Глава 17. Проблема
13 февраля 2026, 22:54 Сознание медленно возвращалось, цепляясь когтями за края провала, в который Астрид столкнули без предупреждения. Оно пробиралось сквозь толщу небытия, в котором увязали мысли, и все никак не могло вынырнуть целиком.
Холод полз от твердой поверхности вдоль позвоночника, впитывался в лопатки, и только потом пришло стягивание. Плоские гибкие ленты обвивали запястья и лодыжки, и каждое движение, даже дрожь сухожилия под кожей, заставляло их подтягиваться на миллиметр, сильнее врезаясь в тело. Удавка, которая учит дышать правильно, если не хочешь почувствовать боль.
Астрид разлепила веки. Мир двоился, троился, распадался на десятки мутных осколков и никак не желал схлопываться в единую, внятную картину. Она была в центре помещения, которое не стоило бы назвать комнатой. Гладкие, идеальные, вылизанные поверхности цвета антрацита и стали. Ни пылинки, ни царапины, ни намека на тепло, на жизнь. И всюду, всюду это свечение. Синее, текучее, оно сочилось из стен и потолка, заливало пол, стекало по плинтусам, как разбавленная световая сукровица.
В трех метрах, спиной к ней, стоял Вокс. Голографические экраны вращались вокруг него полукругом, как планеты вокруг картонного солнца, и на каждом из них бежали бесконечные потоки информации: графики, цифровые водопады, лица, губы, шевелящиеся в беззвучных новостных сводках, рекламные ролики. Длинные пальцы парили в воздухе: перемещали, увеличивали, стирали. Он перебирал данные, как четки. Он играл в Бога с дистанционным управлением. Взмах палача — и чья-то репутация рассыпалась в пепел.
Девушка машинально дернулась, и провода на запястьях ожили мгновенно: жужжащий звук, похожий на комариный писк, и новый виток давления, врезающийся в кожу багровой бороздой. Она попыталась выдохнуть, но не смогла. Рот был запечатан. Не кляпом, нет, но чем-то не менее унизительным: тонкая, гибкая пластина плотно облегала губы, фиксировалась на затылке застежкой. Звук, который она выдавила, вышел нечеловеческим: сиплое скуление лисы, пойманной в ловушку, и полным того страха, что уже начал подгнивать внутри.
Вокс, конечно же, услышал. Он не обернулся сразу — о, нет, спектакль требовал соблюдения ритма. Сначала плавное, почти ленивое перемещение файла в папку, затем завершающий жест рукой, и экраны погасли. И только тогда, выдержав паузу, достойную античного трагика, он посмотрел на девушку.
— Проснулась, наконец? — его голос прозвучал гладко, с идеально настроенным, приятным тембром. — Приветствуем в центре будущего, Астрид, — он сделал небольшой, широкий жест рукой, указывая на помещение или, скорее, на саркофаг, в который ее заточили. — VoxTek. Сердце нового Ада. Извини за столь… прямолинейное приглашение, — усмешка на экране дрогнула, стала чуть шире, откровенно насмешливой. — Но ты, кажется, отклонила мое предыдущее, более вежливое предложение. Пришлось проявить изобретательность. Надеюсь, сон был приятным? Состав — моя собственная разработка. Быстрый, чистый, без побочных эффектов. Ну, почти.
Из угла комнаты, из зоны более приглушенного света, донесся ленивый, протяжный выдох. Валентино лежал на низком кожаном диване. Нога, длинная, неестественно прямая, была переброшена через подлокотник, а в пальцах тлела сигарета, зажатая в мундштуке, чья вычурность достигала той степени отвратительной изысканности, когда украшение перестает быть аксессуаром и становится диагнозом. Он наблюдал за происходящим с видом скучающего зрителя, которому представление пока что не кажется достаточно захватывающим. Его глаза, скользнув по связанной Астрид, выражали скорее любопытство к реакции Вокса, чем к самой жертве.
— Давай уже к делу, Вокс. Я свою роль отыграл — принес тебе птичку в клетку. Теперь твой выход, — произнес Валентино.
За столом из черного стекла, чья полированная поверхность вбирала в себя отсветы мониторов, утонула Вельвет. Она вся сместилась в экран смартфона, пальцы порхали над лентой новостей с механической безостановочностью швейной машинки. Ее взгляд лишь краем цеплял пленницу, и в нем не было ни презрения, ни даже равнодушия. Была та безучастность, с какой смотрят на мебель, на пыль, на залетевшую в студию муху — досадная помеха, не стоящая того, чтобы отрывать пальцы от экрана.
Астрид снова дернулась, слыша слова Валентино, которые явно не предвещали ничего хорошего. Она попыталась что-то выкрикнуть сквозь пластину во рту, но вышло лишь яростное мычание. Провода ответили синхронным жужжанием и болезненным давлением, врезаясь в кожу. Боль пронзила запястья и щиколотки, заставив ее на секунду замереть. Демон медленно приблизился, его тень упала на нее. Вокс остановился в шаге, склонил голову набок, изучая ее лицо — бледное, с проступающими на висках каплями пота, с глазами, в которых горел огонь гнева вперемешку со страхом.
— О, не нужно так нервничать, — произнес Вокс, и в его голосе зазвучала фальшивая, слащавая забота. — Это всего лишь меры предосторожности.
Он поднял руку, и в воздухе перед ним снова материализовался голографический экран, на котором замелькали странные графики, отдаленно напоминающие кардиограмму, но с дикими, хаотичными всплесками.
— Знаешь, что меня действительно интригует, милочка? — негромко сказал Вокс, подходя к ней ближе. — Не потенциальные таланты, которые можно раскрутить. Нет. Мне на самом деле плевать на это. А вот… То, что он счел тебя достойной показать. Аластор, знаешь ли, давно не появлялся на публике. А уж тем более с кем-то. Ты же… — он медленно провел пальцем по воздуху вдоль ее силуэта, не касаясь, но каждый нерв Астрид вздрагивал, будто по коже скользила бритва. — Ты — загадка. Ничем непримечательная грешница. Никаких значимых связей. Никакой власти. Никакой ценности в привычном для Ада понимании. Пустое место. Что в тебе такого особенного?
Он выпрямился, и его голос снова зазвучал громко, ясно, для аудитории, которой еще не было.
— Мы устроим маленький эксперимент. Научный, если хочешь.
Вокс отступил на шаг и щелкнул пальцами. Из потолка беззвучно выдвинулись несколько камер на тонких механических кронштейнах. Их объективы, холодные и черные, как глаза паука, сфокусировались на Астрид. Красные огоньки замигали, подтверждая запись.
— Прямой эфир, дорогая! Ну, почти прямой, — поправил себя Вокс, и его улыбка на экране искривилась в издевке. — С небольшой задержкой, чтобы монтажеры успели добавить нужные… акценты.
Демон повернулся к ней боком, словно обращаясь к невидимой аудитории.
— Итак, вопрос нашего эксперимента: Как далеко готов зайти вчерашний день, чтобы вернуть свою безделушку? Какую цену он назовет? Какую территорию уступит? Какую унизительную сделку заключит? Или… — Вокс сделал драматическую паузу, а камеры приблизились к лицу Астрид, выхватывая каждый мускул, каждую каплю страха в ее глазах. — Не назовет вовсе. Может, ты и правда всего лишь расходный материал? Милая прихоть, от которой не жаль и избавиться. Но если он придет… О, если он придет, мы увидим истинное лицо Радио-демона. Увидим, на что способна его репутация, его гордость… его слабость. И весь Ад увидит это вместе со мной.
Астрид замерла, леденящее понимание сковало ее хуже проводов. Это была не просто месть, не просто похищение. Это была публичная казнь. Казнь Аластора через нее. Вокс хотел заставить его действовать, выманить из тени, заставить показать, что для него что-то значит. Или доказать, что не значит ничего. В любом случае — это была ловушка без проигрышных вариантов.
— Улыбнись, дорогая, — прошипел Вокс, и его голос прозвучал в последний раз перед тем, как яркий свет камер ослепил Астрид, превратив ее мир в белое, беззвучное ничто. — Скоро начнется самое интересное.
Какое тошнотворное слово.
Признать это? Вслух? Перед ней? Перед самим собой? Дать ей власть над этим знанием? Сделать эту хрупкую, искалеченную душу вновь свидетелем его собственного краха? Раскрыть карты, показать, что у него, у Аластора, у существа, чья сила держалась на абсолютном контроле над каждым мускулом, каждой интонацией, появилась брешь? Появилась точка сбоя… в ее лице?
Никогда.
Это значило бы подписать себе приговор. Обозначить слабость. Превратить ее из интересного феномена в Ахиллесову пяту. Аластор никак не мог дать имя тому смутному, растущему чувству внутри, что разрывало его рассудок на мелкие кусочки. Это было… что? Забота? Слишком мягко, слишком приторно. Привязанность?.. Это слово вызывало физическое отвращение, обжигая хуже, чем ангельская сталь плоть.
Демон не должен был допускать подобного даже на периферии сознания, а озвучивать… Нет. Нет-нет-нет… НЕТ! Астрид уже видела его уязвимым — эту проклятую рану, видела брешь, когда он показывал свое прошлое. Этого было более чем достаточно. Слишком много. Непозволительно много.
Больше — нельзя.
Больше — смертельно.
Внутренний монолог, секунду назад кипящий, раздирающий, почти прорвавшийся наружу, схлопнулся. Все мысли были вдавлены обратно, затолканы в ту темноту, откуда они выползли, и запечатаны. Оставалась только уклончивость. Она должна была стать не просто тактикой, а щитом. Единственным способом сохранить лицо, дистанцию, контроль. Сохранить себя.
И он это сделает.
Молчание длилось вечность. Астрид ждала. Ждала язвительной отповеди, ледяного сарказма, очередной игры слов, которая свела бы все на нет.
— Вокс, — демон наконец заговорил, а его улыбка стала более острой, почти болезненной, — своей кричащей наглостью действительно перешел все мыслимые и немыслимые границы. Это факт.
Он медленно, почти небрежно, поправил рукав рубашки, и в этом движении чувствовалась какая-то новая, скрытая напряженность. Аластор сделал шаг. Не к ней, а мимо, к письменному столу. Казалось, он отступает, не желая говорить дальше. Его пальцы легли на крышку портсигара и выхватили сигарету. Свет лампы падал на его профиль, выхватывая резкую линию скулы.
— Видишь ли, — все же продолжил Аластор, и его взгляд устремился куда-то в пространство за стеной, будто он наблюдал за разворачивающимся там приватным спектаклем, — существует определенный этикет. Неписаный, но от того не менее обязательный. Можно спорить, соревноваться. Можно даже пытаться друг друга уничтожить. Это скучно, предсказуемо. В этом есть своя… рутина.
Он резко развернулся к ней. Движение было молниеносным, неестественно плавным. Его тень метнулась по стене.
— Но существуют вещи, лежащие вне правил этой игры. По крайней мере, для меня. Похищение, публичное выставление напоказ, использование в качестве приманки то, что… — он сделал крошечную, едва уловимую паузу, — не является частью игрового поля. Это уже не вызов. Это — нарушение гармонии. Диссонанс. А диссонанс, дорогая, — он слегка склонил голову, и зеленоватый отсвет мелькнул в глубине его зрачков, — я устраняю. Лично. Тщательно. И с изрядной долей раздражения.
Аластор подошел ближе. Не для того, чтобы помочь ей подняться. Не для того, чтобы коснуться. Он остановился в двух шагах, и его высота, его прямая, негнущаяся стать давили на нее не физически, а психологически.
— Ты спрашиваешь, было ли это «личным»? — он произнес это слово с легкой, язвительной интонацией, будто находя его слишком неприятным. — Позволь мне прояснить. Представь, у тебя есть уникальный инструмент, который исцеляет и даже способен заглушить внутренних демонов. И он — единственный в своем роде. И вот является некто вроде Вокса, намеренный вырвать его из твоих рук, лишь чтобы использовать в своих вульгарных, крикливых представлениях. Разве ты позволишь?
Он не ждал ответа.
— В нашем контексте, дорогая, «личное» — понятие излишне эмоциональное. Оно подразумевает привязанность, сантименты. Этого нет. Есть лишь вопрос принципа, — заключил Аластор. — Принципа и порядка.
— Значит, все дело в твоих принципах, — произнесла она тихо, и ее голос, хриплый от напряжения, звучал почти холодно. — Понятно.
Девушка почувствовала, как что-то внутри нее обрывается и падает в пустоту, беззвучно, но с такой силой, что сжало живот. Все это время, пока он говорил, пока выбирал слова, где-то в самой глупой, запретной части ее сознания теплилась дурацкая, жалкая вера. Она почти не дышала, слушая его, пытаясь поймать между словами хоть намек, хоть тень чего-то другого. Чего-то и правда… личного.
Аластор отвернулся, сделав вид, что поправляет полы пиджака, а затем закурил сигарету.
— Разумеется, — ответил он, и в его голосе помехи зашипели чуть громче. — Всегда. Во всем. Разве может быть иначе?
Но в голове, на самой глубине, куда не добирался даже его собственный контроль, навязчиво и четко стучала мысль, которую он никогда не произнес бы:
«Нет. Я пришел из-за тебя. И это — самая большая, самая ужасающая проблема из всех».
Проблема, которая теперь сидела на его полу, дышала его воздухом, смотрела на него глазами, в которых он только что прочитал собственный приговор, выжженный на зрачках, как клеймо. Разочарование — нет, хуже: тихое, принятое, уже переваренное понимание. Она не злилась. Она просто знала. И это знание било точнее любого ножа, потому что ножи оставляют раны, а здесь — здесь кровь сочилась внутрь, заливала легкие, топила в себе, не находя выхода.
Проблема по имени Астрид.
Проблема.
Какое удобное слово. Смирительная рубашка для того, что душило изнутри, распирало каждую клетку, и никак не желало оформляться во что-то внятное, поддающееся контролю.
И он не знал, что с ней делать. С проблемой. С ней. С собой — в первую очередь. Кроме как продолжать отрицать. Кроме как вдавливать правду обратно в грудную клетку, пока ребра не затрещат, пока ложь не станет каркасом, на котором еще можно держаться. Продолжать быть Аластором. Тем, для кого все — игра, принцип, рутина, скука, раздражение, но только не это. Не то, что сейчас разъедало его изнутри, как ангельский клинок разъедал плоть, как время разъедает все, до чего может дотянуться.
Но где-то там, в самой темной, заброшенной части его существа — в той, что давно заколочена досками, залита свинцом, заклеена афишами старых спектаклей, в которых он играл не по сценарию, — эта «оплошность» уже пустила корни. Тонкие, белые, слепые, как черви, они рыли ходы в мертвой ткани, прорастали сквозь слои гордости, сквозь известняк одиночества, сквозь гранит неприступности. Они питались им. Они делали свое дело.
Делали демона не просто уязвимым, а живым. Живым по-настоящему: всей кожей, всеми нервными окончаниями, всеми теми ошметками души, которые он считал давно ампутированными. Живым — и, самое отвратное, человечным. Тем самым, кого он презирал, кого оставил где-то там, в прошлом, вместе с матерью, вместе с кровью на руках, вместе с тем мальчишкой, который прятался за шелестящей юбкой от злого мира и верил, что все будет хорошо, хотя никогда не было и быть не могло.
И именно поэтому это было самым страшным. Самым безумно опасным из всего, что с ним когда-либо случалось в посмертной жизни. Потому что раньше он мог стоять на коленях в луже собственной крови и все равно знать: он встанет. Он всегда вставал. Потому что не было ничего, ради чего стоило бы лежать. А теперь он боялся не за себя. Теперь он боялся за нее.
«Разве может быть иначе?» — это прозвучало для Астрид как последний гвоздь в крышку гроба.
Риторический вопрос, на который и так был единственно верный ответ: НЕТ. Не может. Никогда. О, как же она была глупа. Как нелепо, как по-детски надеялась. Астрид вдруг осознала всю грандиозную глубину своей наивности. Она, сидя здесь на его полу, с кровью на щеке и скверной, пожирающей изнутри, в какую-то секунду позволила себе подумать, что его появление на границе было чем-то большим, чем расчет или защита репутации. Что это была ярость за нее. Не за оскорбленный принцип, а за нее саму. Какой идиотизм.
«Ты действительно думала, что это было чем-то личным? Ты лишь полезный инструмент в его коллекции. И все. И надеяться на что-то большее — не просто наивно. Это — путь сжечь себя дотла. Ты уже едва не сгорела сегодня, выпуская эту тьму, чтобы спасти его. А он называет это «живым сигналом бедствия» и «глупостью до одури». Может, он и прав. Глупая. Одуревшая от страха и… чего-то еще, чего нельзя называть. Ладно. Хорошо. Принципы. Порядок. Значит, так«.
Значит, она запомнит. И перестанет искать в его взгляде то, чего там нет. И перестанет ловить себя на мысли, что его молчание — это тоже ответ. И перестанет чувствовать эту чудовищную, всепоглощающую пустоту, когда он говорит, что все было именно так, как и должно было быть. По правилам. Без личного.
Она смотрела в пол и пыталась дышать ровно, по-солдатски. Просто вдох. Просто выдох. Не думать.
Аластор вновь подошел к письменному столу, его пальцы легли на серебряный портсигар. Демон не стал брать сигарету для себя. Вместо этого он повернулся и сделал несколько шагов обратно, к Астрид, все еще сидящей на полу у комода. Он не предложил словом, а просто протянул портсигар ей. Она медленно подняла глаза. Руки дрожали от усталости, от адреналина, от внутреннего тремора, который оставляла после себя скверна. Посмотрела на аккуратно лежащие сигареты, потянулась, взяла одну. Почти незаметно кивнула то ли в знак благодарности, то ли признавая: да, сейчас это нужно.
Демон без лишней театральности щелкнул пальцами, и на кончике ее сигареты загорелось крошечное пламя. Астрид, поднеся ее к губам, поспешно сделала затяжку. Он наблюдал несколько секунд, как она курит, затем отвернулся и двинулся к креслу. Радио-демон опустился в него, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Трость-микрофон стояла рядом, прислоненная к резному подлокотнику. Он снова затянулся, выпустил струйку дыма и устремил взгляд куда-то в пространство над ее головой, будто разглядывая несуществующие узоры на потолке. Девушка же приковала свой взгляд к тлеющему кончику, к тому, как пепел нарастает серым цилиндриком. Это было гипнотически. Просто. Не требовало мыслей.
И тогда Аластор заговорил. Негромко, почти задумчиво:
— Кажется, — начал он, медленно переводя взгляд с потолка на нее, — впредь, дорогуша, твои одинокие прогулки будут сопровождаться… мной.
Он сделал крошечную паузу, давая словам осесть.
— Во избежание, — продолжил демон, и его голос обрел легкую, язвительную переливчатость, ту самую, что предвещала либо шутку, либо нечто смертельно серьезное, — повторения столь… хлопотных инцидентов. Мое терпение к амбициям выскочек, увы, не безгранично. А тратить время на их укрощение каждый раз, когда тебе вздумается побродить в одиночестве, — он лениво стряхнул пепел, — представляется мне дурной тратой ресурсов. Гораздо проще предотвратить. Не находишь?
Сквозь пелену усталости и боли в его словах для Астрид проступила такая абсурдная, так алогизмом пахнущая забота, завернутая в обертку из чистого раздражения и прагматизма, что она не смогла сдержать короткий, хриплый звук, что-то среднее между смешком и выдохом. Уголок ее губ дрогнул и потянулся вверх в слабой, усталой усмешке.
— Значит, теперь я обзавелась… кем-то вроде персонального ангела-хранителя? — сказала она с едва уловимой иронией в голосе. — Только вместо арфы — радиопомехи, а вместо благословений — саркастические комментарии. Что ж… полагаю, это прогресс. По местным меркам.
В ее шутке не было прежней легкости, только горьковатая покорность и остатки того дерзкого духа, что еще не до конца был растоптан сегодняшним днем. Это была не насмешка над ним, а скорее — над всей этой нелепой, чудовищной ситуацией, в которой она оказалась: и заложницей, и причиной, и теперь — объектом его своеобразной «опеки».
Уголок губ Аластора дрогнул, потянулся вверх, но он не ответил. Астрид затянулась, почувствовала, как дым щиплет горло, но это было хоть какое-то ощущение, кроме боли.
— Наверное, мне тогда лучше вообще не выходить из отеля, — сказала она, притворно задумчиво. — А то каждый раз просить тебя составить компанию… как будто я собачка, которую выгуливают. Не очень-то удобно для твоего имиджа, я полагаю.
Демон хохотнул, а затем ответил:
— Глупости, дорогая! Прогулки, если они совершаются в подходящей компании, — превосходный способ развеять скуку. А скука — дама капризная. Появляется без предупреждения. И развеивать ее в одиночестве — занятие иногда утомительное, — он сделал паузу, поднимая сигарету к губам. — Гораздо занимательнее иметь… компаньона. Особенно того, чьи выходки уже успели доказать, что с ним не соскучишься.
Он произнес это так легко, почти небрежно, но в его словах не было ни намека на прежнюю отстраненность. Астрид почувствовала, как что-то внутри — та самая оборвавшаяся и упавшая в пустоту нить — мягко, неуверенно, но, черт возьми, зашевелилась.
— Так ты не против? — спросила она тихо, не веря до конца. — Прогулок, я имею в виду. Не из-за безопасности, а просто… чтобы развеять скуку.
— Астрид, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та самая язвительная нотка, но теперь в ней чувствовалась странная нежность, — если бы я был против, ты бы сейчас не сидела на моем полу, куря мои сигареты. Ты бы… ну, скажем так, находилась в несколько иных условиях.
Он поймал ее взгляд и усмехнулся уже по-другому — уголок рта приподнялся чуть выше, глаза чуть прищурились.
— Так что да. Не против. При условии, конечно, что ты воздержишься от самопожертвований в стиле «живого сигнала бедствия».
— Обещаю.
Астрид прижалась спиной к резному комоду, ощущая холод дерева сквозь тонкую ткань платья. Ее пальцы, все еще дрожащие, сжали сигарету.
— Знаешь, — начала она, и голос ее прозвучал тише, неувереннее, будто она признавалась в чем-то постыдном. — Это… иронично, наверное. Перед тем как… ну, перед тем как все это случилось… я хотела предложить тебе прогуляться. Просто так. Без повода.
Она сделала короткую, нервную паузу, снова затянулась, пытаясь придать себе храбрости дымом.
— Но в итоге не решилась. Подумала, что тебе, наверное, не до того. Что у тебя есть дела поважнее. И пошла одна, — горькая усмешка скривила ее губы. — Отличное решение, да?
Девушка рискнула поднять на него взгляд. Аластор не двигался, но в глубине его глаз, в том едва уловимом замирании тени на стене за его спиной, что-то изменилось. Казалось, он задержал дыхание.
— Зря, — произнес он наконец. — У меня, как на несчастье, в тот вечер совершенно не было дел. Никаких. Сплошная, удручающая пустота в расписании. Я даже, — продолжил демон, слегка склонив голову, — дошел до того, что перечитывал старые контракты. Нашел в них лазейки. Это был пик моей продуктивности. Скука, дорогуша, тогда достигла критической отметки! — Аластор выдержал маленькую паузу, а затем добавил: — А ведь все могло бы обойтись парой часов неспешной беседы и, возможно, чашкой не такого отвратительного кофе в одном из заведений, где еще помнят, что такое приличное эспрессо.
— Перечитывал контракты? И нашел лазейки? Значит, кто-то должен быть в ужасе.
— О, да. Целых три, между прочим!
— И что, ты уже воспользовался?
— Пока нет, дорогуша. Но я отправлю соответствующие… уведомления, когда это потребуется. Предпочел оставить лакомый кусочек напоследок! Должен же быть хоть один сюрприз для этих грешников в этом предсказуемом мире.
— Хотела бы я видеть их лица… — усмехнулась она. — А что за кофейня? — спросила Астрид, переведя тему. — Ты сказал, что там помнят про приличный эспрессо.
— Есть одно заведение, — его пальцы задумчиво постучали по подлокотнику кресла. — Принадлежит оно одному старому грешнику по имени Джузеппе. Умер в шестьдесят третьем, поперхнувшись вишней «мартини» в собственном баре. С тех пор он ни капли. И всю свою нерастраченную одержимость алкоголем перенаправил на кофе.
Он сделал паузу, наблюдая, как Астрид слушает, прижавшись щекой к коленям.
— Утверждает, — произнес Аластор, — что за время пребывания здесь перепробовал зерна с каждого круга Ада. Нашел, по его словам, единственно верную смесь. Джузеппе сам стоит за стойкой, — демон оживился, его жесты стали чуть шире, отчего тень на стене за его спиной закружилась в плавном, странном танце. — В своем потертом фартуке, с седыми усами, закрученными вверх, как у моржа-денди. И смотрит. Неотрывно. Ты делаешь первый глоток, и все его существо замирает в ожидании. И если ты, не дай бог, хоть на секунду изменишься в лице, если брови твои дрогнут не в том направлении…
Демон наклонился вперед, а затем сказал с восторгом:
— О, это целое представление! Он заламывает руки бедолагам и начинает сыпать проклятиями на смеси тосканского диалекта и ломаного английского, от которых даже у меня шум в ушах проясняется! Джузеппе любит повторять: «Ты просто не дорос до такого уровня благородства вкуса, и, возможно, тебе стоит начать с чая из пыли, дитя варваров». Может предложить тебе стакан воды, чтобы «очистить язык от скверны твоего невежества». А потом, если ты проявишь хоть каплю раскаяния, проведет ликбез по сортам и обжарке, который длится дольше, чем некоторые адские муки. Прекрасное, я тебе скажу, развлечение!
Девушка слабо, но по-настоящему улыбнулась.
— А если сделать вид, что его эспрессо напоминает тебе воду? — спросила она.
Радио-демон прикрыл глаза на секунду, изобразив священный ужас.
— Тогда он молча вырвет у тебя чашку, выльет содержимое в раковину со звуком, полным трагизма, а потом протянет тебе стакан обычной водопроводной воды со словами: «Вот, синьорина, ваш привычный напиток», — он открыл глаза, и в них плескалось веселье. — Я, конечно, этого не делал. Но был свидетелем. Незабываемо!
— После такого красочного рассказа, я бы с удовольствием сходила посмотреть на все это собственными глазами. Ну и заодно выпить ту самую чашечку кофе, ради которого можно пережить итальянскую трагедию.
— Обязательно свожу тебя туда, дорогая. Джузеппе будет в восторге от новой жертвы! Особенно если эта жертва проявит должную степень благоговения перед его искусством.
— Ловлю тебя на слове.
Астрид затянулась последний раз, потом аккуратно потушила сигарету о дно пепельницы, которую демон молча пододвинул к ней с помощью магии. Тело ныло и от проводов, которые оставили на коже багровые, воспаленные полосы, и от той чудовищной отдачи, что прошла сквозь нее, когда она выпустила силу.
Но больше всего ныла душа.
Она была измотана, растерзана словами Аластора, что в его поступке не было ничего личного. Астрид твердила себе несколько минут назад, что приняла это. Закрыла тему. Выжгла несуразную надежду из своих мыслей. Но сердце сжималось с болью, когда она вспоминала его голос, такой бесстрастный, отсекающий любую возможность иного смысла, и… просто не хотела верить. И за это Астрид готова была возненавидеть себя.
Медленно, опираясь ладонями о резную деревянную панель комода, Астрид поднялась. Ноги дрожали, будто после долгого голодания, но держали. Она сделала шаг, потом еще один, привыкая к весу собственного тела. Ей не хотелось больше говорить. Рыжеволосой хотелось одного — добраться до своей комнаты в отеле, смыть с себя пыль, кровь и запах страха, лечь в темноте и на время перестать существовать.
К тому же, девушка сквозь эту странную связь с Аластором не чувствовала исходящей от него боли. Значит, драка не усугубила его состояние. Значит, задерживаться и лечить рану на его груди от ангельской стали не было смысла. Ей самой сейчас была нужна помощь, как минимум, в отдыхе. В простом, глупом, человеческом забвении.
Она дошла до двери, положила ладонь на холодную ручку и тут остановилась. Не оборачиваясь полностью, лишь чуть склонив голову набок, так, чтобы Аластор мог видеть ее профиль в полумраке.
— Спасибо, что пришел, — сказала Астрид тихо. — Даже если… это было только ради принципов, — опустив ручку, она вышла в коридор и мягко закрыла дверь за собой.
Аластор не шевельнулся. Сигарета в его пальцах давно догорела, но он все еще держал ее, будто забыв о ее существовании. Собственные слова, брошенные ей в ответ ранее — о принципах, о порядке — вдруг обернулись острыми осколками и вонзились обратно.
Принципы. Порядок. Безупречная логика бессмертного существа, для которого все — лишь игра на бесконечной шахматной доске. Как все это было правильно. Как безжизненно. Как чуждо тому, что сейчас копошилось внутри.
Стало тошно. Не от нее. От самого себя. От этой идеально сыгранной роли Радио-демона, которая внезапно стала такой давящей, как веревка для висельника. Он добился того, чего хотел: отгородился, сохранил лицо, сохранил себя, но ощущал не удовлетворение, а тошнотворную пустоту, от которой хотелось согнуться пополам и выплюнуть все нутро прямо на этот стерильный пол.
Демон отринул личное, отшвырнул его, как бракованную деталь, и теперь эта отринутая часть уходила прочь по коридору, унося в своих глазах не боль и не гнев, а лишь безмолвное разочарование. И в тишине, которая воцарилась в комнате, не было победы. Было лишь осознание цены, которую он заплатил за право остаться прежним. А в беззвучном эхе захлопнувшейся двери бился один-единственный вопрос, колтуном вставший в горле: а остался ли?
Он не хотел знать ответа. Отчаянно, до противной, мелкой дрожи в пальцах, до скрежета зубов — не же-лал! Это знание грозило стать финалом. Точкой. Концом всего, что он выстраивал годами. Но истина, как и боль, не спрашивает разрешения. Она просто есть. Сидит под кожей клещом и жрет тебя изнутри.
Нет.
Он не остался прежним. Прежний был бы доволен — собой, ситуацией, идеально расставленными смыслами. Прежний усмехнулся бы краем рта, этой вечной маской, въевшейся в лицевые мышцы, закурил бы новую сигарету и, щелкнув пальцами, включил бы джаз. Пусть звуки зальют пустоту, заглушат тишину, сделают вид, что все в порядке вещей. А этот… этот сидел в окаменевшей, неестественной позе, в запертой комнате собственного выбора, где единственным ключом в замке была его гордость. Сидел и слушал, как тишина не просто повисает в воздухе, а въедается в кости. Медленно, со смаком, кислотой разъедая тот самый известковый раствор, на котором держался его картонный трон, его величие, его броня.
И с каждым мгновением этого безмолвия, с каждым новым слоем, который тишина сдирала с его нутра, он все отчетливее, до звона в ушах, понимал: звук ее шагов, затихающий за дверью, был единственным, что еще нарушало вечный, отмеренный, как по метроному, такт его одиночества. Единственным живым, теплым, черт возьми, реальным звуком в этом склепе, который он сам для себя отгрохал.
И он, к своему запоздалому, леденящему ужасу — тому самому, детскому, что должен был сдохнуть вместе с трупом отца, — поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы эти шаги стихали. Он ловил их, как ловят последний глоток воздуха перед тем, как нырнуть в ледяную воду. Потому что, если они исчезнут совсем — растворятся в безмолвии, сотрутся в пыль, как не было, — одиночество перестанет быть просто привычным, фоновым состоянием, удобной раковиной, в которую он забивался десятки лет подряд. Оно станет приговором. Тем самым, который он только что вынес себе сам. Собственноручно. Своей безупречной, мертвой правдой, выложенной, как плитка, ровно и без зазоров. И подписи кровью — той, что все еще текла где-то по жилам, — не смыть. Не отмыться. Ни водой, ни временем, ни новыми масками. Прилипло. Намертво.
***
В гостиной отеля «Хазбин» утро следующего дня было непривычно спокойным. Энджел лежал на диване, раскинувшись, как измятая бархатная игрушка, и лениво переключал каналы на огромном старомодном телевизоре. Чарли Морнингстар, сидя рядом, просматривала папку с планами по реабилитации, но ее взгляд постоянно уплывал в окно. — Ну и скучища, — протянул Энджел, зевнув. — Одни и те же рожи! То этот клоун продает «гарантированное вознесение» за три простых платежа, то та парочка вещает про грядущий «сезон кровавых дождей», — он швырнул пульт на диван рядом с собой. — Прям хоть выключи! — Может, посмотрим что-то позитивное? — предложила Чарли. — У меня есть записи старых мюзиклов! — Сладкая, если я еще раз увижу этих танцующих чертят с улыбками до ушей, я выцарапаю себе глаза этой же папкой, — беззлобно, но с непоколебимой уверенностью заявил Энджел, уткнувшись лицом в бархатную спинку дивана. — Лучше уж тишина. Хоть поспать можно. Тишина, однако, продержалась недолго. Изображение на всех каналах разом пропало, а затем сменилось ослепительно-яркой заставкой с логотипом «Канал 666». Музыкальная отбивка прозвучала на грани допустимого уровня децибел. На экране, сияя зубастой, восторженной улыбкой, материализовалась Кэти Киллджой. — Сенсация! — ее голос, нарочито дрожащий от восторга, взорвал спокойную атмосферу гостиной. — Только что поступила ГОРЯЧАЯ, НЕВЕРОЯТНАЯ информация! Загадочная спутница Радио-демона, вскружившая всем головы на закрытом собрании оверлордов, РАСКРЫТА! Энджел привстал на локте, одна бровь поползла вверх. Чарли замерла с открытым ртом. — По нашим данным, — вещала Кэти, — эта амбициозная выскочка была внедрена самим Аластором в сердце медиа-империи VoxTek с целью кражи сверхсекретных технологий и коммерческих тайн! Но бдительность и высокотехнологичные системы безопасности Вокса не оставили шанса предательнице! Она была схвачена с поличным прямо на месте! На экране замелькали смонтированные кадры: темные коридоры с мигающими аварийными огнями, изображения файлов с надписью «Совершенно секретно», и наконец — центральный кадр. Астрид. Сидящая на стуле в той самой комнате, запястья и лодыжки стянуты проводами, голова бессильно опущена, лицо скрыто рыжими прядями волос. Снимок был сделан так, чтобы подчеркнуть ее беспомощность, унижение. — Неужели Радио-демон настолько теряет хватку и влияние, что вынужден подсылать девушек-дилетанток делать свою грязную работу? Или это отчаянная попытка удержаться на плаву, украсть технологии тех, кто действительно определяет будущее Ада? Смотрите эксклюзивные кадры, только на 666! Энджел уставился на экран, его томная апатия испарилась, уступив место шоку. — Это… — он моргнул, будто надеясь, что картинка изменится. — Это что… Астрид?! Чарли вскочила с дивана так резко, что папка с реабилитационными планами взметнулась в воздух, разбросав бумаги веером. Ее голос, обычно такой мягкий и убеждающий, прозвучал резко, с оттенком негодования. Глаза, широко раскрытые, были полны праведной ярости. — Этого не может быть! — она повернулась к экрану, сжав кулаки. — Это ложь! Астрид никогда не стала бы шпионить! Она не могла! Это провокация! Аластор стоял недалеко от камина. Пальцы, опирающиеся на набалдашник трости-микрофона, не дрогнули. Улыбка, въевшаяся в лицевые мышцы еще при жизни, оставалась безупречной этикеткой на пустой таре. Взгляд скользил по экрану с выражением брезгливой, почти эстетской скуки — так рассматривают неудачную подделку, слишком вульгарную, чтобы тратить на нее подлинное негодование. Но внутри, под ребрами, там, где когда-то давно, еще при жизни, бился уязвимый комок плоти, — внутри распустилось небывалое. И пространство вокруг него дало трещину. Воздух вокруг него пошел рябью от искажения, словно невидимый палец провел по мокрой акварели, смешивая контуры, заставляя реальность течь. Зеленые искры, мелкие, ядовитые, как осколки битого стекла, вспыхивали у его плеч, гасли, снова вспыхивали — в такт чему-то, что не было дыханием. По стенам, по обоям, по лицам присутствующих побежали тени. Они исходили от него, искаженные, пульсирующие, будто сама его сущность на миг вывихнула сустав, показав изнанку, которую никто не должен был видеть. «Смеет…» Одно слово. Не имя, не место, не обстоятельство — лишь констатация вопиющего, нет, невозможного нарушения установленного им самим порядка вещей. «Ты осмелился. Не просто на похищение. Не просто на вызов. Ты осмелился на это — на публичный фарс. Ты выставил ее напоказ, как трофей, как приманку. Ты посмел коснуться…» Он не позволил себе доформулировать. Мысль уперлась в ту же невидимую стену, что и в прошлый раз. Шипение вокруг достигло пика, превратившись в пронзительный, рвущий нервы визг. — Эй, улыбашка, ты в курсе, что вообще происходит? — Энджел, оправившись от первоначального шока, обратился к Аластору, продолжая смотреть на экран телевизора. — Это что, часть какого-то твоего заумного плана? Потому что выглядит как полный… Повернувшись туда, где только что стоял Радио-демон, Энджел увидел лишь пустое пространство. Тень от камина колыхалась на полу, но самой фигуры не было. Никого. Как будто его и не существовало секунду назад. Даже оглушительное шипение стихло, оборвавшись на высокой ноте. — …пиздец, — договорил Энджел. Он бегло обвел взглядом комнату, как будто демон мог просто спрятаться за диваном. — Он же только что был здесь! Какого черта?.. Чарли, вся трясясь от негодования, метнулась к центру комнаты, размахивая руками. — Нам нужно что-то делать! Немедленно! Мы должны помочь! Мы не можем позволить им… — Успокойся, крошка. Сядь, — голос Энджела прозвучал неожиданно твердо. Он протянул руку и аккуратно, но настойчиво усадил принцессу обратно на диван, сам опускаясь рядом. — Глубоко вдохни. И выдохни туда, где у тебя обычно живет оптимизм. Кое-кто, кажется, уже вступил в игру. И игра эта идет не по нашим правилам. Не по правилам вообще, наверное. Энджел бросил взгляд на пустое место у камина, затем на экран, где Кэти Киллджой все еще заливисто вещала о «краже технологий». Уголок его рта дрогнул в горьковатой, ничего не значащей усмешке. — Вот, значит, как она вчера прогулялась немного одна, — протянул он, намеренно делая голос спокойным и разочарованным. — А я-то думал, с чего это я ее с утра не вижу. Решил, золотко мое, завалилась дрыхнуть до обеда. Ан нет! Оказывается, попала прямиком на кастинг в главную драму сезона. Без ее ведома, правда. Он потянулся к пульту и выключил телевизор. Зловещая улыбка Кэти Киллджой погасла, оставив комнату в тревожной тишине.***
Кровавое небо Пентаграмм-сити застыло в ожидании. Здесь, на черте, где полумрак старого района разбивался о неоновую спесь владений VoxTek, стоял Аластор. Он не переступил ее. Не сделал этого демонстративного, картинного шага, которого ждали бы операторы, который засняли бы дроны, который превратил бы его появление в часть шоу. Аластор просто проявился из пустоты, из теней, из того едва уловимого радиошума, что всю дорогу, от отеля до границы, вился вокруг него, как свита, готовая в любой момент обернуться стаей. Аластор стоял ровно, неподвижно. Трость-микрофон — острием в асфальт, пальцы — на набалдашнике, улыбка — от уха до уха, шире, острее, безупречнее, чем когда-либо. Тень от фигуры, длинная и заостренная, ложилась строго на его сторону, словно даже тьма соблюдала протокол. Демон неспешно поднял микрофон, поднес его к губам. — ВОКС, — голос Аластора ударил по территории VoxTek. Он пронесся по всем улицам, переулкам, площади, ворвался в каждый динамик, каждую голографическую панель, каждую трещину в стенах. Его имя прозвучало так, будто его вырвали с корнем из глотки вместе с куском гортани. Рекламные голограммы затрепетали и погасли, а вместе с ними захлебнулись посторонние звуки. Наступила мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь нарастающими радиопомехами, исходящими от одинокой фигуры на границе. — ПОКАЖИСЬ. Голос набирал мощь, но мощь эта была гнилой, перебродившей, отравленной тем самым ядом, что десятилетиями скапливался в складках его сущности. Скука, вывернутая наизнанку. Презрение, ставшее единственно возможной формой дыхания. И где-то там, глубоко, под слоями радиопомех и театральных интонаций, пульсировало нечто, чему он отказывался давать имя. Не паника. Не страх за нее. Нет. Паника была бы слишком человечной, слишком уязвимой. Это походило на сбой системы, на ту самую рябь, что пошла по воздуху в гостиной, когда он увидел ее — связанную, униженную. — Ты затеял не ту игру. Самую скучную, самую предсказуемую, самую жалкую. Пауза. Гул нарастал, заполняя собой все. — Ты взял то, что тебе не принадлежит. Приведи ее сюда. Сейчас же. Последние слова были тише, острее. В них не было ни капли паники, ни тени страха за ту, что была в плену. Было лишь предупреждение: игра окончена до того, как началась. Возвращай украденное. И тогда, возможно, последствия будут не такими… шумными. Эхо его слов еще не успело затихнуть, как пространство резко замерцало, и из техногенной ряби материализовались две фигуры. Вокс и Астрид. Демон явился перед Аластором прямо на границе вместе с девушкой, сжимая рукой ее плечо. Его пальцы впивались в платье, продавливая ткань и удерживая ее перед собой, как живой трофей. Астрид стояла на ногах, но ее поза была неестественно прямой, будто тело держалось на невидимых нитях. Запястья по-прежнему стянуты тугими гибкими проводами и заведены за спину, а рот зажат. Лицо бледное, как полотно, под рыжими прядями волос, прилипшими ко лбу от пота. Глаза, широко раскрытые, метнулись к Аластору, задержались на его неподвижной фигуре на секунду. В них вспыхнула не надежда, а страх. Страх из-за того, что он пришел. Страх, из-за того, что он, будучи раненым ангельским оружием, может быть уязвим. — Аластор! — голос Вокса прозвучал гладко, с притворным удивлением. — Какая неожиданность! И как оперативно. Прямо для прямого эфира! Его свободная рука сделала легкий, приглашающий жест. Камеры дронов, невидимые до этого, выплыли из тени зданий, их объективы сфокусировались на сцене. Шоу, действительно, начиналось. — Ты тратишь мое время, Вокс, — голос Аластора прозвучал спокойно, почти бесстрастно, но каждый слог был отчеканен, как пуля, и летел через разделяющее их пространство, не теряя четкости. — На что ты надеешься? Может, на сделку? У тебя нет того, что ты мог бы мне предложить. — О, я так не думаю, — он коротко рассмеялся, качая головой, а затем почти ласково потянул Астрид чуть ближе к себе. Его взгляд скользнул с неподвижной фигуры Радио-демона на бледное лицо девушки. — Посмотри на нее. Вокс поднял руку. Не спеша, давая камерам запечатлеть каждый момент. Острый коготь на его указательном пальце блеснул под светом голограмм. Он медленно провел им по щеке Астрид. По скуле, от виска к уголку зажатого рта, проступила тонкая, ровная полоска. Белая линия наполнилась темным рубиновым оттенком. Капля крови, тяжелая и густая, скатилась по линии челюсти, а после по шее. Астрид даже не вздрогнула. Только веки сомкнулись на долю секунды, когда холод металла коснулся кожи. Когда она снова открыла глаза, в них не прибавилось страха. Прибавилось жгучего, унизительного стыда от этого прикосновения, от этой демонстрации. — Ты явился. Лично, — продолжил Вокс, опуская окровавленный коготь. — Значит, она тебе нужна. Вот мое предложение, «коллега». Вокс выпрямился во весь свой немалый рост, а губы изогнулись в усмешке. — Ты публично отказываешься от статуса оверлорда. От всех претензий, от всех территорий. И просто… исчезаешь. Уходишь на заслуженную пенсию в какую-нибудь глушь, где твое радио сможет ловить разве что помехи от микроволновок. Подпишешь миленький договорчик — железный, без лазеек. И тогда… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — тогда я, возможно, подумаю о том, чтобы отпустить ее. Целую и невредимую. Ну, относительно. И мы все разойдемся мирно. Цивилизованно. Он широко развел руками, и вокруг них, в воздухе, вспыхнули десятки голографических экранов, показывающих под разными углами эту сцену — Аластора на границе, его самого с заложницей. — Откажешь… Ну, телевидению всегда нужен контент. Драки. Страдания. Публичные унижения. Рейтинги, Аластор, взлетят до небес! А ее имя… ее образ… — он схватил девушку за подбородок и притянул к себе ближе, смотря прямо ей в глаза, — станут синонимом твоего поражения. Ее лицо будут вспоминать, когда захотят сказать «та, из-за кого пал Радио-демон». Аластор склонил голову набок, и его взгляд скользнул с экрана Вокса на окровавленную щеку Астрид, задержался там на долю секунды. Его улыбка заострилась, превратившись в оскал хищника, которому надоела глупая игра. Он медленно, очень медленно опустил микрофон-трость, уперев его острием в асфальт, а затем цокнул языком. — Ты все так же поверхностен, Вокс, — произнес он. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения. Было разочарование. Как у учителя, в сотый раз объясняющего простейшую истину нерадивому ученику. — Ты думаешь, это аукцион? Ты выставил на продажу «вещь», которая тебе не принадлежит. Которая никогда не будет принадлежать тебе. Он сделал шаг вперед. Всего один. Но этот шаг нарушил невидимую границу. — Я не собираюсь заключать с тобой сделок, — продолжил Радио-демон. — Не собираюсь торговаться. Я пришел с единственной целью: вернуть то, что было взято без спроса. А заодно… — его глаза, горящие теперь открытым, нескрываемым зеленым огнем, уперлись в экран Вокса, — напомнить тебе твое место. Помнится, во время последней нашей встречи я этого не сделал. Счел ниже своего достоинства. Счел, что ты вспомнишь о границах, которые не следует нарушать. Ошибочное снисхождение. Оно порождает подобные… выходки. Вокс понял все. Не только то, что Аластор не станет торговаться — это было очевидно, почти банально, но и то, что его угрозы, зрелище, публичная ловушка — все это Радио-демон воспринимал не как вызов, а как досадную помеху в жизни. Как шум, который нужно заглушить, чтобы вернуться к более важным делам. Фраза «напомнить тебе твое место» выжгла в Воксе в ту же секунду абсолютно все: вычурность, пафос, театральные паузы, этот тщательно выстроенный образ властителя будущего. Осталось лишь голое, примитивное, белое от ярости пламя оскорбления, достигшего самой сердцевины. Он оттолкнул Астрид от себя так резко и сильно, что она, связанная, рухнула на асфальт, ударившись спиной и локтем. Но это уже не имело значения. Все накопленное за десятилетия унижение от самого факта существования Аластора, этой вечной, немой укоризны в лице прошлого, вырвалось наружу. Его тело окуталось снопом сине-белых молний. Электричество клокотало вокруг него, намереваясь вот-вот испепелить, стереть с лица этого проклятого места все живое поблизости. И в первую очередь — его, Радио-демона. Первая атака была слепой, яростной волной разрушения. Вокс взмахнул рукой, и сгусток энергии, размером с грузовик, рванулся к Аластору. Это была не молния, а целая река электрического безумия, сметающая все на пути. Радио-демон не сдвинулся с места. Он просто растворился. Его фигура поплыла, исказилась и провалилась в собственную тень у его ног, будто в черную воду. Электрический смерч прошил пустоту, вгрызся в фасад старого кирпичного здания позади, и то осело с глухим, обреченным стоном, рассыпавшись в крошево. Аластор возник уже в десяти метрах правее, безупречный, будто и не перемещался, только тени у его плеч дрожали мелкой, нетерпеливой рябью. Он взмахнул тростью-микрофоном и из стен, из трещин в асфальте, из выбитых окон рванули щупальца; они не несли в себе электричества или огня, только чистую, концентрированную тьму. Вокс мгновенно среагировал, и вокруг него сомкнулось силовое поле. Тени ударились в барьер и рассыпались искрами, словно фарфор о бетон. Не медля, не давая противнику перегруппироваться, Вокс вновь атаковал — схватил проводами, плоскими гибкими лентами, за руки и ноги и с силой, от которой у жертвы хрустнули бы кости, швырнул Аластора в стеклянно-стальную громаду небоскреба. Стекло взорвалось миллионом лезвий. Аластор пробил две стены подряд, прежде чем Вокс, взмыв в воздух, настиг его и вдавил в третью — бетонную, с арматурой, торчащей изнутри. Стена прогнулась, пошла трещинами, сложилась в кратер с рваными краями. Пыль и обломки осыпались градом. — Чувствуешь?! — шипел Вокс, всей массой навалившись на Радио-демона, вжимая его в руины.— Ты выдохся, старина! Твоя эпоха кончилась! Из разломов, из самой плоти здания, вырвались тени. Они впились в Вокса, обхватили корпус, оторвали от Аластора и, размахнувшись, швырнули его через квартал. Он пронесся по воздуху метеором, ломая звуковой барьер, и врезался в башню напротив. Удар был такой, что здание накренилось, заскрежетало металлом, и с верхних этажей посыпались обломки. Но прежде чем пыль успела осесть, из пролома уже вырвался силуэт демона, окутанный короной молний. Радио-демон бросил быстрый взгляд через плечо, туда, где Астрид лежала на асфальте, пытаясь подняться на ноги. Слишком близко. Поле боя — это не дуэль на пустыре. Это территория Ви, напичканная их технологиями, и здесь каждая вспышка энергии могла рикошетить, каждое падающее здание — обрушиться в неверном направлении. Астрид была связана, обездвижена и находилась в эпицентре. Она была мишенью, заложницей и самым уязвимым звеном в этой игре. Аластор начал уводить его от девушки. С каждым новым ударом, с каждой сменой позиции Аластор отступал — не под натиском, а по расчету. Он не защищался, он заманивал, как заманивают зверя, слишком ослепленного яростью, чтобы заметить капкан. Когда Вокс, обезумев от ярости, вновь обрушился на него снопом молний, Радио-демон не растворился в тени, а отлетел назад, будто подкошенный ударом, проделав в воздухе длинную, неестественную дугу. Он приземлился на крышу соседнего небоскреба, и Вокс, рыча, взмыл за ним, словно на приманку. Астрид, прижавшись к холодному асфальту, с трудом подняла голову. Ее запястья горели от тугого плетения проводов, губы онемели под пластиной. Но она видела. Видела, как два силуэта, один — окутанный ядовито-зеленым сиянием, другой — корчащийся в сине-белых разрядах, стремительно удалялись от нее. И тогда она застала момент сбоя. Тот самый, которого, должно быть, так жаждал Вокс. Радио-демон парил в воздухе, готовясь контратаковать, его тени уже клубились вокруг, готовые вырваться на свободу. И вдруг — сбой. Не постепенный, нет. Просто щелчок предохранителя, просто перегоревшая нить накала в лампе, которая горела столетиями и вдруг решила, что с нее довольно. Зеленый свет схлопнулся в точку, в зрачок умирающей звезды, и погас. Тени, только что готовые ринуться в атаку, рассыпались в прах. Причиной тому была его рана. Ангельская сталь, вонзившаяся когда-то ему в грудь, напоминала о себе чудовищной, высасывающей силой. Он замер в воздухе, беспомощный, не способный защититься. Вокс не мог упустить такого. С хриплым, торжествующим воплем он рванулся вперед. Его рука, сжатая в кулак, окуталась сгустком энергии, способным раздробить гору. Расстояние между ними исчезло мгновенно. Удар пришелся по плоти. По настоящей, живой, все еще помнящей земную боль плоти. Аластор врезался в очередное здание, и на этот раз не было никакого изящного исчезновения. Вокс навис над ним, прижимая его к обломкам всей массой своего тела. Он поднял руку, и в ладони его сгустилось ядро ослепительно-белого света. Это был смертоносный разряд, нацеленный прямо в грудь Аластора, туда, где под тканью пиджака находилась не заживающая рана. Вселенная сжалась до двух силуэтов. Первый: Вокс, застывший в рывке со сгустком ослепительной смерти в поднятой ладони. И второй: Аластор, пригвожденный к руинам. Его силуэт, всегда такой незыблемо прямой, был согнут, зеленоватое сияние вокруг него погасло, сменившись тревожным, прерывистым мерцанием, как у приемника на последних батарейках. Тень от него дрожала, рвалась на части. Он был открыт, уязвим. Паника ударила волной, от которой у Астрид перехватило дыхание. Она не думала о себе, о проводах, впившихся в запястья, о пластине на губах, о скверне, о той ныне нестабильной темной силе, что жила в ней. Девушка видела только его — Аластора, застигнутого врасплох, и Вокса, готового нанести последний удар. Страх за него оказался сильнее страха за себя. Куда сильнее. Да, она боялась своих разрушительных сил. Боялась, что, используя их вновь, произойдет что-то необратимое. Даже в башне Ви, связанная, Астрид не стала их использовать, предпочтя унижение риску потерять контроль и позволить скверне поглотить себя окончательно. Она знала: выпустить их в ярости — значит дать им пир. Они пожирали ее куда быстрее, чем те тихие, исцеляющие импульсы, что она использовала для лечения раны Аластора. Но теперь… теперь счет шел на секунды. Ценой могла стать его гибель. Астрид даже не попыталась порвать провода. Не было времени. Не было смысла. Все отчаяние, весь этот клубок паники и ярости устремились внутрь — в ту самую черную метку на шее, на ребрах. Она не призывала силу, а просто выпустила ее. Сняла все заслоны, все запреты, которые сама же и воздвигла. Миг — и из самой земли вокруг нее рванулось пламя. Оно материализовалось сразу везде, заполнив собой все пространство в радиусе квартала. Оно облепило фасады небоскребов, не сжигая, а мгновенно разъедая, превращая стекло и сталь в пепел и ядовитые испарения. Охватило асфальт, и он вспучился, закипел черными пузырями. Воздух загустел, наполнившись воем, похожим на рев тысяч обезумевших от боли тварей. Все, что копилось, гнило и мутировало внутри, выплеснулось из Астрид наружу. Этого было достаточно. Вокс, уже занесший руку для удара, вздрогнул. Его лицо исказилось от шока и ярости, от того, что его идеально выстроенное шоу, его личный триумф, вдруг превратилось в хаос. Он инстинктивно отшатнулся, бросив взгляд на источник этого апокалипсиса — на маленькую, связанную фигурку на асфальте, из которой это чудовищное пламя исторглось. Аластор в ту же секунду исчез из-под него и появился уже позади, выпрямившись во весь рост. Тени, которые рассыпались пеплом, сползлись к нему заново, липкие, голодные, ждущие команды. Демон, сообразив, что произошло, собрал новый разряд, но было поздно. Аластор взмахнул тростью-микрофоном, и Вокс полетел вниз с чудовищной силой, от которой асфальт под ним промялся, образовав кратер. Его вбили в землю, как гвоздь. Девушка все это видела, как сквозь толстое, мутное стекло. Удар, который она высвободила, прошел сквозь нее саму. Волна отдачи швырнула ее назад, безжалостно, как выпотрошенную куклу, которой больше не играют. И тогда скверна, та самая, что спала в ней тихой, голодной змеей, проснулась и ответила. Это была не просто боль, а распятие изнутри. Каждая клетка тела кричала. Диафрагму свело спазмом, легкие запечатались, точно их обтянули той же проклятой пластиной, что и рот. Она захлебывалась слезами от безумной агонии, чувствуя, как соленая влага смешивается с потом и пылью на лице. Контроль был утрачен. Силы, которых Астрид так боялась, показали свою цену. И цена эта была невыносимой. Где-то на грани, где сознание уже не отличало явь от боли, проступил звук шагов. Тень накрыла ее, плотная, густая, не оставляющая просвета. Астрид, прижатая виском к шершавому асфальту, чувствовала только аккуратное касание — сначала к плечу, затем под спину и колени. Голова бессильно откинулась, утопая в темно-красном рукаве, и багровое небо над ней вдруг дрогнуло, потекло, закручиваясь в воронку, втягивающую в себя звуки, запахи разрушенного квартала. Секунда — и давящая какофония боя сменилась глухой тишиной его спальни. Астрид едва успела ощутить под обувью твердость пола, как ноги подкосились. Демон удержал ее железной хваткой, без права на падение, пока вихрь, оставляющий после себя тошнотворную зыбкость пространства, не рассеялся. Затем его руки разжались. Она шагнула, качаясь, и уперлась локтями в край комода, вдавливая кости в резное дерево, чтобы не рухнуть. Взгляд Аластора медленно скользнул по девушке: по порванному на плече платью, обнажившему бледную кожу с уже проступающими синяками; по впившимся в запястья гибким проводам, оставившим багровые кольца; по тонкой, идеально ровной линии на щеке — работе когтя Вокса, теперь подсохшей и темной, как гранат. В его глазах, обычно скрывавших все за маской вечного веселья, промелькнуло нечто иное — не сочувствие, нет, скорее… оценка ущерба. — Позволь, — произнес он, и это не было просьбой. Он не ждал ответа. Длинные, изящные пальцы протянулись к ее запястьям. Они не коснулись кожи, а лишь зависли над жестокими браслетами из чужой технологии. Негромкий щелчок пальцев, и провода словно умерли. Они ослабли, потеряв всякое напряжение, и рассыпались, как перегнившие за века шелковые нити, превратившись в горстку серого, безжизненного пепла. Затем его внимание перешло к пластине, сковывавшей ее рот. Он лишь слегка повел пальцем в воздухе. Металлическая застежка на затылке расстегнулась сама собой, и пластина упала, приглушенно стукнув о пол. Астрид сглотнула ком в горле и медленно, как в кошмаре, сползла по резной деревянной стенке комода на пол. Колени подогнулись, спина прижалась к прохладному дереву. Она запрокинула голову, уставившись в потолок, и просто дышала — тяжело, шумно, с усилием, будто заново училась этому. Аластор наблюдал. Он не предлагал помощи, не склонился над ней. Он просто неподвижно стоял, выпрямившись во весь свой неестественно высокий рост. — Кажется, я остался в долгу, дорогая, — наконец заговорил он. Голос вернул себе легкую, почти танцующую мелодичность, но под ней теперь явственно проступала сталь. — Хоть и весьма… своеобразный долг. Использовать себя в качестве живого сигнала бедствия, чтобы отвлечь внимание такого посредственного противника… смело. Глупо до одури, но смело. Он сделал крохотную паузу, а затем продолжил: — Хотя, должен заметить, на нашем последнем занятии пару месяцев назад твои силы демонстрировали тревожную нестабильность. Рисковать подобным образом было верхом безрассудства. Астрид зажмурилась, чувствуя, как от его слов по спине бегут ледяные мурашки. — Не могла я иначе. Он бы… он бы тебя… Она не договорила. Слова «убил», «добил» застряли в горле, слишком откровенные, слишком обнажающие тот ужас, что сжал ее сердце там, среди руин. Страх не за себя. Страх за него. За эту непрошибаемую, вечную уверенность, которая на миг дрогнула и чуть не погасла. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь ее неровным дыханием. Астрид собрала остатки сил, заставила себя поднять веки и встретиться с его взглядом. Набравшись смелости, от которой опалило бы что угодно, кроме отчаяния, она выдохнула: — Почему? — один вопрос, висящий в воздухе, тяжелый и многогранный. Она сделала паузу, а потом договорила: — Почему ты пришел? Это из-за него? Из-за того, что Вокс задел твою гордость, бросил тебе вызов на глазах у всего Ада? Или… — голос ее дрогнул, став чуть тише, — или это было что-то другое… личное? Аластор замер. Не просто перестал двигаться, а окаменел. Даже его тень на стене перестала жить своей жизнью и застыла. В его взгляде появилось что-то нечитаемое. Ее вопрос был минным полем, замаскированным под простую формулировку. «Из-за него?» — да, конечно, из-за него, из-за Вокса. Гордость задета. Вызов брошен. Порядок нарушен. Все так. Все логично. Этого было бы достаточно. Этим можно было бы прикрыться. Он и собирался этим прикрыться. Но «личное»?. Он вновь посмотрел на Астрид: на сжавшуюся у комода фигурку, на кровь на щеке — его кровь, в каком-то извращенном смысле, потому что ее пролили, чтобы досадить ему. Чтобы дернуть за ниточку, привязанную к его имени. Чтобы посмотреть, дернется ли она. Дернулась. В груди вдруг вспыхнуло нечто давно забытое, невыносимое — укол паники. Паники от одной-единственной мысли: «Она могла не выжить. Он мог ее уничтожить. Забрать». И тут же, как ответный удар, пришло осознание: его появление на границе районов, этот демонстративный, громкий вызов, не был расчетливым ходом в очередной игре оверлордов. Это был неконтролируемый импульс. Когда Аластор увидел ее образ на экране, связанный и униженный, что-то в нем сломалось. И это был внутренний закон, который демон сам для себя выжег каленым железом на подкорке: ничто не должно иметь над ним власти. Ничто не должно заставлять его реагировать так, как он среагировал тогда, в гостиной, когда воздух вокруг пошел рябью, а тени взбесились. Но он среагировал. Мгновенно. Не подумав. Не просчитав. Он пришел не вести переговоры, не восстанавливать статус-кво. Пришел, чтобы забрать свое. Свое. Вот оно. То самое слово, которое застряло у него в горле ранее, теперь грохотало у него в черепе, оглушая. «Я пришел, потому что это была ты. Из-за тебя». Признание, от которого у него похолодели кончики пальцев. Такое чудовищное в своей наготе. Оно превращало его из неприступной силы, из Радио-демона в… кого? В опекуна? В собственника? В того, у кого все же появилась уязвимость?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!