насмешкой. — Неужели, Аластор, ты по ночам рисовал эскизы платьев? Держал в шкафу наряд специально на случай, если я решу появиться на вечеринке в чем-то «слишком минорном»?       — Дорогуша, — произнес Аластор, и в его голосе зазвучала знакомая, бархатистая насмешка, — если бы я тратил время на рисование эскизов, это были бы схемы изящных душевных мук, а не фасоны платьев. Но раз уж ты так беспокоишься о моем досуге… Позволь мне просто продемонстрировать результат одного из моих… спонтанных озарений.       Демон легким движением трости указал в сторону коридора, ведущего вглубь его личных покоев. Они шли по тихим, затемненным коридорам, где лишь изредка мерцали старинные бра, отбрасывая на стены узоры из теней. Астрид молчала, но внутри у нее что-то тихо трепетало — не страх, а скорее предвкушение, странное и новое, как первый глоток воздуха после долгого погружения в воду.       — Становись здесь, — сказал он, указав тростью на точку посреди ковра в своей комнате. Его голос потерял иронию, стал сосредоточенным, почти деловым.       Астрид послушно встала, ощущая под ногами мягкий ворс. Аластор сделал шаг назад, сложил руки на набалдашнике трости и замер. Его взгляд был острым, аналитическим, в нем читалась глубокая задумчивость. Казалось, он видел не просто ее в черном платье, а что-то за его пределами — форму, цвет, линию, которую можно было исправить, дополнить, превратить в нечто новое.       Прошло несколько секунд, наполненных лишь тихим тиканьем старых часов где-то в углу. Затем Аластор слегка приподнял руку и щелкнул пальцами.       Воздух вокруг Астрид сдвинулся, заструился, будто ее окутала невидимая шелковая пелена. Она почувствовала легкое, почти призрачное прикосновение ткани к коже — и вдруг ее привычное черное платье растворилось, уступив место чему-то иному.       Аластор медленно обошел ее кругом, его взгляд скользил по новым линиям, оценивая, проверяя. Наконец, он остановился перед ней, и его улыбка — все та же, вечная и широкая — приобрела оттенок глубочайшего удовлетворения.       — Вот так, — произнес демон, и в его голосе прозвучала теплая, почти бархатная нота. — Теперь несравненно лучше.       Он мягко взял ее за локоть и подвел к зеркалу в позолоченной раме, висевшему на стене.       — Посмотри, дорогуша, — сказал он тихо, останавливаясь позади нее. — И скажи мне… как тебе?       Астрид подняла глаза — и замерла.       Платье было из тяжелого шелка, цвета гнилой вишни — темного, насыщенного, с мягким бархатистым отливом. Оно падало мягкими складками немного ниже колен, облегая фигуру без навязчивости, лишь подчеркивая изгибы. Рукава, чуть выше локтей, были слегка объемными у плеча и расходились изящным разрезом посередине, распадаясь на две мягкие волны ткани, которые обрамляли ее руки, словно лепестки. Вырез у горла был скромным, элегантным, а спина полностью закрыта, как она и просила.       На ее шее лежало жемчужное ожерелье-чокер, плотно облегающее горло, как холодное, благородное напоминание о строгости. Черные перчатки, чуть выше локтей, обтягивали руки, делая каждый жест графичным и законченным. На ногах — изящные черные туфли на тонком каблуке, достаточно высоком, чтобы выпрямить осанку, но не лишающих устойчивости.       Но больше всего ее поразили волосы. Ее непокорные кудри, всегда жившие своей жизнью, теперь были уложены в мягкие, сияющие волны, которые ниспадали на плечи и спину с такой безупречной естественностью, будто она только что вышла из рук лучшего парикмахера века. Макияж остался ее, сдержанным, но губы теперь казались чуть ярче, глаза — выразительнее, а все лицо дышало странным, почти неземным спокойствием.       Она выглядела… изысканно, торжественно. Но и в то же время не яркой, не кричащей, а, скорее, глубокой, сложной, как старинный портрет, написанный в тенях и отблесках. Эта красота не давила, не требовала внимания — она просто была, и в этом была ее сила.       Астрид молча смотрела на свое отражение, и в ее глазах — широко открытых, почти неверующих — медленно разгорался восторг, чистый, без примеси иронии или сомнения. Она повернула голову, посмотрела на платье сбоку, провела рукой в перчатке по шелку на бедре. Ткань была прохладной и живой под пальцами.       — Аластор, — ее голос звучал тихо, почти благоговейно. — Ты никогда не задумывался о карьере дизайнера? Серьезно. Это потрясающе! В Аду, наверное, не хватает таких, кто умеет превращать «капитуляцию»… в это.       — О, дорогуша, — отозвался он с легкой, почти скромной улыбкой, — я просто обладаю безупречным чувством стиля. Ничего более. Но твой восторг — лучшая награда для моего демонического тщеславия.       Демон стоял сзади, чуть левее, и его отражение в зеркале казалось естественным продолжением ее образа. Его красный пиджак, его темные брюки, его безупречная осанка — все вдруг сложилось в единую картину. Цвет. Ткань. Оттенок ее платья и его пиджака — они были идентичны. Не просто похожи — они перекликались, словно две ноты в одной симфонии. Даже шелк, казалось, мерцал одинаково при свете.       Астрид медленно повернулась к нему, и на ее губах появилась игривая, чуть хитрая улыбка. Она сделала шаг назад, чтобы взглянуть на него целиком, а затем на себя в зеркале, и ее брови тонко изогнулись.       — Ну-ка, ну-ка… — протянула она, подражая его напыщенной манере. — Знаешь, Аластор, если я не ошибаюсь, а я очень редко ошибаюсь, этот оттенок удивительно… узнаваем, — Астрид провела рукой в перчатке по своему плечу, затем жестом указала на его красный пиджак. — Прямо скажем, не просто из одной палитры. Скорее, из одного и того же флакона. Мы выглядим так, будто собираемся не на вечеринку, а на парное выступление. «Радио-демон и его таинственная спутница в тон». Звучит как название плохого романтического сериала.       Аластор не моргнул. Его улыбка лишь слегка качнулась, словно стрелка на отлаженном механизме, и в глазах вспыхнули искорки чистого, неприкрытого веселья.       — Дорогуша! — воскликнул он, прикладывая руку к груди в утрированном жесте. — Ты обнаружила мой коварный план! Я, видишь ли, решил, что если уж являться на это цирковое представление, то делать это нужно с должным единством стиля. Координация — основа любого хорошего перформанса! Представь разочарование публики, если один из нас будет сверкать, а другой — уныло хорониться в черном. Это нарушило бы всю эстетическую гармонию вечера!       — Гармонию? — Астрид склонила голову набок, притворно задумчиво. — Так вот почему ты так настаивал на «исправлениях». Не мог же ты позволить, чтобы твой… личный глушитель выбивался из цветовой гаммы твоего личного бренда. Это же дурной тон.       — Точно в яблочко! — он щелкнул пальцами, и в воздухе прозвучал тихий, подобный электрическому разряду звук. — Ты схватываешь суть с поразительной скоростью. Красный — мой цвет. И если уж кто-то имеет честь находиться в поле моего внимания на общественном мероприятии, то этот кто-то просто обязан соответствовать. Это не парный наряд, дорогуша. Это — стратегический контроль над визуальным полем боя. Я всего лишь… слегка расширил границы своего влияния. На твой гардероб.       — О, понятно, — кивнула Астрид, делая вид, что всё осознала. — Так это не «мы подходим друг другу», а «я прекрасно теперь подхожу под тебя». Менее романтично, зато чертовски честно. Мне нравится.       — Романтика — для слащавых баллад нашей принцессы и сентиментальных грешников, — произнес Аластор, легонько постукивая тростью по полу. — А мы с тобой, моя дорогая, ценим более интересные формы… синхронизации. Например, слаженное разложение чьих-то наивных иллюзий на атомы или гармоничное уничижение дурного вкуса. А для такого дела нужен слаженный дуэт. Во всем. Даже в оттенках шелка.       Астрид не удержалась и рассмеялась — тихо, искренне. Звук был непривычно легким в этой мрачной комнате.       — Что ж, — сказала она, в последний раз бросив взгляд на свое отражение. — Если я теперь часть твоего «стратегического контроля над визуальным полем боя», то, полагаю, мне положен процент с кассовых сборов. Или, на худой конец, исключительное право на первую язвительную реплику в адрес Энджела, когда он это увидит и пошутит.       — Само собой разумеется! — Аластор с изящным поклоном протянул ей руку, как кавалер, приглашающий даму на танец. — И все лавры за остроумные комментарии — тебе. Идем, дорогуша? Нас, без сомнения, уже заждались. Или, по крайней мере, уже начали плодить самые восхитительные сплетни о нашем затянувшемся отсутствии.       — Сплетни — это единственная валюта, которая здесь никогда не обесценивается, — вздохнула Астрид, все же приняв его руку, но не для опоры, а как формальный жест. — Пойдем. Посмотрим, выдержит ли их зрение такой уровень… синхронизации.       Дорога в главный холл отеля внезапно показалась Астрид невероятно короткой. Каждый шаг в новых туфлях отдавался легким, уверенным стуком по полу, а тяжелый шелк платья мягко шуршал вокруг ног. Аластор шел в двух шагах впереди, его силуэт резал полумрак коридора. Красный пиджак не просто пылал — он был точкой схода, маяком в томительном предвкушении события. Он не оглядывался, но его присутствие тянулось за ним шлейфом — ощутимое давление в воздухе, легкий треск статики и едва уловимый запах дорогого виски. Каждое движение — поворот запястья, опора на трость, едва заметный наклон головы — было не жестом, а штрихом в отточенном до автоматизма спектакле, где она невольно стала соавтором.       И вот порог. На них обрушилась стена звуков: грохочущий бит, смех, звон бокалов и возбужденные голоса, сливавшиеся в единый праздничный гул. Аластор на мгновение замер, позволив ей поравняться с собой. Его взгляд скользнул по ее профилю, и уголки его вечной улыбки дрогнули в едва уловимом одобрении.       — Сделаем вход, дорогуша? — его голос врезался в шум, не повышая тона, но прорезая его, как игла — бархатистый, с легкой, знакомой хрипотцой радиопомех. Вопрос был риторическим. Церемонией.       Его жест был широким, театральным, будто он распахивал не просто дверь, а занавес. Астрид переступила, и свет — не свет, а разорванная на клочья тьма, искромсанная диско-шарами, неоновыми всполохами и отблесками на влажных стеклах — поглотила ее. Он не освещал, а разоблачал.       Первым, конечно же, отреагировал радар всеобщего внимания по имени Энджел Даст. Он был вмонтирован в барную стойку, как изысканная деталь интерьера — одна рука подпирала щеку, другая лениво вращала вишенку в ярко-розовом зелье, две остальные были заняты поддержанием идеального баланса между грацией и вызовом. Его взгляд, скользивший по залу в поисках повода для новой эпической сплетни, наткнулся на Астрид. Замер. Процессор в его голове, привыкший к ее вечному черному силуэту, дал сбой на долю секунды. Глаза округлились, бровь взлетела к линии волос. Он поперхнулся, и громкий, восхищенно-скандальный свист, острый как бритва, рассек воздух у стойки, заставив Хаска медленно повернуть к нему голову.       — Ууу! — выдохнул Энджел, уже оправившись и расцветая улыбкой, в которой читалось сразу все: шок, восторг, дикое любопытство и предвкушение грандиозных пересудов. — А вот и наша пропавшая звездочка! И, похоже, не одна!       Аластор вошел следом, не входя, а вписываясь в картину. Для любого, у кого глаза были нацелены не только на дно стакана, два силуэта сложились в безупречную, дерзкую диаграмму. Они были разделены шагом, но связаны чем-то куда более весомым, чем просто оттенок. Гармония между ними висела в воздухе отдельным вызовом.       Аластор подвел ее к эпицентру безумия, под мигающие сферы, отбрасывающие на пол дергающиеся, больные пятна. На мгновение его пальцы легли поверх ее перчатки. Не хватка. Акцент. Точка, поставленная художником.       — Иди, дорогуша, — произнес он. — Я оставлю тебя на попечение нашего пестрого общества. Уверен, они оценят… перемены.       С этими словами он отпустил ее руку, сделал легкий, насмешливый поклон в сторону ошарашенного Энджела и растворился в толпе, будто его и не было. Но его отсутствие было таким же ощутимым, как и присутствие — Астрид понимала, что он просто сместился в тень, превратившись в наблюдателя.       Она сделала глубокий вдох и направилась к бару, к знакомому островку относительной нормальности.       — Ну-ка, подойди поближе, крошка, дай рассмотреть это чудо во всех деталях! — Энджел встретил ее широко распахнутыми глазами. Все четыре его руки жестикулировали, едва не расплескав коктейль.       — Ну как? — спросила девушка, слегка развернувшись, демонстрируя платье. Вопрос выскользнул тише и уязвимее, чем она планировала.       — «Ну как»? — передразнил ее Энджел, закатив глаза с драматизмом. — Детка, ты выглядишь так, будто сошла со страниц проклятого готического романа, который все читают, но никто не смеет в этом признаться! Это потрясающе! Я, конечно, знал, что ты способна на подвиги, но это… это за гранью! — он сделал паузу, и его взгляд многозначительно скользнул туда, где в толпе мелькнула полоска красного пиджака. — Вы прямо дуэт. У вас что, общий стилист? Или это новый вид синхронизации душ, о котором нам, простым грешникам, неведомо?       — Аластор назвал это «стратегическим контролем над визуальным полем боя». Но можешь считать это дуэтом. По крайней мере, в вопросах цветовой гаммы, — Астрид позволила себе легкую усмешку.       Хаск, не отрываясь от своего стакана с темной жидкостью, хрипло проронил:       — Похоже на то. Теперь у него не только радиовышка, но и… живой аксессуар в тон, — демон медленно перевел на нее взгляд, и в его обычно пустых глазах мелькнуло нечто вроде мрачного одобрения. — Но аксессуар, надо признать, удачный.       — Спасибо, — просто сказала она, улыбнувшись.       Вечеринка бушевала, как стихийное бедствие. Астрид оставалась у бара, превратившись в тихого наблюдателя. Энджел, выполняя роль ее личного церемониймейстера и поставщика спиртного, то и дело подливал ей в стакан что-то крепкое и сладкое из ярких бутылок. Сначала она лишь смачивала губы, но постепенно, под аккомпанемент его бесконечных болтливых историй об эпических скандалах и работе в студии Валентино, алкоголь делал свое дело.       Напряжение в спине, державшее ее струной, ослабло. Плечи опустились, позволив спине мягко согнуться, локтям найти опору на прохладной стойке. Она смеялась над его шутками — тихим, настоящим смехом, который почти терялся в грохоте.       — …и я ему говорю: «Сладкий, этот блеск не кричит «роскошь», он вопит «помогите»! — Энджел закатил глаза и расхохотался. Астрид фыркнула, поднося ко рту очередной стакан. Содержимое было обжигающим и терпким. Мир вокруг приобрел мягкие, дружелюбные контуры, звуки отступили на шаг, образовав уютный кокон.       Именно в этот момент, когда она уже почти забыла о существовании кого-либо еще за пределами их маленького бастиона у стойки, пространство рядом с ней изменилось. Не резко, а плавно, как будто воздух уплотнился и зарядился статикой. Энджел замолчал на полуслове, и его многозначительная усмешка стала ответом еще до того, как Астрид обернулась.       Аластор стоял рядом. Он не подкрадывался — он просто появился, как изображение на проявленной фотопленке. Его улыбка была все той же застывшей маской, но глаза… в них плясали огоньки чистого, неразбавленного азарта.       — Дорогуша, — раздался его голос, перекрывая музыку. — Я наблюдаю за твоими попытками раствориться в интерьере уже добрых сорок минут. Это восхитительно скучно. Ты напоминаешь редкую орхидею, упорно пытающуюся выдать себя за пластиковый кактус.       Астрид приподняла бровь. Алкоголь давал смелость, но и делал реакцию чуть замедленной.       — Я не орхидея, Аластор. Я просто ценитель хорошей обзорной позиции. И… качественного звукового сопровождения, — она мотнула головой в сторону Энджела.       — Звуковое сопровождение, бесспорно, своеобразное, — сказал Аластор, даже не удостоив того взглядом. — Но даже самую выигрышную позицию зрителя иногда стоит променять на… позицию участника. Хотя бы для разнообразия!       И прежде чем она успела что-то ответить, он протянул руку. Не для того, чтобы помочь сойти со стула, а чтобы взять ее за руку в перчатке и мягко, но неоспоримо оторвать от барной стойки.       — Пора танцевать, — заявил он, как констатируя неоспоримый факт.       Астрид инстинктивно попыталась вырвать руку, но его хватка была уверенной, без лишней силы, но и без намерения отпустить.       — Я… я не лучший танцор, — пробормотала она, чувствуя внезапный прилив трезвости. — Особенно в таких туфлях и после…       — Проблема? — Аластор перебил ее, наклонив голову. В его глазах вспыхнул азарт. — Дорогая, я веду. Ты просто должна довериться мне. И ритму. И тому факту, что наблюдать за тем, как ты пытаешься избежать этого, стало даже веселее, чем сама вечеринка.       Демон говорил с такой тотальной, почти оскорбительной уверенностью, что все возражения застряли у нее комом в горле. Она посмотрела на его руку, сжимающую ее, на его лицо с вечной улыбкой, которая в этот момент казалась не маской, а вызовом. Взглянула на Энджела, который смотрел на них, прикрыв рот рукой, но не скрывая дикого интереса в глазах. Вспомнила про свои новые туфли, про шелк платья, про весь этот безумный вечер, который и так уже выпал из любой логики.       И кивнула. Один раз. Коротко.       — Ладно, — выдохнула она, и в этом слове было облегчение и щепотка любопытства. — Но если я пробью тебе этими шпильками ногу, считай это актом творческого самовыражения.       — О, я уже предвкушаю, — его улыбка стала шире, и он потянул ее за собой, в самую гущу танцпола.       Энджел, оставшись у своего поста, присвистнул, подмигнул каменному Хаску и попросил его налить новый коктейль, на этот раз особенно яркий.       — Ну что ж, — пробормотал он себе под нос с ухмылкой. — А говорила только «дуэт в вопросах цветовой гаммы». Интересно, наша солнышко-принцесса уже это видела? Бьюсь об заклад, в ее голове сейчас строятся воздушные замки из свадебных тортов и дуэтов о вечной любви… Бедное, бедное дитя. Ее нерушимому оптимизму сегодня готовят испытание на прочность.       Демон, не выпуская руки Астрид, ловко перехватил ее ладонь своей, поднял свободную руку, щелкнул пальцами, и музыка изменилась.       Оглушительный, пульсирующий бит на танцполе оборвался. Наступила доля секунды оглушающей, звенящей тишины, нарушаемой лишь недоуменным гулом. А затем из невидимых динамиков полились первые ноты — живые, дышащие, томные. Это был блюз. Настоящий, аутентичный, с хриплым саксофоном, ленивым перебором контрабаса и чуть слышным, словно издалека, бренчанием гитары.       — Доверься, дорогуша, — произнес он тихо, и его голос прозвучал тихо, почти на ухо, чтобы слышала только она. Его осанка стала другой — не театрально-распахнутой, а собранной, элегантной, готовой к точному движению. — Просто следуй за мной.       И он начал вести.       Это не был танец в привычном, хаотичном смысле. Это был диалог, воплощенный в движении. Аластор положил свою правую руку ей на спину, чуть ниже лопаток — легкое, но твердое касание, указывающее направление. Ее левую руку в перчатке он поднял, мягко взяв за кисть, и отвел в сторону, придав позе изящную, открытую форму. Его собственные движения были удивительно плавными, лишенными резкости — каждый шаг, каждый поворот был выверен до миллиметра и наполнен неспешной, непререкаемой грацией джазового музыканта.       Первые шаги Астрид были осторожными, почти робкими. Она смотрела вниз, на свои туфли, боясь наступить ему на ноги или споткнуться. Но Аластор словно читал ее мысли и видел все страхи. Его рука на спине мягко, но настойчиво направляла ее, а его собственные ноги, казалось, заранее знали, куда ступит она. Демон вел ее в легком, медленном боковом шаге, синхронно с томным ритмом саксофона.       — Не смотри под ноги, — прошептал он, и в его тоне звучала легкая, одобрительная насмешка. — Смотри на меня.       Она подняла на него взгляд. Его улыбка была прежней, но глаза… В них плясали искорки концентрации и какого-то странного, глубокого удовольствия. Он был полностью поглощен процессом — не шоу для толпы, а самим танцем, самой синхронизацией их движений.       И постепенно ее страх стал таять. Рука на ее спине была не смирительной рубашкой, а опорой. Его шаги — не ловушкой, а приглашением. Она перестала бороться, позволила своему телу расслабиться и начать слушать — слушать его через легкий нажим ладони, через едва заметный толчок в движении, через ритм его дыхания, который странным образом совпадал с ее собственным.       Аластор усложнял движения. Легкий поворот под рукой, когда он поднял их сцепленные руки, и она, следуя импульсу, сделала медленный, изящный оборот под его рукой. Шелк платья взметнулся, обвив ее ноги и на миг задев его брюки, мягко опал. Он снова притянул ее к себе, уже ближе, сократив дистанцию до почти неприличной, но тут же отвел в сторону, в раскрытую позицию, и снова притянул — уже не так близко. Это была игра — томное притяжение и кокетливое отдаление, идеально ложащееся на меланхоличные ноты блюза.       Астрид, к собственному изумлению, не спотыкалась. Она, наоборот, словно парила, ведомая им. Она больше не думала о том, куда ступить. Она чувствовала. Чувствовала, как ее тело отзывается на его намеки, как они становятся единым целым в этом медленном, гипнотическом вращении. На ее губах появилась легкая, почти неосознанная улыбка — улыбка чистого удивления и освобождения.       — Неожиданно, — выдохнула она наконец, когда он снова притянул ее, на этот раз позволив ей запрокинуть голову назад в изящном, доверчивом движении.       — Что именно, дорогуша? — спросил он, его губы оказались совсем рядом с ее ухом. — Тот факт, что я умею вести не только разговор, но и даму в танце? Или то, что ты способна следовать за кем-то, не пытаясь тут же укусить за руку?       — И то, и другое, — усмехнулась девушка. — Откуда у тебя такие навыки?       — О, дорогая, — его голос прозвучал с нотками ностальгии, — при жизни я частенько захаживал в джаз-бары. Они были… моим вторым домом, — Аластор мягко толкнул ее от себя, отпустив руку, но удерживая взглядом, и она сделала два томных шага назад, прежде чем он сильным, но плавным движением снова притянул ее к себе, на этот раз почти вплотную. — Новоорлеанские бары, звуки саксофона, прорезающие ночь. Текла рекой не просто выпивка, а настоящий виски — крепкий, жгучий, как сама жизнь. Воздух был густ от сигарного дымка и… чего-то еще. Пахло грехом, Астрид, сладким и манящим. А на крошечных паркетах рождалась магия. Там я и научился этому искусству. И, должен признаться, — его глаза снова встретились с ее, сверкнув озорно, — у меня никогда не было недостатка в партнершах, желавших разделить со мной этот ритм.       Астрид, следуя его движению в мягком боковом шаге, приподняла бровь. Страх полностью улетучился, сменившись любопытством и легкой, игривой дерзостью.       — Партнершах? — повторила она, вкладывая в слово тонкую, насмешливую интонацию. — Позволь мне угадать. Они в восторге визжали, когда Радио-демон приглашал их на танец? Или… — она сделала паузу, позволяя ему провести ее в изящном, сложном па, где она отклонилась назад, почти касаясь пола своей уложенной копной волос, прежде чем он мягко вернул ее в вертикальное положение, — …или это было до того, как ты стал вот этим? С рогами и… вечным радиошумом?       — Милочка, моя сущность всегда была… притягательной, — произнес он, снова притягивая ее чуть ближе. Расстояние между ними стало таким, что она могла разглядеть мельчайшие детали в его глазах — не просто красный цвет, а целые вихри багровых искр. — Но в те времена, да, рога еще не были частью моего гардероба. Хотя харизмы, — демон намеренно понизил голос, — было ничуть не меньше. Дамы находили мое умение слушать музыку и… слышать их шаги довольно очаровательным.       Он вдруг отпустил ее руку, оставив лишь ладонь на ее спине. Они оказались вблизи, почти в объятиях, лицом к лицу.       — И что же, — прошептала девушка, не отводя взгляда, чувствуя, как ее сердце бешено колотится уже не от страха споткнуться, а от чего-то иного, — все они потом благополучно доживали до старости? Или твои танцы были своего рода… последним вальсом? — в тот миг Аластор буквально пронес ее по полу, ее ноги едва касались поверхности. Рыжеволосая действительно парила, удерживаемая лишь его уверенной рукой и собственным доверием, которое росло с каждым тактом.       Его улыбка стала шире, откровеннее, в ней вспыхнул настоящий, почти бесовской восторг от ее дерзости.       — Какая ты злоязычная! Просто восхитительно! — Аластор снова закружил ее, но теперь это было не плавное вращение, а серия быстрых, четких поворотов, которые она, к своему удивлению, легко повторяла, будто ее ноги и вправду помнили шаги из другой жизни. — Нет-нет, я был джентльменом. И остаюсь им.       Музыка начинала замедляться, подходя к томному, протяжному финалу. Аластор, чувствуя это, снова изменил рисунок. Их танец превратился в медленное, едва заметное раскачивание на месте. Его руки теперь мягко обнимали ее за талию, а ее руки сами собой легли ему на плечи. Это уже не было классическим положением в паре — это была интимная, почти нежная близость двух одиноких силуэтов в центре всеобщего, но вдруг отдалившегося безумия.       — Значит, я просто очередная дама в длинной череде тех, с кем ты разделил танец? — спросила Астрид, и в ее голосе не было обиды, лишь любопытство и та же игривая колкость.       — Нет, дорогая Астрид, — произнес он тихо, и его голос почти утонул в последних нотах саксофона. — Те дамы… они слышали только музыку. Ты же… — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по ее лицу, — ты слушаешь тишину между нотами. И в этом — вся разница.       Последний, дрожащий звук растворился в воздухе. Музыка стихла. Они замерли, все еще в этом почти-объятии, в кольце притихших взглядов. Аластор не спешил отпускать ее. Он лишь склонил голову, и его вечная улыбка смягчилась, став на удивление подлинной.       — Кроме того, — добавил демон уже своим обычным, бодрым радио-тоном, но чуть тише, — ни одна из них не рискнула бы намекнуть, что мои танцы — предвестник их гибели. За это я ценю тебя особо. Это освежает.       Аластор наконец разжал пальцы, отпустив ее перчатку, но не отступая ни на шаг. Его улыбка была всё такой же загадочной, но в глазах, казалось, еще плясали отголоски блюза.       — Спасибо за танец, — сказала Астрид.       — Всегда к твоим услугам, дорогуша.       Она больше ничего не сказала, лишь кивнула и, развернувшись, пошла обратно к бару. Улыбка на ее лице не просто осталась — она стала шире, легче, почти беззаботной. Шелк платья мягко шелестел при каждом шаге, а в ушах все еще звучал хриплый саксофон.       Энджел встретил ее взглядом, полным такого немого, восторженного любопытства, что она чуть не рассмеялась. Хаск, по-прежнему неподвижный, лишь слегка повел бровью.       — Ну что, звездочка? — выдал Энджел, едва она устроилась на стуле. — Размялась? Натанцевалась? Или это был какой-то… ритуальный обряд слияния душ под блюз? Потому что, детка, это выглядело так, будто вы вдвоем владеете всем танцполом, а остальные — просто статисты.       — Просто танец, Энджи, — отмахнулась Астрид, но щеки ее предательски вспыхнули теплым румянцем. — Налей мне еще, пожалуйста, — попросила она, пододвигая пустой стакан к Хаску. — Что-нибудь… не такое сладкое.       Хаск молча взял бутылку с темным, почти черным содержимым и налил ей порцию. Она пригубила, ощущая, как тепло и легкое головокружение от танца медленно сливались с алкогольным туманом. Было… хорошо. Необычно, странно, но хорошо.       Примерно час спустя это «хорошо» резко оборвалось.       Сначала это было едва заметно — легкое, почти зудящее нытье в скверне на ее спине, знакомое холодное эхо, пробежавшее по нервам. Она нахмурилась, отставив стакан. Затем — резкий, глубокий укол где-то под ребрами, заставивший Астрид едва слышно ахнуть. Боль была не ее, но проходила через девушку жгучей волной.       Она поставила стакан, едва не пролив, и резко окинула взглядом зал. Аластора нигде не было: ни в тени колонн, ни у выхода, ни среди танцующих.       «В своей комнате», — мелькнуло в голове с ледяной ясностью, пересилившей алкогольный туман. Эта странная связь, их проклятый камертон, тянула ее, как веревка, прочь из шума, вглубь отеля.       Астрид встала. Мир на мгновение качнулся — и от выпитого, и от внезапной волны слабости, накатившей вместе с болью. Она едва удержалась, упершись ладонью в стойку.       — Куда это, сладкая? Уже сдаешься? — поднял бровь Энджел.       — Скоро вернусь, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Боль стала фоновым гулом, от которого пульсировали виски.       Она не стала ждать ответа, оттолкнулась от стойки и зашагала прочь, пытаясь идти прямо, хотя пол упрямо пытался уйти из-под ног. Дверь в его комнату была прикрыта. Астрид, не стучась, толкнула ее и вошла.       Аластор сидел на краю массивной кровати, слегка сгорбившись. Его пиджак был снят и брошен на спинку кресла, рубашка расстегнута на пару пуговиц. Голова была опущена, длинные пальцы впились в край матраса. Но когда дверь открылась, он медленно поднял взгляд. Вечная улыбка была на месте, но сейчас она казалась вырезанной из льда — напряженной, неестественной.       — А, дорогуша, — его голос прозвучал с привычной бодростью, но под ней явственно прослушивалась хриплая, сдавленная нота. — Не могла усидеть без моего общества? Или танец так вскружил голову, что ты решила потребовать бис?       Астрид, пошатнувшись, сделала несколько шагов внутрь, опираясь на спинку кресла рукой.       — Ты выглядишь так, будто тебя только что протащили через бетономешалку, — сказала она, пытаясь вложить в голос шутку, но вышло только устало. — Хотя, учитывая твой стиль ведения, не удивлена. Слишком энергично для старичка.       Он тихо, беззвучно рассмеялся, и его плечи слегка дрогнули.       — Оскорбления, да еще в мой адрес? Я возмущен, Астрид! Но нет, на этот раз виной всему… менее приятные обстоятельства, — демон не лгал. По ауре, исходившей от него, по той дикой боли, что теперь крючками цеплялась изнутри ее самой, было ясно — ему было очень плохо.       Астрид вздохнула, отбросив всю иронию.       — Ладно, давай тебя подлечу, — сказала она, подходя ближе. Голос ее стал тихим и серьезным. — Не хочу, чтобы мой единственный партнер по танцам мучился. Найти замену с таким чувством ритма будет сложно.       Он молча начал расстегивать пуговицы на своей рубашке. Его пальцы двигались медленно, почти неловко. Астрид, движимая привычкой и алкогольной нечеткостью мыслей, автоматически потянулась помочь, ее дрожащие пальцы в черных перчатках нашли следующую пуговицу. Они оба замерли на мгновение — ее руки поверх его. Она вдруг осознала, что делает, и попыталась отдернуть руку, смущенно пробормотав: «Ой, прости…»       Но Аластор не стал противиться. Он просто опустил свои руки на колени, позволив ей закончить. Астрид, стараясь не думать о том, что делает, расстегнула оставшиеся пуговицы и легким движением раздвинула полы рубашки. Она встала между его расставленных ног, так близко, что шелк ее платья касался его брюк. Демон сидел, запрокинув голову немного назад, наблюдая за ней тяжелым, неотрывным взглядом. Ее руки, поднятые к его груди, заметно дрожали — и от выпитого, и от нарастающей волны их общей боли.       — Тебе стоит употреблять меньше дешевого барного пойла, дорогуша, — процедил Аластор, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая колкость. — Для тонкой работы нужна твердая рука.       — Отстань, — буркнула она, но усмехнулась уголком губ. — Мои руки знают, что делают. Лучше помолчи и не отвлекай.       Она поднесла ладони к ране, закрыла глаза. Свет, теплый и золотистый, начал сочиться из ее пальцев, мягко ложась на изуродованную кожу. Процесс был знакомым, но сегодня что-то было не так. Боль, которую она поглощала, была не просто сильной — она была чудовищной. Как будто рана на его груди внезапно ожила и впилась когтями прямо в ее душу. Каждый всплеск энергии, который она гасила, отзывался в ее собственном теле жгучим, разрывающим спазмом. Она стиснула зубы, слыша, как ее собственное дыхание стало прерывистым, хриплым.       Аластор сидел неподвижно, лишь его пальцы время от времени судорожно сжимали ткань брюк. Он молчал, но по напряжению его челюсти, по тому, как тени от его рогов дрожали на стене, было ясно — ему тоже было невыносимо.       И вот, когда она уже почти дошла до конца, когда свет из ее рук стал слабеть, боль достигла апогея. Это был белый, ослепляющий взрыв агонии, который вырвался из глубины и ударил по всем нервам сразу. Астрид не сдержала резкий, задыхающийся всхлип. Свет погас. Силы покинули ее ноги. Вместо того чтобы отступить, она инстинктивно вцепилась пальцами в края его расстегнутой рубашки, пытаясь удержаться, и рухнула вперед, тяжело опустившись на колени прямо перед ним. Голова ее упала ему на колени, дыхание стало частым, поверхностным.       В этот самый момент дверь с грохотом распахнулась.       — Аластор, там тебя Чарли просит… — на пороге замер Энджел, не закончив фразы.       Картина, открывшаяся его глазам, была красноречивее любых слов. Астрид стояла на коленях перед Аластором, вцепившись в его рубашку и прижавшись лицом к его колену. Сам демон сидел, его рубашка была расстегнута. Одна его рука сжимала запястье девушки, а другая замерла у нее на затылке. К счастью, он сидел вполоборота, так что его торс и рана на груди были скрыты от двери. Однако без ключевого контекста сцена выглядела как нечто совершенно непристойное.       Мозг Энджела, всегда быстрый на догадки, особенно неприличные, выдал единственно возможный, по его мнению, вердикт. Его глаза стали размером с блюдца.       — Ну ни хуя себе!.. — вырвалось у него восхищенно-шокированным тоном.       В ту же секунду лицо Аластора исказила не ярость, а ледяная, безжизненная маска. Он даже не взглянул на Энджела. Просто щелкнул пальцами свободной руки. Появившаяся тень скользнула в сторону Энджела и буквально вышвырнула его обратно в коридор. Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась перед его носом и щелкнула на замок.       Из-за двери тут же донесся приглушенный, полный театрального укора и дикого веселья голос Энджела:       — В следующий раз хотя бы запирайтесь! Или вешайте на дверь табличку «Не беспокоить»! Не у всех нервы, как у меня!       В комнате воцарилась тишина. Ее пальцы разжались, освобождая помятую ткань его рубашки. Боль, острая и чужая, медленно отступала, оставляя после себя изматывающую слабость и легкую тошноту от выпитого. Она сделала глубокий, дрожащий вдох и наконец оторвала голову от его колена. В глазах по-прежнему стояла темная пелена.       — Что с тобой? — наконец спросил Аластор.       — Ничего. Ты был прав, — выдохнула она, все еще сидя на полу. Астрид медленно прислонилась спиной к его кровати и повернула к нему голову. — Дешевое барное пойло и тонкая работа — несовместимы. Больше не буду. Ну, или постараюсь.       Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. Перед глазами все еще плясали черные пятна.       Аластор смотрел на нее сверху. Его вечная улыбка была на месте, но глаза — слишком внимательными, сканирующими каждую бледную черту ее лица, каждый предательский вздрагивающий мускул. В его взгляде читалось недоверие, смешанное с чем-то острым, почти тревожным. Он молчал несколько секунд, будто взвешивая ее слова на невидимых весах.       — Ну что ж, — произнес он, и в его голосе снова появилась знакомая, язвительная нота, хотя и приглушенная усталостью. — Полагаю, теперь нам обеспечены самые пикантные сплетни до конца века. Моя репутация непоколебимого джентльмена, кажется, понесла невосполнимые потери.       — Поздравляю, — прошептала она. — Теперь ты еще и соблазнитель невинных душ в перерывах между вечеринками.       — О, я всегда стремился к разносторонности, дорогуша, — он осторожно положил руку ей на затылок, не гладя, просто касаясь, как бы проверяя, не рассыплется ли она. — Но, пожалуй, в следующий раз мы обойдемся без столь… выразительного финала. Для твоего же блага.       Девушка лишь кивнула, чувствуя, как последние волны агонии наконец откатывают, оставляя после себя пустоту, сладковатый привкус меди на языке и предательскую дрожь в коленях. И мысль, отчетливую и беспомощную: объяснять что-либо Энджелу теперь будет совершенно бесполезно. Этот образ уже наверняка дополнялся невероятными деталями в его восторженном воображении.       Аластор убрал руку. Движение было медленным, будто стоило ему усилий. Он аккуратно свел полы рубашки, скрывая рану.       — Тебе нужно встать, — сказал он не приказом, а констатацией. — И прийти в себя. Думаю, наш дорогой друг, без сомнения, уже поделился своим «открытием» со всеми, у кого есть уши.       — Он никогда этого не забудет, — сказала она, глядя на закрытую дверь, за которой, она была уверена, Энджел уже с визгом несется обратно в бар, чтобы поделиться увиденным.       — Без сомнений, — согласился Аластор, его пальцы закончили с пуговицами. — Но это, в каком-то извращенном смысле, к лучшему.       — К лучшему? — Астрид с трудом подняла на него взгляд. — Ты слышал себя? Теперь все будут думать, что мы… что я…       — Что ты попала под влияние коварного искусителя? Или, возможно, сама оказалась на удивление… убедительной? — он склонил голову, и в его глазах вспыхнул знакомый азарт, уже не от танца, а от новой, абсурдной стратегии. — Дорогуша, пока они обсуждают это, они не обсуждают кое-что другое. Они будут искать пошлые подробности, а не реальные причины. Сплетня — идеальная дымовая завеса. Она отвлекает, забавляет и абсолютно бесполезна! Я бы даже назвал это элегантным решением.       Астрид смотрела на него, и постепенно до нее начало доходить. Это была его стихия — превращение провала, скандала, неловкости в часть спектакля, в инструмент.       — Так что, по-твоему, нам нужно… играть? — она медленно, с трудом поднялась с пола, опираясь на край кровати. Ее ноги все еще дрожали.       — Играть? Боже упаси! — Аластор приложил руку к груди в изумленном жесте. — Нам нужно хранить ледяное, непроницаемое молчание. Никаких опровержений, никаких подтверждений. Лишь легкая, едва уловимая улыбка, когда тема будет затронута. Пусть их воображение рисует самые невероятные картины. Чем нелепее они будут, тем безопаснее для нас истина.       Он подошел к зеркалу, поправил галстук, смахнул невидимую пылинку с плеча. Его отражение было безупречным, лишь тень усталости в уголках глаз выдавала пережитое.       — Но это же… — Астрид не нашла слова. Унизительно? Неловко? Но он был прав. Любая попытка объяснить, что она просто пыталась заглушить боль от его раны, была бы недопустима.       — Это стратегия, дорогая. Иногда нужно позволить противнику — или, в данном случае, зрителям — захватить не тот холм. Пока они празднуют мнимую победу над нашей репутацией, мы сохраняем в тайне настоящее поле боя.       Он повернулся к ней, и его улыбка стала шире, почти живой.       — Более того, это даст тебе неоспоримое преимущество.       — Какое еще преимущество? — Астрид скептически хмыкнула, наконец сделав шаг от кровати. Ее голова прояснялась, но слабость никуда не делась.       — Теперь, — произнес Аластор, подходя ближе и понизив голос до конфиденциального шепота, — если кто-то осмелится надоедать тебе или задавать глупые вопросы, ты можешь просто сказать: «Поговори с моим… искусителем». И посмотреть, как у них побелеют лица. Это гораздо эффективнее любого сарказма.       Астрид замерла, глядя на него. Потом ее губы дрогнули. Не в улыбку, а в нечто среднее между изумлением и начинающимся смехом. Он был безумен, циничен и абсолютно гениален в своем извращенном подходе.       — Ты невыносим, — сказала она, и в ее голосе впервые за этот вечер прозвучала настоящая, хотя и уставшая, теплота.       — О, я знаю! — он сделал легкий, театральный поклон. — Но в этом моя прелесть. А теперь, — он указал тростью на стакан воды, стоявший на столике, — выпей. Когда ты выйдешь, ты должна выглядеть не как жертва скандала, а как… хм, как дама, прекрасно проведшая время и несколько утомленная светской беседой. Легкий румянец, томный взгляд. Сможешь?       — Это потребует чуда, — пробормотала она, взглянув на свое отражение в зеркале.       — Чудеса — это моя вторая специализация после создания хаоса, — произнес Аластор. — Приведи себя в порядок. Я же пойду и посею несколько… альтернативных версий событий. Нечто настолько противоречивое, что они запутаются окончательно. Десять минут, дорогуша.       И с этими словами он открыл дверь и вышел, оставив за собой щель, через которую на мгновение ворвался разгулявшийся шум вечеринки, прежде чем дверь снова мягко закрылась.       Астрид осталась одна, слушая, как его уверенные шаги затихли в коридоре. Она поднесла ко лбу холодный стакан. Впереди был выход к публике, полной любопытных взглядов и догадок. Она глубоко вздохнула и попыталась придать своему отражению в зеркале нужное выражение. Слабая, виноватая улыбка. Потупленный взгляд. Притворство, которое должно было защитить их самую опасную правду. Ирония ситуации была настолько горькой, что она едва не рассмеялась.       Десять минут. Она начала отсчет.