Глава 15. Чужой кошмар, общий рассвет

      Астрид шла по краю танцпола, держась за стену, будто по палубе корабля, угодившего в шторм. Тело казалось чужим, тяжелым, пронизанным пульсирующей болью, что шла не от мышц, а от скверны. Энджел встретил ее у стойки взглядом, в котором смешались дикий восторг и безграничное любопытство. Он уже успел выпить лишнего, и его игривость достигла космических масштабов.       — О, смотрите-ка, кто вернулся! — возликовал он, распахнув все четыре руки в театральном жесте, словно собирался заключить весь мир в свои объятия. Астрид же опустилась на стул, едва не промахнувшись. — И жива! Ну, более-менее. Ты выглядишь, милашка, так, будто тебя хорошенько… э-э-э…       — Заткнись, Энджи, — перебила девушка, не давая ему закончить мысль. — Если ты сейчас произнесешь хоть одно слово с двойным смыслом, я найду способ зашить тебе рот. Своими руками. Без анестезии, — устало выдавила она. — Налей воды. Или чего покрепче.       — Все понимаю, все понимаю! — воскликнул он, отдавая ей свою порцию только что приготовленного коктейля. — После таких… интенсивных переговоров горло пересыхает. Ох, детка, я такого не ожидал даже от тебя! Ты, оказывается, у нас темная лошадка.       «Великолепно, — съязвила она мысленно. — «Посею альтернативные версии… запутаются окончательно…» Гениально, Аластор. Просто гениально. Если бы только твой блистательный план учитывал одно маленькое обстоятельство — способность Энджела не молчать в принципе. Ждать от него сдержанности — все равно что требовать от урагана, чтобы он сменил направление по вежливой просьбе». Впрочем, Астрид и не ждала. Скорее удивилась бы, если бы он промолчал.       — Это не то, о чем ты думаешь, — пробормотала она, принимая напиток.       — А я ничего и не думаю! — сказал Энджел, крутя в пальцах новый бокал с алкоголем. — Я лишь свидетель. И, возможно, будущий биограф. Глава «Неожиданные повороты: как ледяная циничка растопила сердце Радио-демона». Это будет бестселлер, клянусь!       — Если напишешь — убью, — серьезно произнесла Астрид, но даже угроза прозвучала вяло. Боль в спине дернулась острой спазмой, и она зажмурилась. — И перестань. Просто… перестань.       Энджел, наконец, смягчился. Его насмешливый блеск в глазах уступил место чему-то более мягкому, почти заботливому.       — Ладно, ладно, крошка. Шучу. Только потому, что ты выглядишь так, будто готова рассыпаться в пыль. Держись. Вечеринка скоро загнется. Чарли уже поет про «лучики надежды в каждом из нас» в третий раз, а это верный признак финала.       Он был прав. Еще час — и грохот начал стихать. Гости, вернее, обитатели отеля, расползались по своим углам, унося с собой остатки выпивки и, без сомнения, свежайшие сплетни. Астрид сидела, уставившись в одну точку, позволяя шуму превратиться в фон, а затем и в тишину. Последнее, что она помнила внятно — это как Хаск, молча и без всяких комментариев, помог ей подняться и указал направление к ее комнате, как будто девушка его позабыла. Она кивнула, не глядя, и поплелась, пока не нашла свою дверь. Ключ дважды соскользнул с замочной скважины, прежде чем щелкнул. Потом — падение на кровать, и сознание отключилось.       Астрид очнулась вечером следующего дня. Голова раскалывалась на части, каждая из которых пульсировала своим особым ритмом боли. Тело ныло, словно его использовали в качестве боксерской груши. Во рту стоял призрачный привкус алкоголя. Она лежала на боку, втопив лицо в подушку, все еще в том самом шелковом платье цвета гнилой вишни. Перчатки, скомканные, валялись на полу, одна туфля лежала у кровати, вторая — неизвестно где.       Она не стала сразу вставать. Просто лежала и позволяла вчерашнему дню медленно собираться в голове. Блюз. Доверие, пьяное и внезапное, к его шагам в танце. Смех, застрявший где-то в горле. Потом — боль, чужая и своя, сплетенные в тугой узел где-то под ребрами. Его комната. Ее пальцы, судорожно вцепившиеся в ткань его рубашки. Удивленное лицо Энджела в дверях. Голос Аластора: «Сплетня — идеальная дымовая завеса». И его же уверенное: «Десять минут, дорогуша».       Десять минут. На то, чтобы собрать осколки себя и надеть маску «дамы, прекрасно проведшей время». Маска, судя по всему, сползла еще до того, как она вышла из комнаты.       С трудом отклеив себя от простыни, Астрид побрела в ванную. Вода, сначала ледяная, затем обжигающе горячая, смывала с кожи липкий налет вечеринки, духов и пота. Она стояла под душем, упершись ладонями в кафель, и позволила мыслям течь так же бесцельно, как струи по телу. Вскоре девушка вышла из душа, завернувшись в махровое полотенце. Кожа покраснела, волосы, тяжелые от воды, прохладными прядями прилипали к спине и плечам. Маленькие капельки скатывались по шее, оставляя дорожки. Механически, почти на автопилоте, она подошла к шкафу, вытащила первые попавшиеся вещи — пижамные штаны серого цвета и просторную черную футболку.       Она натянула штаны, засунула руки в рукава футболки и уже собиралась надеть ее через голову, когда боковым зрением поймала движение в зеркале. Собственное отражение, смутное, запотевшее по краям. И на нем — темный, сложный узор на спине.       Астрид замерла, потом медленно развернулась к зеркалу, позволив футболке повиснуть на локтях. Она не смотрела на это место специально уже… Не помнила, сколько. Предпочитала чувствовать тупую, постоянную боль, но не видеть ее материальное воплощение. Боль была абстрактной. А вот это…       Скверна разрослась.       Раньше это было скопление темных, извилистых линий у позвоночника и на шее, похожее на треснувшую старую фреску. Теперь же черные прожилки, похожие на корни ядовитого растения, поползли выше. Они уже перебирались на лопатки, тонкими, зловещими щупальцами расходясь к плечам. Узор стал гуще, сложнее, будто невидимый художник продолжал работу в ее отсутствие. Края выглядели нечеткими, размытыми, будто яд медленно растворялся в ткани. Это было не просто клеймо, а карта заражения. И она расширялась.       Холод, не имеющий ничего общего с каплями воды на коже, пробежал по спине. Астрид резко нахмурилась, чувствуя, как сжимаются мышцы живота. Она грубо, почти с яростью, дернула футболку вниз, скрывая метку. Ткань прилипла к чуть влажной коже. Она отвернулась от зеркала, но образ уже врезался в память.       Больше смотреть не было смысла. Факт был налицо. Вернее, на спине. Она ускорялась. Процесс, который тлел где-то на задворках ада, теперь набирал обороты. И причиной всему этому был частый контакт с раной Аластора, боль от которой она периодически притупляла.       С болезненной ясностью, пробивавшейся сквозь похмельный туман и густую пелену усталости, она понимала, что каждое приближение к демону, каждое разрешение впустить его боль — было добровольным актом кормления скверны. Астрид собственноручно подносила ей пищу, давая пожирать себя изнутри в обмен на сомнительную награду: возможность видеть, как он, даже на миг, перестает быть пленником собственной агонии.       Это была ее сделка. Тихая, никем не подписанная. Она платила за его передышки частями себя — не метафорически, а физически, ощущая, как под кожей пульсирует и ширится чуждое узорчатое чудовище. И платила сознательно. Все ради того, чтобы Аластор — тот, кто, казалось бы, заслужил каждую секунду своей агонии, — смог наконец перевести дух. Но она видела не просто монстра — она видела рану. И нательную, и душевную. Древнюю, неиссякающую, кричащую в этой вечности. И не могла остаться в стороне.       Это было безумие чистейшей воды. Разум твердил, что это абсурд — жертвовать собой ради того, кто в аналогичной ситуации лишь поднял бы бровь с холодной отстраненностью. Особенно с учетом их прошлого — постоянных колкостей, угроз и напряжения, что висело между ними до перемирия. Здравый смысл настаивал, что она совершает ошибку. И все же…       Астрид не могла остановиться.       Ей хотелось отчаянно и безрассудно подарить ему глоток тишины. Не прощения, не оправдания. Просто тишины. Чтобы в нескончаемом радиошуме его боли, в этом вечном внутреннем крике, нашлась наконец пауза. Чтобы хоть на миг в самом темном, самом безнадежном создании поселилась капля ее света.       И в те редкие моменты, когда его плечи теряли неестественную, натянутую прямоту, когда дыхание выравнивалось, становясь просто дыханием, а не подавляемой судорогой, — она чувствовала странное, горькое удовлетворение. Оно обжигало изнутри сильнее любой скверны. Она покупала ему минуты покоя ценой собственного распада. И в этой чудовищной арифметике ее душа отказывалась видеть неравноценность обмена.       Спустившись на кухню с мокрыми волосами, Астрид направилась к кофемашине. Запустила ее, упершись ладонями о холодную столешницу и слушая бульканье воды. Когда кофе был готов, она взяла кружку и открыла холодильник. Внутри царил хаос из полупустых мисок, тарелок с заветренными канапе и торта, который кто-то неудачно попытался отрезать. Она взяла тарелку с чем-то, напоминающим салат, поставила на стол и села.       Первый глоток кофе обжег язык, но это ощущение было почти приятным — что-то настоящее, простое. К еде она так и не притронулась. Желудок сжался в легком спазме при одном взгляде на нее. Астрид просто сидела, держа кружку в обеих руках, и смотрела в темную поверхность напитка, как в гадальное зеркало.       — Эй, как ты? — раздался голос. Астрид вздрогнула, не заметив, как в дверном проеме появилась Вэгги.       — Отхожу, — просто сказала она, поднимая кружку в подобии тоста. — Как после хорошего шторма.       Вэгги кивнула, помолчала. Потом перевела взгляд в пол, будто раздумывая, стоит ли продолжать.       — Энджел что-то болтал вчера, — начала она осторожно. — Про тебя и Аластора.       Астрид медленно опустила чашку. Внутри что-то похолодело — не страх, а скорее усталое предчувствие.       — О чем именно?       — Что раньше вы друг друга на ножах носили. А теперь… — Вэгги сделала паузу, подбирая слова. — Теперь что-то изменилось. Он это чувствует.       Астрид хотела бы рассмеяться, но получился лишь короткий, сухой звук.       — Энджел много чего чувствует. Особенно после пятого коктейля.       — Я не доверяю Аластору. Вообще. И тебе не советую расслабляться. Он опасен, Астрид.       «Опасен. Да, опасен. Все видят Радио-демона, его улыбку, угрозу в каждом жесте. И они правы. Но почему меня так колотит изнутри от этих слов? Почему хочется закричать, что они ничего не понимают? Они не видели его полностью разбитым, не знают, как пахнет страх, когда тебя, ребенком, избивает родной отец изо дня в день, не знают, как звучит тишина после выстрела в лесу. Они не подозревают, какие демоны живут в его голове. И никогда не узнают, не увидят. Этого он больше никому не отдаст».       — Все в порядке, Вэгги. Не волнуйся.       — Да? — одна из рук Вэгги легла на стол, пальцы слегка постукивали по пластику. — Хаск вчера вскользь бросил, что ему не нравится, как вы сближаетесь. Сказал, что это опасная игра. И я с ним согласна. Берегла бы ты свою душу от него. Буквально. И, ради всего святого, не заключай с ним сделок. Слышишь? Никаких.       — Никаких сделок, обещаю. А моя душа… — она сделала маленькую паузу, — в безопасности от него. Это уж точно.       Девушка сказала это так уверенно, что Вэгги отшатнулась, будто услышала не то, что ожидала. На мгновение в ее взгляде мелькнуло смятение, но почти сразу его сменила привычная настороженность.       — Ладно, — сдалась Вэгги. — Ты крепкая, я знаю. Но если начнет давить… Угрожать. Шептать что-то на своем радио-дьявольском… Ты знаешь, где меня найти. У меня тут кое-что поострее слов припасено.       Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Астрид сидела, слушая, как ее шаги затихают. Раздражение все еще клокотало где-то внутри — не на Вэгги, а на всю эту простую, удобную правду, которую все готовы принять. «Они знают только половину. И эта половина — все, что им нужно, чтобы судить. Мне же досталась другая — та, что тяжелее и темнее, и которую нельзя никому рассказать».       Допив кофе, девушка покинула кухню и бездумно направилась бродить по отелю.       — Энджела не видел? — спросила Астрид, встретив Хаска.       — Он на работе, — сообщил он. — У него съемки. Не жди раньше утра.       — Понятно, — кивнула она, осознав, что поболтать о всякой ерунде с Энджелом у нее не выйдет.       Вернувшись в свою комнату, Астрид наконец навела порядок: подняла скомканные перчатки, нашла вторую туфлю под креслом, аккуратно повесила в шкаф платье — то самое, что Аластор создал для нее. Она бережно расправила складки на талии, почувствовав под пальцами тонкую ткань, и только тогда отпустила плечики. Не хотела, чтобы с ним что-то случилось. Не только из-за красоты наряда, но и потому, что он был от демона.       Потом она взяла телефон. Прокручивала ленту часами, уже не различая слов. Картинки мелькали, не оставляя следов в сознании. Глаза слипались от усталости. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на одеяло, но она не стала его поднимать. Астрид закрыла веки и погрузилась в сон, как в глубокий колодец.       Сначала ей ничего не снилось, но потом девушка оказалась в чужом теле. В ушах зазвенела тишина леса, перемешанная с тяжелым, учащенным дыханием. Затем — резкий щелчок ветки. Поворот головы, выстрел и падение. Боль была острой, но короткой, а небо над верхушками деревьев — таким далеким, таким равнодушным.       Сцена сменилась резко, без плавного перехода. Маленькая комната, чужие крики. Гремел мужской, грубый, пьяный голос. Женский — сдавленный, полный слез. Звук разбитой посуды. Запах дешевого алкоголя, сигарет. Ощущался и камень в груди, но вовсе не от боли, а от страха и ненависти, такой тихой и глубокой. Ненависти ко всему: к этим стенам, к этим голосам, к собственной беспомощности. И было желание, чтобы все это исчезло. Навсегда.       И поверх этого — другие крики. Множество голосов, чужих, искаженных ужасом или яростью, доносящихся будто из радиоприемника с расстроенной волной. Они сливались в один сплошной, душераздирающий вой, становясь фоном в его личной, камерной пытке.       Астрид дернулась и села на кровати, задыхаясь. Сердце колотилось о ребра, а горло пересохло. По спине, там, где чернел узор, прошла ноющая волна — не ее боль, а Аластора. Вновь. Но это была не привычная острая агония раны. Это было что-то другое. Нечто отравляющее и невыносимое, будто душевная гниль, вывернутая наизнанку. Девушка понимала: ему плохо, но не физически, а от чего-то, что находилось в глубине, где даже боль была лишь симптомом.       Спустя минуту она уже стояла напротив его двери: рыжие волосы взъерошены, лисьи уши прижаты к макушке, лицо бледное, глаза сонные, но в глубине — тревожный, лихорадочный блеск. По узкой полоске света Астрид поняла, что он бодрствует. Девушка, не раздумывая, тихо, почти неслышно постучала. Ответа не последовало, но дверь беззвучно отъехала внутрь, приоткрывшись ровно настолько, чтобы можно было войти.       Аластор сидел в кресле у камина, в котором не горело пламя. Он откинулся назад, закинув ногу на ногу, в длинных пальцах его руки тлела сигарета. Демон даже не взглянул на нее. Его взгляд был устремлен в пустоту перед камином, будто она интересовала его больше всего на свете. Радио на комоде тихо шипело, ловя пустую частоту.       — Это был мой кошмар? — вырвалось у Астрид резко, сдавленно, прежде чем она успела обдумать слова.       Он замер на миг, сигарета застыла у губ.       — Нет, — его голос был низким, ровным, без привычных радио эффектов. Просто голос. — Мой.       Демон не закрутил ответ в ядовитую шутку, не попытался увильнуть или перевести стрелки. Он произнес голую правду. Почему? Астрид и так видела, чувствовала слишком много. С какой стати отрицать очевидное после всего? Игра в сокрытие закончилась еще тогда, когда он сам открыл ей свои болезненные воспоминания. Поэтому он и признал: да, это был его Ад. Его личный, выстраданный, вечный.       Зачем пытаться прятать тень, когда само солнце — ее свидетель?       — Я видела его, — тихо сказала она, останавливаясь в паре шагов от кресла. — Не просто чувствовала. Мне снилось то же самое, что и тебе. Видимо, он просочился из-за сильных эмоций. И из-за… этой странной связи. Такое впервые.       Астрид бесцеремонно опустилась на пол рядом с его креслом, прислонившись головой к подлокотнику.       — Признаться, дорогая, ты каждый раз умудряешься удивлять, — наконец произнес он, и в голосе появились знакомые игривые нотки, словно он переключал канал с трагедии на легкий джаз. — Большинство душ в Аду озабочены лишь спасением собственной шкуры. А ты вместо этого подключаешься к ночным кошмарам радиоведущего. Неординарное хобби.       — Не подключаюсь, а подключают, — поправила она, закрывая глаза. Усталость накатила новой волной.       — Так еще и устраиваешься на полу, как верный пес, — добавил Аластор, взглянув на нее сверху вниз.       — Не верный пес. Просто уставший сосед по кошмару. У тебя есть еще одна?       — Что именно? Сигарета или душевная травма из детства? — он усмехнулся, и радиошум в голосе стал немного громче.       — Начни с сигареты.       Он протянул ей портсигар. Их пальцы ненадолго встретились — ее холодные, его чуть теплые. Аластор поджег ей сигарету, и она затянулась. Дым, едкий и горький, заполнил легкие, вытесняя призрачный вкус сна.       — Знаешь, ты берешь на себя слишком много, Астрид, — демон наклонился вперед, положив локоть на колено. — Не примеряй мои старые шкуры. Они тебе не по размеру. И уж точно ты не в силах нести это бремя.       — Я не примеряю, — она не отводила взгляда от тлеющей сигареты. — Меня в них насильно заталкивают. И ты это знаешь.       Демон замолчал. Радиошум, всегда витавший вокруг него едва уловимым фоном, на мгновение стих, и в тишине стало слышно только их дыхание — ее прерывистое, его ровное, нарочито размеренное.       — И что ты намерена с этим делать? — произнес он, и в голосе снова появилась знакомая резкая звучность, будто кто-то повернул ручку настройки. — Приходить каждый раз, когда мне снится дурной сон? Утешать? Это сентиментально. И, позволю себе заметить, глупо до невозможности.       — Не знаю, но сейчас… Я пришла не утешать тебя, — Астрид обхватила колени руками, почувствовав, как холод пола просачивается сквозь тонкую ткань пижамных штанов. — Я пришла, потому что не могла остаться одна с этим кошмаром. Он был не только в тебе. Он был и во мне. А ты… — она подняла на него глаза, — ты тоже не хотел оставаться с ним один на один. Разве нет? Ты сидишь здесь, в три часа ночи, куришь, смотришь в пустой камин и подтверждаешь мои слова. Хотя мог бы притвориться, что ничего не произошло. Мог бы соврать, что у тебя не было никакого кошмара и он приснился лишь мне. Отшутиться, в конце концов, как делаешь всегда, и отправить меня к себе в комнату. Но ты этого не сделал.       Аластор медленно откинулся назад в кресле. Сигарета описывала в воздухе призрачную дугу.       — Ты становишься опасной, дорогуша, — произнес он мягко, почти ласково, и от этого стало только холоднее. — Потому что начинаешь видеть слишком много.       — Знаешь, ты сам недавно показывал мне свое воспоминание. Причем то, которое вряд ли кто-либо вообще должен был видеть. А эти кошмары… это просто малоприятный бонус ко всему прочему. Так что обсуждать, стала ли я опасной, — она слабо усмехнулась, без радости, — уже поздно. Опасность — это когда кто-то может использовать твои слабости против тебя. А я… я просто их вижу. И предпочитаю сидеть рядом.       — Что ж, — зазвучал его голос, снова обретший легкую, насмешливую вибрацию после небольшой паузы. Аластор сменил тему: — Сегодня ты, однако, постучала в дверь. Прогресс налицо. Я уже начал думать, что твой любимый способ входа — молчаливое вторжение.       — Считай это разовой акцией. Сильно не обольщайся.       — О, я и не думаю, дорогая! — он откинулся в кресле, выпустив кольцо дыма. Дым закружился в свете настольной лампы, превращаясь в призрачный вензель. — Просто отметил для коллекции. Также я отметил, что ты начинаешь систематически брать мои сигареты. В прошлый раз — одну, сейчас — вторую. Не думал, что ты заведешь такую пагубную привычку.       Уголок ее губ дрогнул.       — После таких совместных ночных просмотров, — она постучала пеплом о край пепельницы, которую он молча подставил, — даже ангел закурит. Прости за каламбур.       — Ха! Неплохо. Для начала, — его смешок прозвучал искреннее. — И пока мы застряли на теме дурных манер… Ты и дальше планируешь сидеть на моем полу, как пришибленный щенок? У меня, знаешь ли, есть еще одно кресло. На нем, по слухам, тоже можно сидеть.       Астрид усмехнулась, прижавшись щекой к бархатной обивке его кресла.       — Мне и здесь хорошо. Привычка с детства — сидеть на полу, в самом безопасном углу. Отсюда лучше видно дверь.       — Ах, детские привычки, — проворчал он, но в его ворчании слышалась игривая нота. — Девушкам положено восседать на стульях, диванах или тронах, если повезет. А не валяться у ног, как малым детям. Это портит картину.       — Какую картину? — она сделала еще одну затяжку, наблюдая, как тлеет кончик. — Картину «Радио-демон и его невольная соучастница в три часа ночи»? Думаю, полу тут самое место. Добавляет кадрам подлинного трагизма.       Он коротко рассмеялся.       — Ты сегодня невыносимо остра на язык. Похмелье обостряет чувство юмора?       — Скорее, отчаяние. Когда уже все настолько плохо, что хуже некуда, остается только шутить.       Астрид сделала еще одну затяжку, позволив дыму медленно выйти уголком губ. Ее сонный взгляд скользнул по профилю Аластора, замершему в отсветах настольной лампы.       — Знаешь, — произнесла она неожиданно даже для себя, — иногда я вспоминаю те времена, когда Рози назначила тебя моим наставником. Эти бесконечные тренировки по контролю сил и все такое…       — Правда? — его голос прозвучал приглушенно. — Быть может, ты скучаешь по тем дням?       Астрид фыркнула, стряхнула пепел.       — Нет, конечно нет, — она покачала головой, улыбаясь. — Я до сих пор с ужасом вспоминаю, как ты смотрел на меня, будто я насекомое, которое вот-вот раздавишь. В первое время я искренне думала, что ты меня ненавидишь.       — Ненависть — слишком сильное и бесполезное чувство для таких мелочей, дорогая, — произнес Аластор с легкой, почти ленивой усмешкой. — Ты просто… раздражала. Рози выдала тебе по контракту способности, до которых большинство демонов десятилетиями дорастают, а ты носилась с ними, как щенок с гранатой. Плюс ко всему — эта твоя милая привычка воровать мои воспоминания и пытаться что-то выведать обо мне, — в его голосе не было колкости, только суховатая, почти архивная констатация факта.       — А, — Астрид приподняла бровь. — Беспокоился, что я, вооружившись силой и твоими же секретами, возжелаю стать новым оверлордом и посмею с тобой соперничать?       — Милая моя, я понял, что ты не способна на подобную карьеру, примерно через три минуты после нашего первого диалога, — сказал он, и в его голосе снова заиграли знакомые, насмешливые нотки. — Как только ты открыла рот. Да и в твоих глазах никогда не было того… аппетита.       — Меня никогда не интересовала политика Ада, — девушка посмотрела на тлеющий кончик сигареты, потом на него. — И жажда власти. Или эти бесконечные сделки, которые вы все заключаете, будто играете в карты на души.       Демон наклонился вперед, локти уперлись в колени. Сигарета дымилась между пальцами, очерчивая в воздухе призрачные круги.       — Вот что воистину удивляет, — произнес он, и радиошум вокруг него слегка зашипел, будто от интереса. — Обладать такой силой и не испытывать зуда в пальцах, чтобы ее применить. В Аду это редкость. Почти… неестественно.       — Неестественно? Или просто непривычно? — она наклонила голову, глядя на него снизу вверх. — Может, мне просто не хватает амбиций. Или воображения.       — О, воображения у тебя предостаточно, — парировал Аластор. — Ты же умудрилась вообразить, что мой кошмар — подходящая причина для визита вежливости.       — А ты вообразил, что пустой камин — отличный собеседник.       — Язвительности тебе не занимать… Что ж, раз уж мы затронули тему отсутствия амбиций и адской политики… — Аластор вновь откинулся в кресле, его пальцы постукивали по подлокотнику. — Это наводит на мысль.       — На какую же? Звучит интригующе.       — Скорее, курьезно. Видишь ли, раз в несколько лет вся эта… братия оверлордов собирается на некое мероприятие. Официально — обменяться мнениями и укрепить связи. Неофициально — похлопать друг друга по плечу, пока за спиной точат ножи.       — Увлекательно, — сухо заметила Астрид. — Прямо мечта. Ты, наверное, там звезда вечера.       — Я там почти не появляюсь, — он махнул рукой. — Бывал пару раз. Скукотища смертная, уверяю тебя. Ни драмы, ни настоящих интриг, только пафос и бесконечные попытки казаться значительнее, чем ты есть. Зачем тратить время, если свой статус можно утверждать куда более… элегантными методами? И уж точно без фуршетных канапе.       — Скромняга, — ухмыльнулась Астрид. — А зачем тогда вообще это мероприятие?       — Традиция. Демонстрация. Кому-то нужно потешить свое эго, кому-то — заключить не самую стратегическую сделку в тени пальмы из папье-маше. Мне это никогда не было интересно, — в его глазах вдруг вспыхнул знакомый озорной огонек. — Но вот что я подумал… Может, стоит сходить. Для разнообразия.       — С таким-то отношением? Ты внезапно воспылал любовью к светским раутам?       — О, нет-нет. Но с правильным компаньоном даже самый невыносимый спектакль может стать развлечением, — Аластор улыбнулся, и это была не та ядовитая улыбка, которую она знала, а что-то более живое, почти заговорщицкое. — Что скажешь, дорогуша? Осветишь мне путь на этот помпезный маскарад?       — Я? — Астрид замерла, сигарета так и не ккоснулась ее губ. — Ты же сказал, что это для оверлордов. Я не оверлорд. Я даже близко не…       — Ах, формальности! — он щелкнул пальцами, и в воздухе на мгновение вспыхнули зеленые искры. — Ты будешь моей спутницей. Официально — гость. Неофициально… живой детектор всего это абсурда. Представь, как весело будет наблюдать за этим балаганом вместе. Ты будешь шептать на ухо едкие комментарии, а я — скрывать смех за маской учтивости. Комедия высшего сорта.       Астрид рассмеялась — искренне, чуть хрипло от дыма и усталости.       — Спутница? Звучит так, будто ты приглашаешь меня на свидание, а не на политическую дуэль.       — Свидание? — он театрально приложил руку к груди. — Дорогая, если бы я планировал свидание, мы бы не обсуждали его среди пепельниц и ночных кошмаров. Это… скажем так, культурный выход. Для расширения кругозора.       — То есть ты предлагаешь мне пойти, чтобы я лишний раз убедилась: мне это не надо? И что мне никогда не захочется быть одной из них?       — Именно! Увидишь все своими глазами… и поймешь, что твой выбор — сидеть на полу в три ночи и курить чужие сигареты — куда интереснее.       Она покачала головой, но уголки губ дрогнули в еле заметной улыбке.       — Ладно, — сказала она наконец, и в ее глазах вспыхнул лукавый огонек. — Допустим, мне стало любопытно. Когда этот парад тщеславия состоится?       Аластор щелкнул пальцами еще раз — на сей раз между ними материализовался плотный конверт из темной бумаги с алой печатью. Он протянул его Астрид.       — Заинтересовалась? — спросил он, наблюдая, как она осторожно берет приглашение.       — Может, просто хочу посмотреть, как ты будешь вести себя в приличном обществе, — усмехнулась она, разворачивая бумагу. Астрид пробежалась глазами по вычурному шрифту. — «Торжественная ассамблея высших сил»… Через две недели. Звучит угрожающе пафосно.       — О, это еще цветочки, — Аластор удовлетворенно наблюдал за ее реакцией. — Подожди, пока увидишь вазы с искусственными душами в качестве украшений.       — Знаешь, а я уже жду не дождусь. Это будет… необычно.       — На то и расчет, дорогуша, — он потушил сигарету о дно пепельницы точным движением. — На то и расчет. Но позволь уточнить, дабы избежать будущих недоразумений. Я услышал «необычно», «любопытно» и даже «ладно». Однако не услышал четкого и ясного «Да, Аластор, я с радостью составлю тебе компанию на этом унылом мероприятии». Ты ведь понимаешь мою педантичность. Какой твой окончательный вердикт?       — Я пойду. Из чистого любопытства и чтобы посмотреть, как твоя маска любезности треснет к третьему тосту.       — Прекрасно!       — Но! Только при условии, что ты будешь комментировать происходящее в том же духе. И если станет совсем невмоготу, мы сбежим, сославшись на внезапную порчу моего платья от соприкосновения с такой концентрацией напыщенности.       — Договорились.       — Ладно, — вздохнула она, поднимаясь с пола. Суставы приятно хрустели. — Теперь мне действительно пора, а то я начну засыпать прямо здесь, и твоему полу придется меня удочерить.       — Не смей, — фальшиво-сурово сказал он. — У меня для него другие планы. Ему предстоит стать свидетелем исторического события — моего появления на ассамблее после многолетнего отсутствия. Ему нужно морально подготовиться.       Она кивнула и направилась к двери, но на пороге обернулась.       — Спокойной ночи, Аластор.       — Спи крепко, Астрид, — статика в его голосе весело щелкнула, будто прощальный аккорд. — И, прошу тебя, постарайся не подключаться к моим снам без предварительного приглашения. Мой внутренний мир — не общедоступная библиотека.       — Обещаний не дам, — она позволила себе ухмылку, полную усталого вызова. — Но постараюсь.

***

      Кухня отеля в предрассветные часы была иной вселенной. Не той, что гудела жизнью днем или стыла в ночном покое. В этом промежутке, где тьма уже не властна, а день еще не вступил в права, царила особая, звонкая пустота. Астрид стояла посреди нее босиком, ощущая прохладу плитки под ступнями. Тишина была не беззвучной, а слоистой: скрип древних балок, далекий гул Ада за стенами, собственное неровное дыхание. Она хотела не просто еды, а чего-то свежеприготовленного, теплого, простого.       Панкейки. Казалось бы, что может быть проще? Мука, яйца, молоко, немного сахара, щепотка соли — алхимия утра. Попытка навести порядок хоть в чем-то осязаемом. Она нашла все в глубинах шкафчиков: муку в полотняном мешочке, чуть запылившиеся, но целые яйца, кувшин с молоком, который, к ее удивлению, не скис. Приступила с почти воинственной решимостью.       Но что-то пошло не так с самого начала. Мука, просеянная через сито, взметнулась легким призрачным облаком и осела на ее ресницах и рыжих волосах. Яйцо выскользнуло из пальцев и разбилось о край миски, а желток растекся по столешнице. Тесто она взбивала венчиком с таким усердием, будто пыталась привести в чувство не его, а саму себя. Получилась не воздушная, пузырящаяся масса, а что-то густое, неподатливое, с белыми комочками муки. Первая порция, вылитая на раскаленную сковороду, не запеклась золотистым кружевным диском, а расползлась бесформенным пятном и тут же пригорела с одного края.       Девушка нахмурилась, замирая со сковородой в руке. Астрид действительно умела готовить, но сегодня самые простые вещи выходили из-под контроля, будто весь мир вступил в тихий сговор против нее, и это раздражало. В этом пригоревшем пятне, в липких комьях теста ей виделось отражение всего ее дня, ее состояния, всего хаоса в жизни. Она оторвала расстроенный взгляд от сковороды и краем глаза заметила силуэт.       Аластор стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. Он был одет, как обычно, безупречно и выглядел так, словно и не ложился. Демон не смеялся, не поднимал бровь в ядовитом удивлении, а просто смотрел. Его взгляд, обычно такой насмешливый или отстраненный, был сейчас внимательным.       — Поразительно, — голос был низким, просто человеческим, слегка хрипловатым от недолгого сна. — Ты умудрилась объявить войну муке и яйцам. И, судя по всему, проигрываешь с треском.       — Кажется, они объявили войну мне. И у них тайный союз со сковородой.       Ожидая какой-нибудь колкости в ответ или высокомерного ухода, Астрид приготовилась огрызнуться из-за испорченного с утра настроения. Но он не сделал ни того, ни другого. Аластор оттолкнулся от косяка и, проделав несколько бесшумных шагов, оказался рядом.       — Уступи место профессионалу, дилетант, — сказал он беззлобно, легким движением руки отодвигая ее в сторону. — Дай-ка сюда эту сковородку. И перестань мучить бедную утварь, она явно не заслужила такой участи.       Он действовал с пугающей эффективностью. Выбросил подгоревшую неудачу, вымыл и насухо вытер сковороду. Пока Астрид счищала муку со стола, демон уже оценил состояние ее «теста» и, качнув головой, вылил его в раковину без тени сожаления.       — Первое правило, — объявил он, доставая новую миску, — уважение к ингредиентам. Ты обращалась с ними, как грешник с молитвенником в последний час. Нежно, дорогая. Все делается нежно.       Он начал с нуля. Взвешивал муку на глаз, щепотку соли растирал в ладонях, прежде чем добавить. Разбил яйца одним четким ударом — скорлупа раскололась идеально, не оставив осколков. Делал все сам, а Астрид стояла рядом, наблюдая, завороженная этой картиной.       — Давай помогу, — сказала она, чувствуя, что не может просто стоять без дела.       Аластор протянул ей миску с тестом и отдал венчик. Она взяла. Попыталась повторить его плавные, круговые движения. Получалось резко, рвано. Тесто немного брызгало.       Демон замер на секунду, потом тихо усмехнулся в кулак. Он обошел ее сзади, не говоря ни слова. Его присутствие стало теплым пятном у нее за спиной. Астрид почувствовала, как его дыхание коснулось ее шеи — ровное, тихое, но осязаемое. Затем руки Аластора осторожно, без резких движений, легли поверх ее, на запястья. Его пальцы обхватили ее кисти, но не властно, скорее направляя, будто наставляя перо на бумаге. Под их совместными движениями тесто преобразилось, стало шелковистым и гладким, пузырьки воздуха лопались на его поверхности с тихим, довольным звуком.       — Вот так, — сказал Аластор, и на мгновение его пальцы слегка сжали ее запястья, закрепляя урок в мышцах, прежде чем отпустить. — Теперь позволь ему отдохнуть. Минуту или две.       Астрид кивнула, поставив миску на стол. Ее руки горели там, где он касался, но не от жара, а от странной теплоты этого контакта. Она наблюдала, как он смазывает сковороду тончайшим слоем масла, движением заправского художника. Демон работал молча, сосредоточенно, в его позе не было прежней напряженной прямоты — скорее, спокойная погруженность в процесс.       — Я, вообще-то, умею готовить, — выпалила девушка, не глядя на него, протирая муку с кончиков пальцев. — Просто сегодня, видимо, не мой день. Все валится из рук.       Аластор не поднял глаз, аккуратно наливая первую порцию теста на раскаленную поверхность.       — Поверь, дорогая, я заметил, — отозвался он, и в его голосе зазвучала знакомая, но на удивление мягкая ирония. — Видимо, разучилась за то время, что жила в моем доме. Я же по утрам баловал тебя завтраками. Омлеты, помнишь?       Астрид невольно улыбнулась. Воспоминание всплыло яркое, почти осязаемое: запах кофе, солнечные лучи на полированной столешнице, идеальная, пышная порция на фарфоровой тарелке.       — Скучаю по твоим омлетам, — призналась она тихо, прислонившись к кухонному столу. — И вообще по твоей еде. Ты готовишь… неестественно хорошо для того, кто большую часть времени предпочитает нечеловеческую эстетику и радиошум.       Радио-демон бросил на нее быстрый, искрящийся взгляд, переворачивая панкейк с идеально золотистой корочкой.       — «Неестественно хорошо»? — он приподнял бровь, и статика в голосе слегка взвизгнула от задетого самолюбия. — Дорогая, в этом нет ничего сверхъестественного. Это просто логика, внимание к деталям и уважение к продукту. В конце концов, кулинария — та же алхимия, только вкуснее.       — Не все мужчины способны на такую «алхимию», — сказала Астрид, наблюдая, как он выкладывает готовый панкейк на тарелку. — Многие и яичницу-то сжечь умудряются. Не говоря уж о… — она махнула рукой в сторону его идеального, воздушного кружочка. — Откуда у тебя вообще эти навыки?       — Я бы сказал, что большинство мужчин просто ленивы, — отозвался он, слегка наклонив голову. — Моя матушка, — продолжил Аластор, и в его голосе появился оттенок, которого она раньше не слышала — не ностальгия, а скорее уважение, — считала, что мужчина, который не может приготовить себе еду, — не мужчина, а обуза в накрахмаленной рубашке. Ее слова, не мои. И она учила меня готовить с малых лет. Помню, как мы с ней впервые джамбалайю готовили. Мне было, наверное, лет шесть.       — И как? — спросила она, передавая ему чистую тарелку. — Получилось?       — Она отлучилась на пять минут и поручила мне помешивать джамбалайю. «Не трогай специи, Аластор, я все уже добавила». А я… — он сделал паузу, переворачивая панкейк с идеально золотистой стороной вверх, — я решил, что знаю лучше. Увидел на полке баночку с молотым кайенским перцем и подумал: «Немного остроты никогда не помешает».       — О нет… — прошептала Астрид, уже предчувствуя развязку.       — О да, — кивнул он, и легкий, почти беззвучный смех вырвался у него, пока он выкладывал готовый блинчик на стопку.       — Я высыпал, наверное, половину банки, а потом, гордый собой, решил попробовать. — Аластор на мгновение зажмурился, будто до сих пор чувствовал тот вкус. — Мой язык, дорогая, горел два дня! Но настоящий спектакль разыгрался, когда на кухню зашел отец. Будучи человеком доверчивым, он зачерпнул полную ложку… — демон покачал головой, улыбка стала шире. — В итоге он выпил полкувшина молока, а потом полчаса сидел на крыльце, тяжело дыша и глядя в пустоту. Конечно, я в восторге наблюдал за этим зрелищем, пока не выяснилось, что он все-таки догадался о виновнике. Пришлось отведать собственного творения. В наказание он заставил меня съесть целую тарелку этой ядерной смеси.       — И это сработало? Больше не экспериментировал? — девушка тихо хихикнула.       — С перцем — нет, — он подмигнул ей, поставив сковороду на выключенную конфорку, — но вкус к экспериментам остался. Просто я научился… рассчитывать дозировку.       Аластор взял тарелку со стопкой пышных, золотисто-коричневых панкейков и поставил ее на стол.       — Спасибо, — сказала Астрид тихо, не глядя на него, — за помощь и за историю.       — Не за что, дорогая, — он прислонился к столешнице, скрестив руки, и вдруг показался ей менее демоническим и более… человечным. Возможно, это был свет предрассветных часов, размывавший резкие грани, или просто усталость, но в его позе не было обычной театральности. — В конце концов, что за польза от кулинарных навыков, если не можешь ими выручить соседку по отелю в ее битве с мукой?       Она усмехнулась, а затем быстренько достала из холодильника кленовый сироп и миску с ягодами.       — Ты сегодня подозрительно мил. Не заболел, случайно?       — О, не волнуйся, — в его голосе снова заиграла знакомая насмешливая нота, но теперь она звучала почти по-дружески. — Это разовая акция.       Астрид выложила панкейки на две тарелки, полила свои кленовым сиропом, потом замерла с бутылочкой в руке над его порцией. Не зная его предпочтений, она просто опустила бутылку и принялась рассыпать по тарелкам ярко-красные ягоды. Аластор все так же стоял у столешницы, скрестив руки, и наблюдал за ней с легким интересом, пока она готовила кофе. Тени под его глазами казались глубже в предрассветном полумраке, но сам он был собран, будто и не провел ночь в кресле с сигаретой и призраками прошлого. Вскоре девушка разлила напиток по двум кружкам — черный, без всего, как он всегда пил у нее на глазах. Потом поставила обе тарелки на стол, отодвинула стул и сказала:       — Ну что, планируешь стоять там до тех пор, пока кофе не остынет? Или все-таки присоединишься? А то я ненароком начну подозревать, что ты подсыпал что-то в тесто, пока я не видела. Например, тот самый кайенский перец из детства.       — О, искушение было велико, поверь, — отозвался он, отталкиваясь от столешницы и делая несколько неторопливых шагов к столу. — Но я проявил невероятную выдержку. Во-первых, ты и так сегодня выглядишь достаточно… поджаренной. Во-вторых, — он присел напротив, поправляя манжеты рубашки, — испортить идеальные панкейки — преступление против кулинарного искусства. А я, как ты могла заметить, к нему отношусь с должным пиететом.       — Как трогательно, — Астрид села, подтянув к себе тарелку. — Значит, твой демонический кодекс включает и кулинарную этику. Узнаю что-то новое каждый день.       — У меня многослойная личность, — сказал он, беря в руки нож и вилку. Движения были изящными, отработанными. — Как хороший десерт. Внешняя глазурь — радиошум и улыбка. Внутри — неожиданная начинка. Иногда с перцем.       Она фыркнула, отрезая кусок панкейка. Тесто было идеальным — воздушным, нежным, с легкой карамельной корочкой. Ягода лопнула на языке, кисло-сладкий сок смешался со вкусом сиропа.       — Признаю поражение, — пробормотала она. — Твои панкейки достойны оваций.       — Овации, говоришь? — он отрезал аккуратный кусочек своего панкейка, поднес к губам, но не спешил есть. — Я бы ограничился скромными аплодисментами. Но благодарю. Хотя, должен заметить, ты оказалась весьма способной ученицей, когда тебя ведут за руку, а не позволяют объявлять войну кухонной утвари.       — Ладно, ладно, хорошо. Ты — мастер, а я — дилетант. Доволен?       — Невероятно, — ответил он. — Но раз уж мы погрузились в кулинарные воспоминания… Кто, собственно, научил тебя готовить?       Вопрос прозвучал неожиданно просто, без подтекста, без привычной иронии. Просто интерес. Астрид опустила вилку, ее взгляд на мгновение уплыл куда-то в сторону, в прошлое, которое казалось теперь таким далеким, почти нереальным.       — Сначала — мама, — сказала она тихо, глядя на золотистую корочку на своей тарелке. — Еще в раннем детстве. Она сажала меня на стул у кухонного стола, давала кусочек теста, и я лепила уродливых птичек, животных, пока она готовила. Запах корицы, теплый хлеб… Это, наверное, первое, что я помню по-настоящему ясно.       Она сделала паузу, чувствуя, как память разворачивается внутри, словно старая, бережно хранимая фотография во внутреннем кармашке пиджака.       — Потом… у приемных родителей меня уже не учили специально. Финна обычно управлялась на кухне одна, а я наблюдала со стороны. Помогала по мелочи — почистить овощи, накрыть на стол. Но готовить по-настоящему начала уже сама, когда уехала из деревни учиться в университет.       Аластор отложил вилку, поставив локоть на стол и подперев щеку рукой.       — И как же проходило это самообучение? — спросил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти незаметная искра интереса. — Предполагаю, были и пригоревшие сковородки, и пересоленные супы.       — Целая эпоха пригоревших сковородок, — улыбнулась Астрид, чувствуя, как напряжение постепенно покидает плечи. — Первое время я думала, что мясо должно быть именно черным — для пущей академической суровости. А суп… один раз я так увлеклась чтением конспектов, что забыла про него на плите. Вышла в итоге каша. Моя соседка по комнате, Карен, как-то в шутку сказала, что мои кулинарные опыты — это лучшее средство для похудения, потому что есть это было физически невозможно.       Аластор тихо рассмеялся.       — Но ты же справилась. Чувствуется уверенная рука. Пусть и не в случае с панкейками сегодняшнего утра.       — Справилась, — кивнула она. — Потом уже вошло в привычку. Готовила себе, иногда — друзьям, семье. Это было… успокаивающе. Процесс, в котором все зависит только от тебя. В отличие от всего остального.       — А что изучала? — спросил он, и его взгляд стал пристальнее, чуть острее. — Ты никогда не рассказывала об учебе.       Она не сразу ответила, да и Аластор не спешил заполнять паузу, лишь медленно вращал кружку в пальцах, давая ей время для ответа. И тогда она поняла: он действительно хочет услышать. Не из вежливости, не ради беседы, а просто потому, что ему интересно.       Астрид улыбнулась, но улыбка получилась немного грустной, ностальгической.       — Древнескандинавская филология, — произнесла она, и слова прозвучали почти торжественно. — История нордической древности, мифы, литература, языки. Руны, саги, все это.       Аластор приподнял бровь.       — Неожиданно. Хотя… пожалуй, нет. Учитывая твое происхождение. Но что привело тебя именно туда?       Она тяжело вздохнула, глядя куда-то поверх его плеча, будто в приглушенном свете кухни видела очертания другого мира — заснеженных гор, узких фьордов, низких деревянных домов.       — После… той истории с соседями, — начала она осторожно, — после того как на меня повесили клеймо «проклятой», общаться с односельчанами стало почти невозможно. Одни боялись, другие злорадствовали. Но были и те, кто помнил еще старые времена. Те, кто знал мою мать, кто сам когда-то слушал сказки от своих бабушек не как пустые страшилки, а как… как часть правды о мире. Они смотрели на меня иначе. Не с опаской, а с интересом.       Она сделала короткую паузу, собирая мысли.       — Я стала приходить к ним. Помогала по хозяйству, а потом меня оставляли на чай. А вскоре… я начала спрашивать. О старых временах. О том, что помнят они, их родители. Не сплетни, не быт, а именно легенды, предания, забытые обряды. О том, как раньше читали знаки природы.       — И они рассказывали? — спросил он тихо.       — Рассказывали, — кивнула Астрид. — Медленно, с неохотой сначала. Потом — охотнее. Я видела, как в их глазах загорается что-то… будто они снова становятся теми детьми, которые сидели у камина и слушали своих дедов. Я начала записывать. В блокнот, потом в толстую тетрадь. Слова, обрывки песен, описания обрядов, — она улыбнулась, и в этой улыбке была горькая нежность. — Потом, после школы, я подала документы на филологию. Именно скандинавскую. Мне было интересно не просто слушать, а понимать, систематизировать, искать корни. Я хотела соединить то, что слышала от стариков, с научными знаниями. Чтобы это не исчезло навсегда.       — И что же? — Аластор наклонился чуть ближе. Его голос звучал теперь с лёгкой, едва уловимой жадностью исследователя. — Удалось?       — Частично, — сказала Астрид. — В университете я писала статьи для студенческой газеты. А на каникулах… я брала рюкзак, диктофон и уезжала в соседние деревни, даже на отдаленные фермы. Останавливалась на несколько дней, жила с семьями, слушала. Записывала голоса этих стариков — хриплые, тихие, полные таких подробностей, которых нет ни в одной книге.       Она подняла глаза на Аластора. Он смотрел на нее так, будто видел не только ее саму, но и те самые тропинки между норвежскими холмами и туман над фьордами.       — Это стало моей работой. Мои статьи принимали в маленькие журналы — про фольклор, историю, этнографию. Платили немного, но для студента — достаточно. Я могла работать удаленно, из дома. Моим кабинетом стала та самая комната, где когда-то я училась применять руны. А потом я начала писать книгу. Не научную, а скорее… художественно-документальную. Что-то вроде «Теней фьордов: Неуслышанные голоса норвежских глубинок». Собирала материалы, структурировала главы, подбирала цитаты из саг, чтобы провести параллели. Хотела, чтобы это было не сухое исследование, а… голос. Голос тех, кого уже почти не осталось.       Она замолчала, внезапно осознав горечь, подступившую к горлу.       — Но не успела закончить. Потом… я умерла. А здесь, в Аду, все это потеряло смысл. Кому нужны скандинавские предания в мире, где демоны — реальность, а не сказка? Все это глупо…       На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием где-то в стенах. Аластор не спешил отвечать. Он отпил кофе, поставил кружку, его пальцы провели по краю тарелки, будто ощупывая невидимый узор.       — Неглупо, — произнес демон, и его голос прозвучал непривычно задумчиво. — Совсем не глупо. Собирать осколки забытых истин, записывать ускользающие голоса… В конце концов, мы оба оказались здесь не благодаря вере в сказки, а из-за того, что сказки, как выяснилось, имеют обыкновение сбываться. Магия, будь то вуду в болотах Луизианы или руны в норвежских фьордах, — это всего лишь другой язык, на котором говорит реальность. Пренебрегать им — верх глупости.       Он выдержал паузу, долгую и намеренную, позволив тишине снова сгуститься. Его пальцы начали медленно выстукивать на столешнице мелодичный, задумчивый ритм.       — Знаешь, — продолжил Аластор, — пока ты говорила, я начал проводить одну занятную параллель. Твое прилежное собирательство, эти блокноты, диктофоны, погоня за ускользающими воспоминаниями стариков… Это ужасно напоминает мне один недавний эпизод. А именно — как некая особа методично крала мои воспоминания, касаясь меня в подходящие и неподходящие моменты, а потом скрупулезно записывала их на бумагу и прятала.       Астрид замерла с вилкой на полпути ко рту, затем медленно опустила ее. Сначала по ее лицу пробежала волна легкого смущения, но почти сразу же сменилась недоумением, а затем — тихой, понимающей усмешкой. Она покачала головой, смотря в пустоту перед собой.       — Я… я даже не задумывалась об этом. Действительно, это похоже на какую-то… глупую, навязчивую привычку из прошлой жизни — собирать истории. Любые истории. Даже если за них могут и прибить… Только вместо стариков с норвежских ферм — ты. А вместо диктофона — мои собственные пальцы.       — Куда более наступательный метод сбора данных, должен заметить. И куда более эффективный в условиях отсутствия согласия информанта.       — Я так и не поняла, как ты нашел те записи. Я же их… я прятала. Довольно хорошо, как мне казалось.       Аластор откинулся на спинку стула, сложив руки на одном колене. Усмешка, наконец, появилась на его лице — не ядовитая, а скорее довольная, как у кота, вспоминающего удачную охоту.       — О, это было не так уж сложно. Ты стала, скажем так, заметно подозрительной в тот период. Слишком пристальные взгляды, странные паузы в разговорах, будто ты мысленно что-то записываешь, — он сделал паузу, наслаждаясь ее вниманием. — Поэтому я просто… заглянул. В один из таких вечеров. Без приглашения, разумеется.       — Заглянул? — Астрид нахмурилась. — Как? Я же дверь закрывала.       — Милая, ты же знаешь, что у меня есть свои методы проникновения в места, куда меня не звали, — Аластор небрежно махнул рукой, и в воздухе на мгновение дрогнула зеленая статичная дымка. — Порталы, тени, простая манипуляция пространством — выбирай, что звучит драматичнее. Суть в том, что я появился у тебя в комнате как раз в тот момент, когда ты, устроившись за столом с листами и ручкой, с сосредоточенным видом первоклассницы выводила строки о моем прошлом.       Астрид покраснела. Не от стыда, а от дикой неловкости и абсурдности картины, которую он нарисовал.       — И ты просто… стоял и смотрел?       — Стоял и наблюдал, — подтвердил он, и его глаза блеснули аморальным весельем. — Было чертовски забавно! Ты так увлеченно корпела над своими шпионскими записками, что даже не почувствовала моего присутствия. Я видел, как ты перечитываешь строчки, задумываешься… Настоящий детектив на горячем следу!       — И почему ты ничего не сделал? Почему просто смотрел? — спросила Астрид, чувствуя, как смех начинает подкатывать к горлу вместе с остатками былого шока.       — Я ждал подходящего момента для эффектного раскрытия, — ответил демон, как будто это было очевидно. — В театральности, как ты знаешь, я себе не отказываю. И последней каплей стало твое ночное вторжение в мою комнату. Помнишь? Когда ты пробралась ко мне, думая, что я сплю. А на следующий день я решил, что представление затянулось. Устроил небольшую инспекцию твоих владений. Нашел тайник, извлек драгоценные труды и предал их очистительному пламени.       Астрид слушала, затаив дыхание, а когда он закончил, на ее лице отразилась целая палитра чувств: сначала полное недоумение, будто он только что сообщил, что небо в Аду зеленое, затем медленно расползающееся осознание, и наконец — приступ смеха, который она пыталась подавить, прикрыв рот ладонью.       — Подожди… — выдохнула она, когда смогла говорить. — Ты решил появиться в моей комнате ночью? Чтобы проследить? Насколько я помню, свои «шпионские отчеты» я вела именно в ночные часы. Заявляться в комнату девушки в такой поздний час, без предупреждения… — она наклонила голову, и в ее глазах вспыхнул огонек веселья. — Дурной тон, Аластор. Очень дурной. Могут и не те мысли возникнуть.       — О, у кого-то они уже возникли, я слышу, — ответил он с легкой усмешкой. — И позволь напомнить, Астрид, что ты, как я заметил, и сама не прочь захаживать ко мне в ночные часы. Без приглашения, с кошмарами в придачу и готовностью устроиться на полу. Так что, полагаю, мы оба грешны против светских условностей. И, должен сказать, твои визиты куда более… навязчивы. Мои же были разовыми и носили сугубо исследовательский характер.       — Разовыми? — она приподняла бровь.       — Или двукратными. Суть не меняется. Итог: мы квиты.       Астрид усмехнулась, признавая поражение, и кивнула.       — Квиты. Бесспорно, — девушка улыбнулась, откидываясь на спинку стула.       — Боже, я просто… Я представляю эту картину. Ты стоишь за моей спиной, а я в пижаме строчу доносы на тебя… Это же абсолютный абсурд. Я должна была чувствовать этот ледяной взгляд в спину! Как ты вообще умудрился не рассмеяться?       — Железная воля, дорогуша! — произнес он, поднося кружку к губам. — И понимание, что лучший момент для кульминации еще впереди. Было любопытно, как далеко ты зайдешь в своих изысканиях. Ты была удивительно методична и напориста… для наивной лисицы.       — Спасибо за лестную оценку, — Астрид покачала головой, все еще не веря. Потом ее взгляд стал задумчивым. — И все же ты потом сжег мои записи, — напомнила она, но в голосе не было ни капли прежней обиды, лишь констатация и налет иронии.       — И потом показал тебе воспоминания сам. Куда более интересные экземпляры, если ты не забыла. И без твоих домыслов на полях. «Возможные мотивы: жажда контроля? Страх уязвимости?» — он процитировал с идеальной интонацией, заставив ее снова покраснеть. — Милочка, ты тогда пыталась анализировать меня, как рунический текст, упуская, что некоторые тексты лучше читать в оригинале, а не в собственном переводе.       — Ладно, ты победил, — сдалась Астрид, поднимая руки в шутливой капитуляции. Потом ее взгляд стал серьезнее, задумчивее. Она смотрела на него, словно видя не Радио-демона за столом, а того самого внимательного, терпеливого наблюдателя из угла ее комнаты. — Значит, это твой секрет. Как ты все всегда знаешь. Ты не всевидящий. Ты просто очень внимательный сосед.       — Сосед с доступом к магии порталов и здоровой дозой паранойи, — уточнил он, поднимая кружку в немом тосте ей в ответ. — Но да, в основном — внимание к деталям. И умение ждать. Как с панкейками. Или с разоблачением наивных лисиц, которые думают, что могут вести досье на Радио-демона, не будучи обнаруженными.       Астрид уже открыла рот, чтобы сказать что-то в ответ, но слова так и не успели сорваться с губ.       В дверном проеме появился Энджел Даст. Он стоял, пошатываясь, опираясь всеми четырьмя руками на косяки, в ослепительно-розовом, слегка помятом костюме, от которого тянуло сладковатым запахом духов, сигарет и чего-то горького, химического. Его волосы были растрепаны, макияж слегка размазан, а в огромных глазах светилась знакомая смесь показного восторга и глубочайшей, вымученной усталости.       — Ну, здрасте, здрасте, мои дорогие ранние пташечки! — воскликнул он, с трудом отрываясь от косяка и делая несколько шагов внутрь. Его голос был хриплым, но игривость, похоже, была вшита в него на уровне инстинкта. — Энджел вернулся с передовой, принесите ему медаль. А лучше — крепкий алкоголь. Или просто позвольте упасть лицом в этот прекрасный холодный пол, — он окинул кухню томным взглядом. — Опа-опа! А у нас тут что? Рандеву на рассвете? Какая прелесть!       Аластор, не меняя позы, лишь медленно перевел на него взгляд и слегка кивнул в знак приветствия. Девушка, оторванная от нити их беседы, моргнула, возвращаясь в реальность.       — Привет, Энджел. Как работа? — спросила она.       — Ох, лапушка, если бы ты знала… — он застонал, драматично запрокидывая голову, и одной рукой потянулся к ручке холодильника, а другой потер виски. — Вал сегодня решил, что я не актер, а вечный двигатель. Выжал все соки из меня! Еле ноги волочу, клянусь! Я, кажется, оставил там часть позвоночника. Или весь… Пока не понял.       Энджел нашел банку с яркой газировкой, щелкнул кольцом и залпом выпил половину, прислонившись к открытой дверце холодильника. Затем его взгляд медленно пополз от Астрид к Аластору и обратно. Он заметил две тарелки, остатки панкейков и две кружки на столе.       — Ой-ой-ой, — протянул он, а потом сделал еще один глоток газировки. — Совместный ранний завтрак? Та-а-ак интимно. Я аж позавидовал, сладкая. Небось, тоже не спали? — он подмигнул, намеренно сделал паузу, чтобы двусмысленность повисла в воздухе. — Я смотрю, стол накрыт, блинчики… панкейки, что ли? Выглядит почти по-семейному. Неужто наш мистер Радио-демон решил проявить таланты не только в рамках одиноких ночных бдений? Или это ты, лисичка, решила его покормить с утра пораньше, пока все спят? Очень мило.       — Энджи, — Астрид натянула на себя милую улыбку, а ее неодобрительный взгляд впился в Энджела. — Твой рот снова опережает твой почти полностью отсутствующий в данный момент мозг. Хочешь, я помогу им синхронизироваться? При помощи, скажем, этой вилки.       Она видела, как уголок губ Аластора — та его часть, что была ей видна, — дрогнул, но не в усмешке, а в чем-то более сдержанном, почти невидимом. Он не вступил в перепалку, не подыграл. Просто поднял свою кружку и отпил последний глоток кофе, поставив ее на блюдце с тихим стуком.       Энджел, увидев ее реакцию, только шире ухмыльнулся, смакуя момент. Усталость словно испарилась на секунду, уступив место старой, как ад, привычке дразнить и провоцировать.       — Ой, прости-прости, сладкая! Не хотел смущать, — он приложил свободную руку к груди, изображая раскаяние, которое не дотягивало даже до уровня плохой пародии. — Просто картина такая душевная. Два демона, коротающие утро за скромной трапезой… Прямо готовая обложка для какого-нибудь трогательного романа.       — Энджи, дорогой, — сказала она. — Я даже разочарована твоим творческим воображением. Трогательный роман? Я-то думала, ты сможешь придумать что-то поострее. Или Валентино высосал из тебя и эту скромную способность тоже?       — Бра-а-во, моя дорогая! Прямо в яблочко, хоть и небольшого калибра! — голос Аластора, словно доносящийся из старого радиоприемника прозвучал с нотками веселья. — Я тоже думаю, что наш дорогой друг сдает позиции.       — Лисичка наша сегодня с коготками, а радиоголос ее прикрывает, — выдал Энджел, усмехнувшись. — Ладно, не буду мешать вашему… важному разговору. Пойду, пожалуй, отмывать с себя следы сегодняшнего ада. Спокойного вам продолжения, детки. И, Аластор, смотри, обращайся с нашей девочкой нежно, а то она, я смотрю, сегодня вся на взводе. Прямо как кошечка, которую погладили против шерсти, — он оттолкнулся от столешницы и, пошатываясь, направился к выходу. На пороге обернулся, лукаво подмигнув Астрид.       — Лисичка с коготками, — сказал Аластор, растягивая слова. — Довольно метко, надо признать. И что же ты собиралась сказать, дорогая, прежде чем наше мирное утро украсил своим присутствием маэстро двусмысленности?       Астрид вздохнула, снова чувствуя, как слова, ускользнувшие пару минут назад, теперь смешались, спутались, потеряли первоначальную важность.       — Да так… Уже выветрилось, — сказала девушка, вставая и беря свою тарелку. Пальцы обхватили фарфор, и она задержалась на секунду, глядя на крошки панкейков и разводы сиропа. — Сегодняшнее утро было… приятным отклонением от привычного хаоса. Не каждый день в Аду начинается с хороших панкейков и разговоров, которые не сводятся к угрозам, — она подняла на него взгляд, и в ее глазах промелькнула тень уязвимости, быстро спрятанная под слоем легкой иронии. — Можно было бы даже рискнуть сказать, что подобные завтраки — неплохой способ пережить вечность. Хотя бы изредка.       Она произнесла последние слова почти небрежно, словно думала вслух, — но в каждом из них чувствовалась взвешенность. Это не было ни требованием, ни даже ожиданием. Всего лишь предложение, как брошенный в воду камень, чтобы посмотреть, пойдут ли круги.       «Давай сделаем это снова. Когда-нибудь. Если захочешь».       — Вечность, дорогуша, — произнес Аластор, — действительно чудовищно длинна. А хороший завтрак, в свою очередь, — явление редкое, — он медленно поднялся, выпрямившись во весь свой неестественно высокий рост, и поправил рукава рубашки. — Было бы верхом расточительства… не повторить подобный эксперимент при подходящих обстоятельствах. Ради кулинарного искусства, разумеется.       Это не было прямым «да». Это было лучше — его собственный, закодированный ответ. Согласен. При определенных условиях. Это не последний раз. Уголок его губ дрогнул в чем-то, что не было ни улыбкой, ни усмешкой, а скорее тихим, внутренним решением, принятым и зафиксированным.       Астрид только-только взяла в руки губку, ее пальцы еще даже не успели ощутить тепло воды, как за ее спиной раздался четкий щелчок пальцев.       Звук воды оборвался мгновенно. Струя исчезла, будто ее перерезали ножницами. В руках у Астрид внезапно оказалась не влажная губка, а сухая, чистая кружка. Она ахнула от неожиданности, инстинктивно сжав пальцы, и обернулась.       На столешнице рядом с раковиной, аккуратно расставленные в безупречный ряд, сияли идеальной чистотой обе тарелки, еще одна кружка, ножи и вилки. На них не осталось ни крошки, ни пятнышка кофе, ни развода. Даже легкого пара, что обычно поднимается от только что вымытой горячей водой посуды, не было. Они просто лежали — холодные, безупречные, будто только что материализовались из воздуха или вернулись из параллельной вселенной, где грязь не существовала в принципе.       Аластор уже стоял в дверном проеме, застыв на границе слабого света кухни и полутьмы коридора. Он оглянулся через плечо, и в его взгляде промелькнула знакомая искорка — тот самый задорный, почти игривый огонек, что зажегся в его глазах, когда речь зашла об ассамблее оверлордов.       — Зачем тратить время на рутину, когда его можно потратить на что-то более… значимое? — произнес демон, усмехнувшись. — До скорого, Астрид.       Он не сказал «до свидания». Он сказал «до скорого». И в этих двух словах, обернутых в легкую, почти невесомую статику, висело все невысказанное утро: и обещание повторения, и признание этой хрупкой, новой связи между ними.       Не дожидаясь ответа, Аластор повернулся и растворился в тени. Его шаги не звучали — он просто исчез, как и появился, оставив после себя лишь легкое потрескивание в воздухе, будто эфир еще несколько секунд вибрировал на частоте его присутствия.       «До скорого», — эхом прозвучало в ее голове.