Глава 19. Ты даже дышать громко не смей

      Вертикальные зрачки, налитые густой, вязкой чернотой, словно две капли чернил, пролитых в мутные воды Стикса, с трудом пытались сфокусироваться на бесформенных фигурах и движениях внизу после долгого забытья. Пока один из силуэтов не впился в зрение, как заноза, от которой кровь стынет в жилах, не успев изойти. Зрачки мгновенно сузились, превратившись в тонкие щели, и глаза Астрид издалека уподобились двум каплям темной крови, и в каждой застыл, вытеснив все остальное, один-единственный силуэт.       Пальцы, всегда холодные, если только в них не пульсировала магия, впились в перила балкона второго этажа. Дрогнули сперва единым спазмом, потом задрожали мелко и часто, словно от озноба, пронизывающего до костей, того самого, что бывает у приговоренных перед казнью. Глубокий, шумный вдох, казалось, сжал горло, пропустил воздух со свистом, рвущимся сквозь сомкнутые зубы. Астрид попыталась сделать еще один вдох, полный, целительный, но что-то застряло где-то под ребрами, сдавило грудную клетку тисками, и она замерла, понимая, что сейчас задохнется от этой внутренней паники.       Чарли, стоя возле барной стойки, жестикулировала и перебирала листами какого-то плана. Ее голос долетал наверх обрывками, бессмысленными сгустками звука, похожими на щебет райской птицы, забывшей, что ее перья уже опалены адским пламенем. А рядом — он. Радио-демон опирался на свою трость-микрофон и ритмично, медитативно постукивал пальцами по набалдашнику. Улыбался той своей фирменной, растянутой улыбкой, но в глазах был лишь терпеливый, стеклянный блеск, за которым читались скука и глубокое, всепоглощающее желание быть где угодно, но только не здесь, не в этом потоке бесконечных, наивных «гениальностей» принцессы.       Астрид забыла, что нужно дышать, что легкие требуют воздуха, а сердце — биения. Она стояла и смотрела, впиваясь в него взглядом, пока мир вокруг не расплылся, не превратился в фон из размытых пятен и приглушенных звуков. И тогда его цепкий взгляд метнулся вверх, прямо в ту темноту, где девушка застыла. Демон почувствовал ее. Конечно, почувствовал. Он не изменился в лице, но глаза чуть сощурились, будто оценивая, изучая, отмечая присутствие того, кто осмелился наблюдать. Затем Аластор плавно перевел взгляд обратно к Чарли, что-то коротко сказал — очевидно, прощальную, безупречно вежливую любезность, — и исчез.       Спустя две-три пульсирующие в висках секунды до Астрид донесся отчетливый сигнал: щелчок замка и мягкий стук двери в дальнем конце коридора. Все. Finita la commedia. В ушах зазвенело, будто хор цикад в знойный полдень. Руки с перил опустились сами собой, онемевшие и ледяные, оставив влажные отпечатки, а из груди вырвался судорожный вдох. Тело, вопреки желанию, выбрало жизнь, воздух, продолжение. А лучше бы его не было. Лучше бы она задохнулась там и тогда, как падший ангел, захлебнувшийся собственной гордыней.       Девушка прошла через гостиную, стараясь остаться незамеченной. Чарли, успев переключиться на Вэгги, с тем же жаром что-то объясняла ей, водя пальцем по листу бумаги. За стойкой бара Хаск, подперев голову ладонью, наблюдал за этим с мрачноватым безразличием. Астрид кивнула ему и ускорила шаг, устремляясь к дивану, где под светом торшера сидел Энджел. Он был погружен в телефон, длинные пальцы быстро листали ленту. Она рухнула рядом, провела ладонями по лицу, потерла глаза, смазывая последние следы сна и пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли.       — Слушай, — голос прозвучал хрипло, поэтому пришлось прокашляться, — Аластор… он давно вернулся?       — Лапушка, я что, похож на его личного сталкера? — сказал он с усмешкой, оторвавшись от экрана телефона. — Следить за каждым шагом этого улыбчивого маньяка — не входит в список моих скромных удовольствий.       Астрид опустила взгляд на свои руки, сплетенные на коленях. Пальцы все еще слегка подрагивали. Энджел, наблюдая за ней пристальным взглядом, все же отложил телефон в сторону.       — Но, если уж так тебе неймется… — протянул он. — Когда я утром выполз сюда из комнаты, он уже тут был. А что? — Энджел наклонился к ней, и в его голосе зазвучали нотки веселья. — Скучала? Или, может, ждала благодарности за какой-нибудь… милый сюрприз?       — Нет, — она слишком резко помотала головой, и длинные рыжие волосы хлестнули ее по щекам, которые начали теплеть от его слов. — Просто подумала, что он только что пришел.       — Ну, а с подарком-то что в итоге? Твоя черная бомба все еще тикает в ожидании часа икс?       — Вручила. То есть… оставила у него в комнате.       — О-о-о! Смело! Нагло! Отчаянно! Выбирай любое, — он тихо присвистнул. — И… как думаешь, наш дорогой радиоведущий уже увидел твой милый презент?       — Я даже не хочу это знать, — прошептала она, глядя куда-то мимо него, в сторону темного коридора, ведущего наверх. — Но раз он здесь с утра… то, наверное, да. Увидел.       Энджел держал ее в поле зрения еще несколько секунд, его глаза скользнули по ее бледным, сведенным в комок пальцам, по напряженной линии плеч.       — Знаешь, что я думаю, сладкая? Думаю, ты сейчас сидишь и прокручиваешь в голове каждый миллиметр его комнаты, каждую пылинку на этом твоем «подарке», пытаясь угадать, какая именно гримаса скривила его дурацкую улыбку. А потом — что он сделает. Придет? Не придет? Задушит взглядом? Или просто проигнорирует, как будто ничего и не было?       Астрид замерла, потому что он попал в самую точку.       — И знаешь, что я еще думаю? Что это — ерунда. Полнейшая! Ты загоняешь себя в петлю из-за того, кто даже не удостоит тебя настоящей ярости. Максимум — развлечется, как кот с дохлой мышкой, секунд тридцать, а потом забудет. Оно тебе надо?       Она открыла рот, чтобы хотя бы что-то ответить, но слова застряли в горле.       — И поэтому я предлагаю тебе лучшее лекарство от всех грешных мозговых червей — первоклассный, адский телевизионный мусор! — продолжил он, схватив пульт от телевизора с журнального столика. — Отвлекись. Серьезно! Все равно делать нечего. Лучше уж тупить перед ящиком, чем тупить здесь, глядя в одну точку и воображая, как какой-то старомодный психопат разворачивает твой подарочек, — Энджел включил телевизор, и экран вспыхнул ядовито-ярким сиянием какого-то адского ток-шоу.       — Да… Ты, наверное, прав, — наконец проронила Астрид, соглашаясь с его затеей.       Сначала она лишь делала вид, что смотрит, поскольку ее голова все еще была забита размышлениями об Аласторе. Энджел, однако, обладал талантом ненавязчиво отвлекать: он начал болтать об участниках шоу, о нелепом сюжете воскресного сериала, сунул ей в руку пакет с чипсами, за которым сбегал на кухню.       Постепенно, минута за минутой, реплика за репликой — напряжение начало отпускать. Раздумья, целые сутки метавшиеся между демоном и проклятым подарком, наконец сбились с накатанной колеи. Прошло два часа, а может, и три. Энджел, уже устроившийся рядом и закинувший ноги на столик, сначала просто прикрыл глаза. Потом его дыхание стало глубже и ровнее, голова откинулась на спинку дивана, и вскоре он уснул с полуоткрытым ртом.       Астрид посмотрела на него, и на ее губах непроизвольно дрогнула улыбка. Будить его не было смысла. Она осторожно приподнялась с места, задержала взгляд на мерцающем экране. Выключать его не стала — пусть негромкий говор станет фоном для его сна. Затем она пересекла гостиную и так же бесшумно поднялась на второй этаж.       Мысли, эти назойливые твари, вновь вылезли из всех щелей, едва погас свет в ее комнате. Астрид не легла спать — да и не хотела, поскольку и так проспала до вечера. Хрупкий режим развалился еще вчера, как карточный домик от одного жеста, от одной коробки, оставленной на чужом столе.       Она ходила непродуктивно и бесцельно, вытаптывая ступнями круг на ковре за эти бесконечные часы. Кровать, окно, стол. Стол, окно, кровать. Движение без направления, ритуал без веры. Рубашка. Черная рубашка, аккуратно упакованная в картонную гробницу. Она лежала там, среди его вещей, в его личном пространстве, в его святая святых. Нахальная метка, клеймо, выжженное на границе его мира. Как червоточина в яблоке — крошечная, но уже неисправимая.       «Смело, нагло, отчаянно», — крутились в голове слова Энджела. Три маски, три личины одного и того же безумия. Они бренчали на ней, эти колокольцы, при каждом вздохе, каждом ударе сердца, превращая любое движение в жалкий, судорожный перезвон. Вчерашняя решимость, та хрупкая уверенность, что это всего лишь ответный жест, благодарность за кулон, окончательно рассыпалась в прах.       «Аластор нашел подарок», — она понимала это со стопроцентной уверенностью. Демон слишком хорошо знал свое пространство, знал каждый уголок своего логова. Пылинка, упавшая не туда, или чужая коробка, оставленная на видном месте — все было для него кричащим нарушением порядка. И вот теперь он знал, видел.       Она ловила себя на том, что грызет губу до крови, снова и снова, пока не проступал знакомый металлический привкус — вкус страха, вкус той самой «адской кухни», где жарились ее нервы. Зачем? Почему его возможная усмешка, его холодный, оценивающий взгляд — почему это било по ней, как обухом? Почему она, зажмурившись, проигрывала в голове десятки вариантов его реакции, и каждый был хуже предыдущего, каждый — новый виток в спирали самоистязания? Почему ее бросало то в жар, то в холод от одной мысли, что он скажет что-то не то? Пусть лучше молчит. Пусть проигнорирует. Пусть коробка сгинет в недрах его гардероба, будет сожжена или разорвана в клочья невидимыми силами — только бы не насмешка. Не тот язвительный комментарий, который пробьет ее насквозь, обнажив каждую ниточку ее глупых надежд и страхов. Он умел находить слабые места. Умел так, что после его слов хотелось провалиться сквозь пол, испариться, перестать существовать.       Полуночные бдения сменились предрассветным оцепенением. Она сидела на полу, спиной к кровати, колени подтянуты к подбородку. Ноги были ватными, голова — тяжелой и пустой одновременно. В ванной она умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица следы бессонной ночи, но синяки под глазами стали лишь отчетливее — фиолетовые печати усталости, ее бегства от самой себя. Тихими, крадущимися шагами, как вор, спустилась на этаж ниже. Гостиная была пуста и безмолвна, Энджел, должно быть, перебрался к себе, оставив после себя лишь смятые подушки на диване.       На кухне она включила не верхний свет, а тусклую подсветку под шкафами. Луч, желтый и больной, упал на столешницу, выхватив из мрака чайник, кружку, ее собственные бледные и чуть дрожащие руки — руки преступницы, не знающей, в чем ее вина.       Сварив себе крепкий кофе, она села за стол, подперла голову рукой. Кружка с черной жидкостью стояла перед ней, выпуская струйку пара — душу напитка, такую же беспокойную, как ее собственная. В горле стоял комок, и она с грустной, кривой усмешкой подумала, что сейчас бы ей не помешала сигарета. Одна. Или пять. Чтобы яд проник в кровь, затуманил мысли, притупил этот вездесущий, сверлящий стыд. Но сигарет у нее не было. Она никогда не покупала их сама — брала иногда у него. У Аластора. Еще одна ниточка зависимости, тонкая и унизительная.       Она уставилась на кружку, так и не сделав ни одного глотка, и не заметила, как в дверном проеме появилась тень.       — Доброе утро, дорогуша, — раздался голос, будто доносившийся из старого радиоприемника. — Или все еще добрый вечер? Для тех, кто вечно путает день с ночью, время — понятие весьма растяжимое. Наши графики, кажется, вновь чудесным образом совпали.       Астрид вздрогнула, сердце, замершее на миг, рванулось в галопирующую скачку. Она подняла голову, и воздух в легких перехватило окончательно.       Он стоял в проеме, опираясь на трость-микрофон, и свет подсветки выхватывал его сверху, отбрасывая длинные, искаженные тени на пол — целый легион уродливых двойников, пляшущих в такт незримому джазу. И демон был в ней.       В черной рубашке.       Та сидела на нем идеально, как влитая, будто сшитая точно по его меркам. Была идеально отглаженной, с безупречно застегнутым воротом и манжетами. Аластор выглядел иначе. Алый, кричащий в своей агонии демон был одет в ночь. В ее ночь. Привычный образ был смещен, нарушен этой темной деталью, и от этого он казался чужероднее и опаснее, будто сама бездна примерила человеческий покров.       Ее уставший мозг, еще несколько секунд назад тонувший в надоедливых мыслях, теперь бился в истерике коротких замыканий.       — Я… не ложилась, — хрипло выдавила она.       Аластор неспешной походкой вошел на кухню. Мягкий щелчок пальцев, и на столе напротив нее материализовалась вторая кружка с горячим черным кофе. Опустившись на стул, он непринужденно закинул ногу на ногу и положил руки на стол, сомкнув длинные пальцы в замок.       Его глаза скользнули по синякам под ее глазами, по напряженной линии губ, искусанных до крови. Потом опустились ниже, к шее, туда, где на тонкой серебряной цепочке висел тот самый кулон. Камень слабо вспыхнул в тусклом свете, будто в ответ на его взгляд. Задержались. Затем снова поднялись к ее лицу.       — Ну что, дорогая, — произнес он. — Решила взяться за мой гардероб? Практикуешься в роли заботливой женушки, вынужденной одевать своего нерадивого горе-мужа, который, видимо, не в состоянии выбрать приличную рубашку без посторонней помощи? — Аластор медленно склонил голову набок. — Я тронут, милочка. Или обеспокоен. Еще не решил.       Астрид почувствовала, как горит лицо, как жар растекается под кожей от его слов. Горе-муж. Это было так абсурдно, так чудовищно далеко от любых ее ожиданий — от язвительного отторжения, от ледяного игнорирования, даже от жестокой насмешки, — что сознание на миг отказалось воспринимать смысл. Она ожидала удара кинжалом, но не этого… не этого игривого, почти бытового подтекста.       Оторопев, она заставила себя вдохнуть. Нужно было отвечать. Молчание, растянувшееся на секунду дольше, было бы уже поражением. Астрид осторожно поставила кружку на стол, спасая остатки достоинства. Пальцы, предательски дрожащие, она быстренько убрала с поверхности, спрятала на коленях, в складках платья, сжала в кулаки, чтобы скрыть тремор. Тело было напряжено до боли, каждая мышца застыла в готовности к бегству, которого не будет, потому что от себя не убежишь. От него не убежишь.       — Горе-муж? Нет, — ее собственный голос прозвучал удивительно ровно, лишь с легкой, едва уловимой хрипотцой на последнем слове. — Ни капли. Скорее уж привередливый кот, который только и делает, что вылизывает свою шерстку до безупречного блеска и фыркает на все, что не соответствует его стандартам.       Девушка сделала крошечную паузу, собирая разбегающиеся мысли в кулак. Взгляд ее был прикован к его лицу, к этой вечной, неизменной маске веселья.       — А рубашка… Мне просто показалось, что черный тебе пойдет.       Демон заметил ту дрожь, что она так отчаянно пыталась скрыть, засунув руки под стол. Его усмешка стала шире. Он откинулся на спинку стула, и тень от его оленьих рогов легла на стол между ними, словно черный мостик, переброшенный через бездну.       — Привередливый кот, говоришь? — сказал он. — Забавная аналогия, милая. Хотя коты, надо заметить, обычно не носят рубашек и не ведут радиопередач. И их стандарты редко простираются дальше качества сливок и мягкости подушки.       Аластор поднес чашку к губам, сделал небольшой глоток, а затем добавил:       — Впрочем, она прекрасно сидит. Будто ты снимала мерки, пока я спал, милая. Это добавляет пикантности. И надо признать, крой… безукоризнен. Чувствуется взгляд того, кто умеет ценить качество. Даже если этот кто-то предпочитает прятать свои дрожащие ручонки под столом.       Астрид стиснула зубы, чувствуя, как краска на щеках разгорается с новой силой.       — Я не дрожу.       — Разумеется, нет! — согласился Аластор с игривой серьезностью. — Это просто сквозняк. Или остаточные явления столь бессонной ночи. Которая, кстати, была потрачена на размышления о тканях и фасонах. Благородное занятие.       Ей хотелось швырнуть в него чем-нибудь. Кружкой, а может, собственным сердцем, выскакивающим из груди. Таким жалким, обнаженным, чтобы он увидел не алую мышцу, а черные, гнилые прожилки страха, что его оплели. Вместо этого она сделала глоток кофе, и горечь обожгла язык.       — Ты оставил записку, — сказала она вдруг, меняя тему с той отчаянной быстротой, на которую была способна лишь в состоянии крайней растерянности. Ее взгляд упал на его длинные, спокойные пальцы, лежащие на столе. — Под кулоном. Со словами… в конце.       — Ma chérie? — произнес он, и французские слова слетели с его языка с такой естественной, бархатной легкостью, что Астрид снова почувствовала легкий укол в груди. Звучало это иначе, чем в ее голове.       — Да, — она кивнула, сглотнув. — Это… что это значит?       — «Моя дорогая», — перевел он без колебаний. — Или «милая». В зависимости от контекста. Приятное на слух, не правда ли? Оно льется, как мед, и жжет, как спирт.       Он наклонился через стол чуть ближе, и свет подсветки выхватил резкие тени под его скулами, сделал взгляд еще более глубоким, непроницаемым.       — Но это всего лишь слова, Астрид. Обертка. Ты спрашиваешь, что это значит? — демон мягко хмыкнул. — Это значит ровно то, что ты хочешь в них вложить. Ласковое обращение? Насмешка над наивной лисичкой, засмотревшейся на блестящую безделушку? Или, быть может, первый осторожный шаг в странном танце, который мы с тобой затеяли? Выбирай, дорогая. Я лишь разложил перед тобой колоду слепых карт. Тяни любую. Все они ведут в туман.       Аластор откинулся назад, снова отдаляясь, и продолжил:       — В конце концов, разве не сладостнее не знать наверняка? Оставлять место для сомнений, для дрожи в кончиках пальцев, для этого прелестного румянца на твоих щеках? Определенность — такая скучная вещь. А ты, я вижу, скучать не любишь.       Астрид от его слов готова была провалиться под пол, раствориться в линолеуме, стать пятном, тенью, ничем — лишь бы не испытывать этого сжигающего дотла смущения, которое поднималось от самого низа живота, клокотало в горле и выжигало изнутри все, что еще пыталось притворяться достоинством. Ее пальцы, спрятанные под столом, сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя влажные полумесяцы. Мысли спотыкались, цеплялись за обрывки фраз, но не находили спасения. Нужно было говорить. Хоть что-то.       — Это французский, — сказала Астрид, и это тоже было утверждением. — Ты его знаешь?       — Bien sûr, — ответил он на том же языке, и звуки сложились в плавную, певучую фразу. — Оттуда, откуда я родом, подобное — частая практика.       — Я знаю, что ты из Нового Орлеана, — тихо сказала девушка. — Но не знала, что ты говоришь…       — На языке Гюго и кровавых революций? — он закончил за нее, усмехаясь краешком губ. — О, да. Это был полезный навык при жизни. Сейчас же осталась привычка, не более.       — Красивый язык, — выдавила Астрид, глядя куда-то мимо его плеча. — Я никогда не слышала, чтобы ты на нем говорил.       — А что бы ты делала, милая, если бы я заговорил? — спросил он, наклоняясь чуть вперед. Его тень за спиной сдвинулась, приблизилась. — Стояла бы и хлопала глазами, пытаясь уловить знакомые звуки? Или, может, решила бы, что тебе срочно нужно выучить парочку убийственных фраз, дабы использовать их в… особые моменты? Или, того лучше, — поддержать беседу?       Последние слова он произнес с легкой, игривой растяжкой, и в его интонации заплясали искорки откровенного, почти ребячливого веселья. Его забавляло это. Забавляла ее растерянность, этот внутренний переполох, который Астрид тщетно пыталась затолкать в себя обратно.       — Убийственные фразы? Боюсь, мой арсенал и так состоит в основном из сарказма и неловкого молчания. Вряд ли французский его обогатит.       — Не стоит недооценивать силу правильно произнесенного слова! Иногда одно-единственное, вовремя оброненное словечко может добить куда вернее, чем самый острый клинок. Или… открыть дверь, которую считали наглухо запертой.       Демон выдержал паузу, намеренно затянутую, а затем сказал:       — Было бы занятно это устроить, — голос его прозвучал задумчиво. — Мне, пожалуй, стоит почаще оставлять тебе записки? На непонятном тебе языке. Чтобы у тебя был стимул копаться в словарях. Или, — свет, едва падающий на лицо, выжег в его глазах алые, дьявольские блики, превратив взгляд в два светящихся шрама. — Мы могли бы обмениваться ими, дорогуша? Ты — свои, я — свои. Маленькая тайная переписка. Уверен, это внесет в наше общение… долю структурированного хаоса.       Обмениваться записками. С ним. Тайно. Астрид совершенно, абсолютно опешила. Рот ее был приоткрыт, губы, только что сжатые в тонкую ниточку, разомкнулись в немом, глупом «а». Жар, мгновенно накативший под кожу щек, теперь растекался по всему телу, оставляя за собой мурашки и странную, унизительную слабость в коленях. Даже пальцы, зажатые в кулаки под столом, разжались, обмякли. Он заставлял ее чувствовать себя глупой, смущенной девчонкой. Не просто заставлял — он разбирал ее по винтикам, играючи, одним лишь тоном, одним наклоном головы, превращая в набор примитивных, жалких реакций: испуг, смущение, паника.       — Представь: мы будем общаться, но не только напрямую, а еще через эти вот бумажные посредники. Ты будешь ломать голову над моими записками, гадая, где здесь комплимент, а где — тонкое оскорбление. А я… — он откинулся назад, и тени немедленно поглотили его лицо, оставив видимыми лишь два тлеющих угля в глазницах, — а я буду с не меньшим интересом разбирать твои попытки ответить. Каждая орфографическая ошибка, каждая неуверенно выведенная буква будет кричать о тебе громче любого исповедника. Это куда честнее любых слов, произнесенных вслух. Слова можно подобрать, отточить, солгать. А почерк… почерк всегда выдает правду.       — Я… — голос сорвался на первом же звуке, хриплый, предательски дрогнувший. Она сглотнула, ощущая, как комок паники пульсирует где-то в основании горла. — Я не уверена, что у меня получится.       — О, милая, не принижай себя! Вся прелесть как раз в том, что интерес представляет не объем, а… содержание. Для начала хватит и пары строк от тебя. Или, может, ты боишься, что твои записки окажутся слишком… прозрачными?       Удар пришелся точно в цель. Астрид вздрогнула, будто ее ткнули иголкой между ребер. Страх быть понятой, быть разобранной по косточкам, быть прочитанной этим существом — этот страх затмевал все. Демон угрожал не смертью, а чем-то постыдным — разоблачением души, выставлением ее немощи на всеобщее обозрение, как тушу на рынке.       — А если я не найду перевод? — сказала она, глядя уже не на него, а на свою кружку с кофе. — Тогда останется непонятный клочок бумаги, который… может значить что угодно.       — Именно! — воскликнул Аластор с почти детским восторгом. Его глаза вспыхнули алым огоньком, поймав отблеск подсветки. — В этом-то и вся соль, дорогая! Неопределенность — лучший катализатор для воображения. Ты будешь ломать голову, строить догадки, приписывать моим словам самые немыслимые значения. А я буду с интересом наблюдать, в какую сторону качнется маятник твоих фантазий. К паранойе? К романтической слепоте? Или к чему-то третьему, куда более уморительному? Это бесконечно увлекательнее любой определенности. Определенность мертва. А неопределенность… — он медленно провел пальцем по краю своей кружки, — она дышит, трепещет, живет.       Он снова наклонился через стол, сокращая дистанцию до неприличной.       — Ну что, Астрид? — прошептал он, и его голос стал тише, страшнее, будто доносясь не из глотки, а из самой темноты за его плечами. — Осмелишься сыграть в мою игру? Или предпочтешь и дальше топтаться на берегу, боясь промочить ноги? Выбор, как всегда, за тобой. Но знай, скучающих партнеров я терпеть не могу. Они имеют привычку… выбывать из эфира.       Астрид чувствовала, как каждый нерв в ее теле натянут из-за этого демона в черной рубашке, который предлагал ей не войну, а нечто бесконечно более опасное — диалог. Игру, где проигрыш означал не смерть, а нечто похуже: полное разоблачение, снятие всех покровов, до самой дрожащей, обнаженной души. Но и отказ сейчас выглядел бы именно проигрышем — трусливым, жалким отступлением.       — Хорошо, — кивнула девушка. — Давай сыграем.       — Браво, — сказал демон, и это слово прозвучало как похвала дрессировщика особенно упрямому зверьку. — Браво, дорогуша! Решимость — это так… освежающе!       Она выпрямила спину, убрав руки с колен и положив ладони на стол — все еще бледные, но уже не дрожащие.       — Но с одним условием, — продолжила Астрид. — Обещай не смеяться над моими каракулями. Над моими… лингвистическими потугами. Или хотя бы сделай вид, что не все так катастрофично.       — О, еще чего, милочка! — воскликнул Аластор, запрокидывая голову так, что свет выхватил длинную линию его горла, обтянутую черной тканью. — Просить демона о снисхождении? О милосердии к твоим будущим синтаксическим преступлениям? Да это же попытка подкопать сами основы нашей договоренности! Вся прелесть как раз в неизбежных, восхитительных провалах. В дрожи в строке, в тщетных поисках слова в словаре, когда ты уже не помнишь, с какой буквы оно начинается… Нет, нет, дорогая. Никаких скидок. Никаких притворств. Я буду впитывать каждый твой промах, как хорошее вино. И улыбаться. Всегда улыбаться.       — Что ж, это было ожидаемо, — усмехнулась Астрид. — Я могла бы и не просить об этом, сэкономив и без того скудный запас надежд. В конце концов, милосердие — не та валюта, что лежит в твоих карманах, не так ли?       — Точно в цель!       Он неспешно допил свой кофе, а затем, словно мимоходом, бросил:       — Кстати, раз уж наши графики все же пересеклись… Не против ли ты устроить небольшой, ранний завтрак?       Ее мозг, все еще перемалывавший обрывки его предыдущих фраз — об игре, записках, дрожащих руках — споткнулся об это внезапное, бытовое предложение. Удивление вспыхнуло короткой искрой. «Завтрак? Сейчас?» И тогда память выудила из мутных вод ее собственные слова: «Можно было бы даже рискнуть сказать, что подобные завтраки — неплохой способ пережить вечность. Хотя бы изредка». Она тогда намекнула на повтор. Позволила себе оставить дверь приоткрытой. И Аластор тогда ответил ей не согласием, не отказом, а отточенной фразой: «Было бы верхом расточительства… не повторить подобный эксперимент при подходящих обстоятельствах. Ради кулинарного искусства, разумеется». Разумеется. Всегда это «разумеется», прикрывающее тысячу других смыслов. Он тогда не пообещал, а лишь констатировал возможность, оставив ее гадать — когда, если, при каких «подходящих обстоятельствах».       И вот они настали. Эти самые обстоятельства. Темная кухня, ее бессонная ночь, его черная рубашка и этот взгляд, который теперь, кажется, говорил: «Ну что, дорогуша, ты ведь этого хотела? Ты оставила намек. Я его подобрал».       — Думаю, я не откажусь.       — Чудесно! — Аластор встал со стула. Тень, искаженная и длинная, метнулась по стене, на миг поглотив желтый свет подсветки.       Пальцы негромко щелкнули, и на столешнице, возле раковины, появились продукты: маленькая стеклянная банка с чем-то густым и темным, пучок зелени, и что-то завернутое в пергамент. Астрид медленно поднялась с места. Ноги, затекшие от долгого сидения в оцепенении, слегка дрогнули, но выдержали. Она прислонилась к столешнице, наблюдая, как Аластор закатывает рукава черной рубашки. Ткань, идеально сидевшая на нем, сдалась без сопротивления, обнажив тонкие, но жилистые запястья.       — Нужна помощь? — спросила она.       — В твоем-то состоянии? — он тихо фыркнул, а затем обернулся, и его взгляд скользнул по ее лицу, по синеве под глазами, по напряженным пальцам, вцепившимся в край столешницы. — С таким чудовищным недосыпом, я боюсь даже доверить тебе нож. Нет-нет, сегодня я все возьму на себя. Твоя задача — наблюдать и наслаждаться… процессом.       Астрид перечить не стала, да и не хотелось, поэтому молча кивнула. Демон взял в руки тот самый сверток, развернул его. Внутри лежал кусок мяса — крупный, без прожилок, влажный, насыщенного, глубокого бордового цвета. В голове, прежде чем она успела дать себе отпор, всплыли образы Рози и района каннибалов. Девушка почувствовала, как по спине пробежала мелкая, противная дрожь, понимая, что в Аду мясо могло быть… разным. Очень разным.       — Только не говори, что это мясо… — начала она, голос сорвался, став тоньше, беззащитнее.       Аластор замер на мгновение, держа в руках длинный, тонкий нож, а затем расхохотался, поняв, к чему она клонит.       — О, дорогуша! — хохотнул он. — Неужели решила, что я уже успел сбегать к нашей милейшей Рози за… специальным провиантом? Я, конечно, не против расширить твой гастрономический кругозор, но, пожалуй, столь радикальные эксперименты отложу на потом.       — А что это тогда? — спросила она, кивнув в сторону мяса.       — Свежайшая вырезка оленины, милочка. Самая обычная дичь. Ничего сверхъестественного, — сообщил Аластор. — Правда, мой личный вкус склоняется к более… натуральной подаче. Но решил не втягивать и тебя в сей эксперимент. Надеюсь, ты не против дичи?       — Не против, — тихо сказала девушка. — При жизни часто ела ее. Матс ведь был охотником…       — Ну и прекрасно, — произнес Аластор, уже погруженный в процесс. Нож в его руке уверенно задвигался, отделяя пленки, нарезая мясо на ровные, толстые куски. — Значит, твой вкус уже обучен. Осталось лишь освежить память.       Астрид наблюдала, как он возится у плиты, и тут нелепо-шутливая мысль пронзила ее сознание: он ест оленину. Сам будучи… ну, или выглядя как… Уголок ее губ предательски дрогнул, потом дрогнула щека. Она резко отвернулась, прикрыв рот ладонью, но было поздно — тихий, почти беззвучный смешок уже вырвался наружу, превратившись в странную, давящую на грудь икоту. Это было смешно. Чудовищно, по-детски смешно. Искушение обронить колкость, что-нибудь вроде «Надеюсь, это не дальний родственник?», било в виски пьянящей волной. Казалось, язык уже готов произнести слова, но в последний миг он окаменел. Не от страха — нет. А от внезапного, кристально-ясного понимания: эта шутка, эта слишком очевидная, почти школьная ирония о каннибализме, будет подобна дешевой побрякушке. Слишком просто, слишком глупо. Она сглотнула этот комок ироничного смеха, позволив ему раствориться в горьковатом привкусе кофе.       — Все в порядке, дорогая? — раздался его голос. — Или, может, мой скромный кулинарный процесс навеял какую-то особо веселую мысль?       Астрид, все еще борясь с остатками нелепого веселья, вернулась к столу и опустилась на стул. Голос ее дрожал от сдерживаемого смеха, который рвался наружу.       — Все… все в порядке, — выдавила она, чуть откашлявшись. — Просто… остаточные явления бессонной ночи. Ты же сам говорил.       Астрид сидела неподвижно, вцепившись пальцами в теплую керамику кружки, и смотрела, как черная рубашка облегает его спину, как ткань натягивается на лопатках при каждом плавном движении, как идеально выглаженный воротник ни на миллиметр не смещается с намеченной траектории. Рукава оставались закатаны до локтей, открывая тонкие запястья — и она поймала себя на том, что смотрит на них дольше, чем следовало бы. На то, как движутся пальцы, переворачивая мясо на сковороде, как набирает силу золотистая корочка, как шипит масло, встречаясь с соком. Он был безупречен. Безупречен, как заведенный механизм, как швейцарские часы. Только вот его плечи были уж слишком напряжены, в принципе, как и всегда, даже если он не чувствует боли от раны, и это подстегнуло девушку к действию.       Она не знала, что вдруг на нее нашло. Это не было решением, которое проходит через сомнения, обтачивается о грани «а что, если». Это было озорством. Самым настоящим, дурашливым, детским озорством, какое бывает у кошки, внезапно осознавшей, что клубок ниток слишком долго лежит без движения.       Пальцы оторвались от кружки сами, и в кончиках родилось знакомое, щекотное тепло. Маленький свет, едва тлеющий, тонкой нитью, почти паутинкой, протянулся от нее через разделяющее их пространство, скользнул по воздуху, пропахшему олениной и кофе, и коснулся его спины.       Аластор замер не больше, чем на один удар сердца, и его плечи, всегда несшие невидимый, но ощутимый груз безупречной осанки, дрогнули. Опустились чуть ниже, а линия позвоночника позволила себе чуть заметный изгиб. Даже пальцы, сжимавшие лопатку, едва заметно ослабили хватку. Девушка, наблюдая за этим зрелищем, ухмыльнулась. Она позволила свету течь еще несколько секунд, а потом оборвала нить. Резко, почти испуганно, словно очнувшись ото сна и обнаружив себя стоящей на краю крыши.       Демон сначала не обернулся, он смотрел куда-то перед собой, в стену, в темноту за стеклами кухонных шкафов, и Астрид вдруг отчаянно захотелось увидеть его лицо.       — Не стоило, дорогуша, — произнес он. — Я в полном порядке, — Аластор наконец обернулся. Его улыбка была на месте, разумеется, как и всегда, но глаза… в глазах плясали черти, как красные искры в алом пожарище.       — О чем ты? — спросила Астрид и удивилась тому, как легко это сошло с языка. Так беззаботно, так невинно. Словно она и правда не понимала, о чем он говорит. Словно нить света, протянутая к его спине, была лишь игрой воображения, мороком, посмертным бредом.       Он склонил голову к плечу, изучая ее с тем же выражением, с каким минуту назад рассматривал прожарку мяса.       — Совершенно ни о чем, милая, — протянул он с иронией в голосе, сочащейся из каждого слога. — Просто кое-кто абсолютно случайно, без какого-либо умысла, направляет в мою сторону крошечный поток своей целительной магии. Которая, замечу, находит дорогу к моей спине с точностью почтового голубя, страдающего топографическим кретинизмом, но упрямо несущего письмо именно тому адресату, которому следует.       Аластор сделал паузу — достаточно длинную, чтобы девушка успела сглотнуть комок смущения, вставший поперек горла колючей проволокой, — и добавил:       — И ты хочешь, чтобы я поверил, будто это случайность, дорогая?       Он отвернулся к плите, но краем глаза, боковым зрением, продолжал держать ее в фокусе.       — Может быть, у меня просто… нервный тик. Или рефлекс! — выпалила она, и слова понеслись, спотыкаясь друг о друга. — Как у собаки Павлова, только вместо лампочки — твоя спина.       — Ах, рефлекс, — сказал он. — Значит, по-твоему, я для тебя — условный раздражитель?       — Я просто подумала, что ты слишком напряжен. Знаешь… в области плеч. Жутко бросается в глаза, ты знал? Особенно для человека, который готовит завтрак, а не разминирует бомбу.       — Для демона, — поправил он с притворной строгостью, даже не обернувшись. Голос его сочился самодовольством. — И это называется «быть в тонусе», что является частью моего неподражаемого шарма.       — И вообще, мне показалось, что тебе это нужно, — добавила она чуть тише.       — Нужно? — он все-таки обернулся. Его бровь поползла вверх, вырисовывая на лбу идеальную дугу. — Мне?       — Тебе.       Аластор смотрел на нее долго. Очень долго. Достаточно, чтобы Астрид в очередной раз захотела провалиться сквозь пол, сквозь фундамент отеля, сквозь гнилую плоть Ада, только бы не находиться под этим взглядом еще секунду.       — Знаешь, — произнес он, возвращаясь к сковороде, — в этом есть определенная… ирония. Я, переживший бесчисленные битвы, покушения и попытки свержения… неужели я нуждаюсь в том, чтобы одна рыжая бестия точечно разряжала в меня свою магию, потому что мои плечи… как это ты сказала? Слишком напряжены?       — Я не бестия, — буркнула Астрид.       — О, прости! — в его голосе заплясал игривый тон, и Аластор, не оборачиваясь, чуть склонил голову к плечу. — Не бестия. Бессовестная девчонка, которая пользуется моей беззащитностью в корыстных целях.       — Беззащитностью? — она усмехнулась. — Ты? Беззащитный? Аластор, у тебя даже спина, когда ты стоишь ко мне лицом, выглядит так, будто собирается дать сдачи.       — И тем не менее, — он обернулся через плечо, и улыбка его стала острой, как лезвие бритвы, но в то же время удивительно теплой, — ты продолжаешь свои маленькие атаки исподтишка. Вместо того чтобы воспользоваться моей мнимой уязвимостью и, скажем, подсыпать мне в кофе нечто несмываемо-розовое, ты… лечишь. Снова и снова. И это заставляет меня задаваться вопросом, милая: что же у тебя за душой такое, что ты пытаешься компенсировать столь настойчивой благотворительностью?       — Ох, Аластор… Неужели ты решил, что я буду раскрывать все карты? — Астрид наигранно вздохнула, покачав головой. — Это было бы слишком скучно. Пусть это останется моим маленьким секретом. А тебе, как истинному любителю головоломок, я предлагаю развлечение: запиши на листочке десять версий, почему я вдруг решила проявить эмпатию к исчадию ада. Через пару столетий сверим заметки. Как тебе интеллектуальный досуг?       — Бессовестная, — повторил он с интонацией, в которой восхищение и упрек сплелись в равных пропорциях. — Бессовестная девчонка.       В глазах Астрид вспыхнули веселые искорки — колючие, почти истеричные, те, когда уже все равно, что будет дальше.       — Бессовестная — да, согласна. Только поправку внесу: не «девчонка», а девушка. А то звучит так, будто мне пять лет и я стащила у тебя из кармана леденец, — она отставила кружку в сторону и положила локти на стол, подавшись вперед. — Я, между прочим, прожила на свете целых двадцать три года, прежде чем кто-то решил, что моя песенка спета.       — Двадцать три — это, конечно, глубокая, умудренная опытом старость. Знаешь, седые виски, подагра, вечерние посиделки у камина с вязанием. Как ты вообще двигаешься, бедное дитя? Я вот почти чувствую, как у меня от одной этой цифры начинают ныть суставы.       — О да, — подхватила Астрид. — Я едва волочу ноги. Каждое мое утро начинается с молитв за ниспослание сил, чтобы дойти до кухни. И вообще, на моем надгробии должны были выбить: она умерла от старости, но скрывала это до последнего.       Демон усмехнулся, а затем ловким движением снял сковороду с огня.       — Кстати, о возрасте, — обронила девушка, вглядываясь в эту спину, в игру теней на его плечах. — Ты вроде как меня старше. Только вот я не знаю, на сколько.       — О, мы перешли к щекотливым вопросам? — осведомился он, выкладывая мясо на тарелки.       — Мне просто интересно.       — А если я скажу, что не помню? — спросил он негромко.       — Не поверю.       — Разумно, — Аластор оперся бедром о столешницу, скрестив руки на груди и посмотрел на нее. Улыбка его была безупречна, а в глазах, в этих гранатовых провалах, плясали красные искры. — Хорошо. Тогда… попробуй угадать. На сколько, по-твоему, я старше?       Астрид задумалась. Театрально, нарочито, как актриса немого кино, подперла щеку ладонью, устремив взгляд в потолок, будто высчитывала там, среди теней и паутины, сложное уравнение.       — Ну… — протянула она, — в твоих воспоминаниях тебе на вид было… эм… около тридцати?       — Лестно, — с усмешкой произнес демон.       — Хотя… нет, — она склонила голову к плечу. — Солидных лет тридцать с хвостиком…       — С хвостиком, — эхом повторил Аластор.       — А было это… — девушка закусила губу, изо всех сил стараясь сохранить серьезное лицо, хотя в глазах уже заплясали черти. — Когда же это было? Сколько веков тебе потребовалось, чтобы довести свой сарказм до такого совершенства? Это же не могло случиться за пару десятилетий. Нет, тут нужна практика. Долгая. Упорная.       — Ты права, — кивнул Аластор с абсолютно серьезной миной. — Я начал тренироваться еще в утробе. Бедная матушка, — он прижал руку к сердцу. — Первое слово, которое я произнес, было не «мама», а «ирония». На древнегреческом.       — Древнегреческом? — Астрид прищурилась. — О, так ты еще и античность застал? А я думала, ты из восемнадцатого века.       — Восемнадцатый? Дорогая, ты меня старишь. Я предпочитаю считать себя вневременным.       — Удобно. То есть ты и правда не помнишь, сколько тебе? — усмехнулась она.       — Я помню.       — А я не знаю. Так что продолжим, — Астрид сделала глоток кофе, позволяя горечи остудить язык, готовый ляпнуть очередную дерзость. — Тридцать с хвостиком забудь. Оговорка по Фрейду. Я бы сказала, тебе глубоко за сорок.       — Глубоко за сорок, — тон его оставался ровным, но в уголках глаз уже таились смешливые морщинки. — Продолжай, не стесняйся.       — Или даже за пятьдесят, — вдохновилась она. — Но ты не переживай, — добавила девушка снисходительно. — Для своего возраста ты выглядишь просто потрясающе! Живенько так. Бодренько. Хорошо сохранился. Ни одного седого волоска, ни морщинки. Наверное, адский климат способствует консервации.       — Дорогая, ты сейчас описываешь меня или банку маринованных огурцов?       — Нет, тебе шестьдесят, — игнорируя его вопрос, продолжила она, глядя ему прямо в глаза.       — Ты приближаешь меня к пенсионному возрасту с недопустимой скоростью, — с театральной обидой отозвался демон.       — Семьдесят! — вдруг выдала Астрид, и на сей раз в ее голосе проскользнула едва уловимая дрожь — не страха, а предвкушения, куража.       — Прекрати, это уже неприлично.       — Восемьдесят.       — Дорогуша, помилуй.       — Хорошо… Около восьмидесяти?       — Астрид.       — Что? Я просто пытаюсь прикинуть. Ты не говоришь — значит, додумываю за тебя.       — В следующий раз ты, чего доброго, решишь, что я застал еще динозавров?       — А ты застал? — с неподдельным любопытством спросила она.       — Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.       — То есть да, — кивнула Астрид с глубокомысленным видом. — Застал. И теперь пытаешься скрыть улики.       — Знаешь что, дорогая? — Аластор оттолкнулся от столешницы, взял тарелки с едой — две, с идеально прожаренным мясом, и двинулся к столу. — Пожалуй, я больше не буду задавать тебе вопросов о возрасте. Это бьет по моему эго куда сильнее, чем я готов признать.       — Значит, не скажешь, сколько тебе было? — она проводила его взглядом. Как он ставит тарелки, как поправляет безупречно застегнутый воротник, как садится напротив.       — Не скажу.       — Ни-ни? — усмехнулась она.       — Даже под пытками. Особенно под пытками. Я в этом вопросе непоколебим теперь принципиально, как скала, — Аластор пододвинул к себе свою порцию, и его длинные пальцы легли поверх вилки и ножа.       — Знаешь, — произнесла Астрид, глядя не на него, а на безупречно прожаренный край мяса, — я ведь правда не знаю, сколько тебе было. Когда ты… ну, когда ты умер.       — Какая разница? — его вопрос прозвучал странно — не колко, не оборонительно. Просто устало, немного задумчиво. С той особенной, выцветшей интонацией, какой говорят о вещах, пролежавших на дне слишком долго и утративших всякую ценность, кроме той, что придает им чужая память. — Это было так давно, что цифра потеряла всякий смысл. Я мог бы сказать тебе тридцать пять или двадцать девять. Ты бы поверила? Ты бы почувствовала разницу?       — Нет, — призналась она. — Наверное, нет.       — Вот видишь, — он поднес вилку к губам. Отрезанный кусочек мяса прожевал с той безупречной, аристократичной медлительностью, которая, казалось, была у него в крови. — Поэтому я предпочитаю оставлять это за кадром. Интрига, дорогая моя! Неопределенность. Ты ведь помнишь, как я отношусь к неопределенности?       — Помню, — тихо сказала она. — Она дышит, трепещет, живет.       — Именно.       Астрид кивнула, опуская взгляд в тарелку. Запах розмарина кружил голову, смешиваясь с горьковатым ароматом кофе и чем-то еще, что всегда оставалось позади демона, будто шлейф от потушенной сигареты. Будто вопрос, на который она так и не получила ответа, — но он висел в воздухе и терпеливо ждал, когда его коснутся.       — Тридцать три, — сказала она вдруг, не поднимая глаз. — Мне почему-то кажется, что тридцать три.       Дрогнули кончики пальцев, те, что касались серебра вилки, дрожь пробежала по фалангам, по едва заметным венам, вздувшимся под кожей, и замерла, погасла, так и не добравшись до запястья демона.       — Почему?       Это было произнесено так, будто голос пробирался сквозь сведенное судорогой горло, сквозь улыбку, которая вдруг перестала быть защитой и сделалась просто гримасой — нервной, натянутой, слишком неестественной. Он спросил, и в этом «почему» поместилось все: и недоумение, и что-то очень похожее на испуг, и та особенная, почти забытая боль, с какой касаются старых шрамов, думая, что они зажили, — а они все еще мокнут под слоями ткани.       — Не знаю, — девушка пожала плечами. — Просто… цифра красивая. Символичная. Возраст Христа. И тебе идет.       Рука Астрид лежала на столе — сама собой, бездумно, будто забытая там, пока она говорила. Чуть протянутая к нему, тыльной стороной ладони вверх. А в висках стучал пульс — набатом, похоронным звоном по той дурацкой, обнаженной смелости, с которой ляпнула про тридцать три. «Возраст Христа. И тебе идет. Господи. Зачем?» — думала она.       Аластор накрыл ее ладонь своей. Едва ощутимо сжал пальцы — так, что это могло бы показаться случайностью, небрежным жестом, если бы не внезапность. Если бы не эта странная, ничем не оправданная нежность прикосновения, от которой у Астрид перехватило дыхание. Она подняла взгляд от тарелки — резко, будто очнувшись, и увидела его лицо совсем близко.       — Завтрак стынет. Ешь, дорогуша, — сказал он спокойно, а затем убрал руку.       Девушка взглянула на то место, где только что лежали его пальцы. Кожа еще хранила призрачное тепло — или это ей только казалось, разгоряченной, сбитой с толку, потерянной в этом лабиринте из его слов, взглядов и неожиданных жестов.       Пальцы дрогнули, чуть сжались в кулак, словно пытаясь удержать ускользающее ощущение. А потом она резко убрала руку со стола — спрятала подальше, в безопасность, под стол, чтобы не искушаться больше, не ждать, не надеяться на повторение этой невозможной, пугающей близости.       Схватила вилку. Вцепилась в нее, как утопающий за соломинку. Отрезала кусок мяса и отправила в рот, почти не жуя, лишь бы не молчать, не думать, не чувствовать.       Но молчание затягивалось, и в нем, как в вязкой трясине, увязали остатки самообладания. Нужно было что-то сказать. Что угодно. Хотя бы для того, чтобы сбить этот одуряющий, липкий флер неловкости, окутавший ее.       — Бессовестный, — произнесла Астрид, стараясь вложить в это слово как можно больше легкости и шутливости.       — Абсолютно, — согласился Аластор, усмехнувшись. — Теперь ешь.

***

      Дневной свет сюда, в гостиную, проникал скупо, разбавленный вечными сумерками Ада, и потому Астрид показалось, будто она моргнула всего один раз — просто смежила веки, чтобы дать отдых глазам, уставшим от бессонной ночи и этого странного утра. Она думала о его пальцах, накрывших ее ладонь. О том, как он, как ей показалось, и правда напрягся, когда она ляпнула про тридцать три. А потом мысли иссякли, и она провалилась в сон, который приходит после бессонницы, когда организм, наконец, берет свое. Девушка уже не слышала, как Энджел, вернувшийся в гостиную за забытым телефоном, накрыл ее пледом, как хмыкнул что-то себе под нос и ушел. Не слышала приглушенных голосов, доносящихся откуда-то из недр отеля, не слышала собственного дыхания — слишком ровного, слишком спокойного для той, чьи мысли еще недавно метались наэлектризованными искрами. Но когда она их открыла, сумерки сгустились до полноценной черноты, а в комнате царила звенящая тишина, какая бывает только глубокой ночью. Сколько она проспала? Четыре часа? Восемь? Она не знала.       Астрид лежала на диване, затерявшись среди подушек, еще хранящих слабый запах чужого парфюма. Тело было ватным, невесомым, но где-то внутри все еще теплился странный, согревающий след от сна, который не желал отпускать. Она смотрела в одну точку, бессознательно перематывая увиденное на внутреннем экране — одни и те же кадры, одна и та же последовательность, от которой не было сил отвести взгляд.       Ей приснилось воспоминание Аластора. То самое, которое несколько месяцев назад она, как наглая кошка, тащащая жирный кусок с чужого стола, посмела вытянуть из него украдкой, одним касанием кончиков пальцев. Воровка, не спрашивающая позволения. То воспоминание, где он стоял в джаз-баре и слушал музыку. Одно из самых первых украденных, то, что когда-то заставило ее усомниться, что Аластор при жизни и Радио-демон — вообще одно целое. Она помнила, как потом, сидя в своей комнате, пыталась записать это видение на бумаге. И как вывела в самом конце: «Он постукивал пальцами в такт, его нога слегка покачивалась под столом, и в этом человеческом жесте было столько беззащитности, что у меня сжалось сердце». А потом замерла, глядя на последние слова, и зачеркнула их. Жирно, крест-накрест, чтобы не видеть.       Она встала, сбросив плед на диван. Мышцы ныли от неудобной позы, во рту пересохло. Ноги слегка затекли, пришлось постоять, переминаясь с пятки на носок, разгоняя кровь. Астрид начала медленно расхаживать по ковру, взад-вперед, как маятник, и вдруг, сама не заметив, начала тихо напевать. Мычать, без слов, просто выдыхая мелодию, ту самую, что слышала во сне. Точно так же, как когда-то в доме демона.       Взгляд скользнул по углам гостиной, задержался на стареньком пианино, что сиротливо ютилось в дальнем углу, у стены, заваленной какими-то коробками и старой мебелью. Астрид видела его сотни раз, но никогда не придавала ему особого значения. Как и многие вещи в отеле, оно стояло здесь словно декорация, часть общего беспорядка, к которой никто не прикасался.       Девушка подошла ближе, а затем медленно, благоговейно, подняла крышку. Клавиши тускло блеснули в полумраке — пожелтевшие от времени, с потертостями на самых часто используемых нотах. Она села на жесткий стул, провела пальцами по клавишам, едва касаясь. Звук родился тихий, немного дребезжащий — пианино явно нуждалось в настройке. Пальцы чуть тверже нажали на одну клавишу, потом другую, третью. Она просто сидела, слушала, как затихает каждая нота, как они перекликаются друг с другом. И невольно, подчиняясь тому, что звучало у нее в голове, попыталась поймать верные ноты из сна. «До. Ми. Соль. Нет, не то. Фа. Ля», — шептала себе под нос. Не складывалось. Пальцы путались, нажимали не те клавиши, мелодия рассыпалась, не успев сложиться. Астрид не могла сыграть даже одного полного такта — не хватало навыка, слуха, всего, что нужно для настоящей музыки.       В памяти всплыло лицо Теи. Той, у которой были светлые, выгоревшие на солнце волосы, золотые руки и ангельский, безупречный слух. Тея могла сесть за пианино и играть часами, переливаясь с одного этюда на другой, и это звучало, как дыхание, как сама жизнь. Она же и учила Астрид нотной грамоте, когда та, поддавшись минутному порыву, обмолвилась, что хочет попробовать. Сестра смеялась над ее первыми, корявыми попытками — но смеялась по-доброму, просто умилялась тому, как неуклюже пальцы сестры ищут нужные клавиши. Астрид тогда выучила пару этюдов, зазубрила их, как стихи на незнакомом языке — механически, не понимая до конца, что именно выстукивают ее пальцы, просто переставляя их по заученной схеме. А потом забросила. Не ее это было. Музыка требовала души, а Астрид в те годы вообще не была уверена, есть ли у нее душа. Или она просто еще не научилась ее слышать.       Сейчас ей отчаянно захотелось, чтобы пальцы слушались. Чтобы она могла извлечь из этого черного, пыльного зверя ту самую мелодию. Ту, что он слушал, улыбаясь так, как она никогда не видела. Астрид вновь попыталась заиграть, не желая останавливаться, снова сбилась и вдруг замерла, потому что услышала голос.       Он прозвучал одновременно и у нее в голове, и где-то в самой комнате, заставив сердце на миг остановиться, а потом рвануться вскачь.       «Ты даже дышать громко не смей».       Фраза, полная ледяной, давящей злобы, от которой кровь стынет в жилах. Интонация, не терпящая возражений, ломающая, уничтожающая. Астрид резко обернулась, впиваясь взглядом в темные углы гостиной. Никого.       «Что это? Опять?» — билась мысль в голове.       Она заставила себя сделать глубокий вдох, потом еще один. Просто мерещится. Недосып. Бессонная ночь, за ней сон, за ним — это. Нервы расшатаны до предела. Да. Именно так. Никаких чужих голосов в пустой комнате быть не может. Не может! Все хорошо. Никого нет.       Сглотнув, девушка медленно повернулась обратно к пианино. Пальцы дрожали, когда она снова положила их на клавиши. Играть продолжила тише, почти неслышно, одним пальцем, боясь, что любой громкий звук вызовет новую галлюцинацию.       «Ля-ре-ми-ля… Нет, не так. Соль?..»       И когда она почти убедила себя, что ей просто показалось, голос раздался снова.       — Дорогуша, ты, конечно, талант, но даже мой неподражаемый слух не выдерживает этой какофонии. Ты перепутала как минимум пару нот. А может, и пару десятков. Я уже сбился со счету.       Астрид подскочила на стуле, едва не свалившись на пол. Рядом с пианино, непринужденно облокотившись на него, стоял Аластор. Черная рубашка, воротник расстегнут, рукава закатаны до локтей, открывая запястья. Он держал в руках трость-микрофон и чуть покачивал ею в такт неслышной мелодии, той самой, которую она так безнадежно терзала. Улыбка его была широкая, ленивая, полная тихого, ядовитого веселья.       — Ты… — прошептала она, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось уже не от страха, а от резкого перепада напряжения. — А что, подкрадываться обязательно?!       — Я не подкрадывался, дорогая, — усмехнулся демон. — Я наслаждался концертом. Весьма… своеобразным. Бедное пианино. Оно, кажется, плачет.       — И давно ты смотришь, как я мучаю этот бедный, ни в чем не повинный инструмент?       — Достаточно, чтобы составить полную и исчерпывающую картину твоего музыкального гения. Это было нечто! Я потрясен. До глубины души. Той самой, которой у меня, по слухам, нет.       — Очень смешно, — буркнула Астрид, но в голосе ее не было обиды. — Садись и покажи, как надо, раз такой умный.       — О, дорогая, это приглашение? — в его глазах заплясали черти. — Я польщен.       Он обошел пианино, и Астрид, сама не заметив, поднялась, уступая ему место. Демон опустился на стул, и его длинные пальцы, те самые, что совсем недавно накрывали ее ладонь, легко коснулись клавиш.       Аластор замер на мгновение, потом закрыл глаза и заиграл.       Это была та самая мелодия, которую она слышала во сне. Быстрая, дерзкая, с переливами и синкопами, которые у нее не получались даже близко. Пальцы Аластора летали над клавишами с завораживающей легкостью. Он играл не просто ноты, как она, а играл само настроение, передавал ту самую атмосферу джазового зала, золотистого света и беззаботного веселья, которую Астрид видела в своем сне. Это длилось не больше минуты — короткий, яркий фрагмент, — но когда он закончил, в гостиной повисла абсолютная тишина.       Демон открыл глаза и посмотрел на нее снизу вверх с той же ленивой усмешкой.       — Так? — поинтересовался он.       Астрид стояла, приоткрыв рот. Слова застряли где-то в горле, перемешавшись с восхищением, удивлением и тысячей других чувств, которые она отказывалась называть.       — Это… — произнесла она наконец. — Это было невероятно! Ты умеешь играть?       — О, это лишь малая толика моих талантов, дорогуша, — отмахнулся он, но в его голосе явственно слышалось довольство произведенным эффектом. — Скажем так, когда проживаешь в эпохе, где джаз был единственным приличным способом самовыражения, поневоле научишься. А теперь, — он чуть повернулся на стуле, и его взгляд остановился на ней, прожигающий, требовательный, — твоя очередь. Повтори.       — Я… что? — Астрид почувствовала, как внутри все сжалось. — Аластор, я так не смогу. Ты же слышал, как я играю. Это безнадежно.       — Ну-ну, не прибедняйся, — демон поднялся со стула.       Он взял ее за плечи, чуть сжал, разворачивая к пианино. Астрид послушно села, чувствуя, как от его близости по спине бегут мурашки. Он наклонился к ней, почти касаясь грудью ее спины.       — Руки, — скомандовал он.       Астрид послушно положила ладони на клавиши. И тут же почувствовала, как его руки накрыли ее. Его длинные, теплые пальцы легли поверх ее, мягко, но властно, направляя.       — Вот эту, — его голос прозвучал прямо над ее ухом, заставляя слегка напрячься. — И эту. Слышишь? Не дави. Просто коснись. Она сама запоет.       Девушка нервно сглотнула от его близости, от его тепла, от того, как его руки двигали ее пальцами, у нее в голове мутилось. Но она старалась, честно старалась слышать, чувствовать, запоминать. И, о чудо, под его руководством у нее начало получаться. Медленно, коряво, с остановками, но мелодия, та самая, из сна, начала обретать очертания.       — Хорошо, — сказал он, и это «хорошо» прозвучало как высшая похвала. — Еще раз.       Она попробовала снова. Уже лучше. Его пальцы больше не вели ее, а лишь касались, обозначая следующую клавишу, и она сама нажимала. Получалось.       И вдруг Астрид резко остановилась. На полуслове, на полутакте.       — Аластор, — обратилась она к нему. — Ты сказал, что стоял и наблюдал за моими попытками сыграть… И как долго?       Демон не убрал рук. Они так и лежали поверх ее, легкие, почти невесомые.       — Достаточно, чтобы оценить масштаб катастрофы, — усмехнулся он ей в макушку. — А что?       — Просто… — она запнулась, чувствуя, как глупо это прозвучит. — Ты случайно ничего… не говорил? До того, как обратился ко мне?       Аластор чуть отстранился, и она, обернувшись, увидела его лицо совсем близко. Одна бровь была насмешливо приподнята.       — Кроме того, что ты перепутала пару десятков нот? Нет, дорогуша. А что, были и другие претенденты на роль твоего музыкального критика?       — Нет, — быстро сказала Астрид, отворачиваясь и пряча взгляд в клавишах. — Просто показалось.       Врать ему, глядя в глаза, было невозможно. Но сказать правду — признаться, что ей снова мерещатся голоса, которые она не могла идентифицировать, но которые звучали так реально, что кровь стыла в жилах — значило выставить себя сумасшедшей. Она и так, судя по всему, стояла на этой грани.       Аластор выдержал длинную, неудобную паузу, в которой чувствовалось, что он сканирует ее, прощупывает, пытается добраться до истины. Но спрашивать не стал. Просто убрал руки с ее ладоней, и Астрид сразу же почувствовала холод и пустоту.       — Кто тебя учил? — спросил он, меняя тему, будто ничего и не произошло.       — Тея, — ответила Астрид, все еще не придя в себя. — Моя… ну, не родная сестра. Она чудесно играла. Пыталась и меня научить. Но я долго не продержалась. Скучно было, гаммы эти, этюды. Выучила пару простых вещей, чтобы похвастаться, и бросила.       — Что ж, твоя сестра, вне всяких сомнений, обладала ангельским терпением. Бедняжка. Я просто физически ощущаю, как оно истощалось с каждым твоим фальшивым «до».       — Она не жаловалась, — девушка улыбнулась краешком губ.       — Разумеется. Сестры не жалуются. Они святые мученицы, призванные нести свой крест, — он усмехнулся. — Ладно, давай с самого начала. Ты уже почти поймала ритм. Не думай, просто играй.       Астрид послушалась и заиграла. Медленно, неуклюже, с запинками, но верно. Пальцы давили на клавиши с той осторожной старательностью, с какой первоклассник выводит первые буквы в прописи, боясь ошибиться и вылезти за линию. Никакого джаза, никакой дерзости — только тень того, что звучало несколько минут назад у Аластора. Но это была та самая мелодия. Она доиграла до конца, до последней, затихающей ноты.       — Аплодисменты юной леди! — произнес он. — Это было почти терпимо. Для той, кто терроризировал бедный инструмент с упорством маньяка, это колоссальный прогресс.       — Ты надо мной смеешься, да?       — Немного, — согласился Аластор. — Но смех мой, уверяю тебя, полон гордости. Как у родителя, чье чадо наконец-то научилось самостоятельно держать ложку, — он чуть склонил голову к плечу. — Если в следующий раз тебе взбредет в голову изводить это пианино, ты будешь делать это только под моим чутким руководством. Договорились? Иначе я буду вынужден наложить вето на твои музыкальные эксперименты. В целях сохранения моего душевного равновесия и слуха.       — Боюсь, это было просто внезапное желание. Пришло и ушло, — сказала она. — Так что вряд ли я снова решу добровольно подвергнуть себя такой пытке. Да и тебя, заодно.       — Вот как? И с чего же, позволь полюбопытствовать, на тебя снизошло это озарение? С чего вдруг тебе вздумалось играть именно эту мелодию?       Астрид смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и видела, как пальцы снова начинают мелко подрагивать. Слова застревали в глотке комом. Признаться? Сказать правду? Она посмотрела в его глаза, в которых горели алые искры, и понимала, что не может соврать. Не может придумать что-то правдоподобное, отделаться шуткой, увести разговор в сторону. Потому что он смотрел на нее так, будто уже знал ответ. Будто просто ждал, когда она сама это произнесет.       — Мне приснился сон. Твое воспоминание. Тот джаз-бар, где ты… ну, где ты еще был человеком, — тихо сказала девушка, отведя взгляд в сторону.       — Ну надо же! — он отлепился от пианино и сделал полшага к ней. — Неужели, милочка, твоя головушка до того занята мыслями о моей скромной персоне, что даже сны тебе снятся с моим участием? Это лестно. Правда. Я даже несколько… обескуражен. Не ожидал, что произвел столь неизгладимое впечатление.       Астрид открыла рот. И закрыла. Открыла снова. Слова в голове путались, разбегались, как тараканы. Она чувствовала, как горит лицо, как щиплет кожу, как сердце колотится где-то в ушах.       — Мечтай! — выпалила она неожиданно даже для себя. Астрид встала со стула, облокотилась бедрами о пианино и скрестила руки на груди. — Мне вообще… много чего снится! Всякое… Разное!       — О, я не сомневаюсь, — протянул Аластор, и его улыбка стала шире. — Всякое. Разное. Но с моим участием, надо полагать, — особенно запоминающееся?       — Аластор!       — Что, дорогуша? Я просто констатирую факт. Ты сама призналась. Сны, прошлое, джаз-бар… Я для тебя что, навязчивая идея?       — Ты — головная боль, — огрызнулась Астрид, но в голосе ее не было злости, только отчаянное смущение и попытка защититься.       — Одно другому не мешает, — усмехнулся он.       — Я не виновата, что мои сны такие… такие… — она не могла подобрать слова, запинаясь.       — Такие — какие? — он подался вперед, еще больше сокращая расстояние.       — Такие дурацкие, — выпалила она первое, что пришло в голову, отодвигаясь назад и вжимаясь спиной в пианино. — Приставучие. Липкие, как смола.       — М-м-м, — Аластор довольно сощурился, как кот, дорвавшийся до сметаны. — Значит, я — липкая смола, которая пристает к твоим снам. Какая лестная характеристика.       — Иди ты, — пробормотала она, отворачиваясь и делая вид, что разглядывает клавиши.       — Куда? — осведомился Аластор с неподдельным интересом. — В твои сны? Так я там, кажется, уже прописался. Без очереди, заметь.       — Ты невыносим, знал об этом?       — Знал, — охотно согласился Аластор.       — Ты вообще молчишь когда-нибудь? — сказала девушка, чувствуя, как щеки заливает жаром, как предательски теплеет кожа там, где только что лежали его руки. — Когда надо промолчать?       — Промолчать? — переспросил он. — Пожалуй, нет. Никогда не видел в этом смысла. Особенно когда есть столько всего, что можно сказать, — он выдержал небольшую паузу, а потом добавил: — Но, знаешь, дорогуша, если говорить о молчании… Ты же не молчала сегодня утром, когда прибавляла мне пару лишних десятков лет с таким воодушевлением.       Астрид фыркнула — нервно, слегка истерично, но в уголках губ уже дрогнула усмешка.       — А-а-а, — протянула она, вкладывая в этот звук всю доступную ей иронию. — То есть это месть? Решил мне отомстить? За восемьдесят лет?       — Всего лишь малость! — произнес демон. — Самую чуточку. Чисто символически.       — Ты… — начала она, но договорить не успела.       — Я — что? — подхватил он мягко. — Я невыносим? Ты уже говорила. Повторяешься, милая.       Астрид открыла рот, собираясь выдать что-то колкое, но встретилась с ним глазами и поняла: он уже прочитал все, что она пыталась спрятать за язвительностью.       — Спокойной ночи, Астрид, — произнес демон, и голос его прозвучал непривычно тихо. — Пусть тебе приснится что-нибудь приятное. Например, я… Снова.       Взмах руки — и его не стало. Он исчез, растворился в пространстве, оставив после себя лишь легкий запах табака. Спина Астрид примерзла к лакированному боку пианино, холод инструмента смешивался с жаром, идущим изнутри.       «Пусть тебе приснится что-нибудь приятное. Например, я… Снова», — повторила мысленно Астрид, проведя ладонями по лицу.       Все горело.       Щеки, шея, пальцы — особенно пальцы, которые он сжимал в своих, терпеливо обучая игре. Они горели так, словно демон не просто коснулся, а впечатался в кожу кислотой. Оставил след. Раскаленное тавро, которым метят скотину чуть ли не до кости. До той дрожащей, неприкаянной души, которую Астрид сама у себя не могла отыскать. Он нашел. И поставил клеймо.       Это въелось намертво. Как скверна на коже, как грех, от которого не отмыться.       Размеренный вдох.       Медленный выдох.       Еще.       «Ты даже дышать громко не смей».