Глава 24. Стигматы на двоих

      Все попытки Астрид уснуть ночью были тщетны. И как уснешь после такого? Никак. Нервы и так были ни к черту, а выходки Аластора заставили усомниться: остались ли нервные клетки в принципе? Те немногие, что еще теплились, наверное, сдохли в тот самый миг, когда демон коснулся губами ее шеи, а после укусил. Впрочем, сдохли не только они. Сдохло и желание противиться чувствам. Какими бы они ни были по отношению к нему. Какими бы ни были.       Сколько раз, задавленная бессонницей, Астрид спрашивала себя: есть ли что-то у нее к нему? Испытывает ли она к этому дьявольскому отродью хоть что-то трепещущее, теплое, тягостное? Взаправду ли все эти мысли или лишь морок, навалившийся ни с того ни с сего? И всегда ответ был с уверткой, всегда с капелькой лжи. А теперь и той не осталось. Тоже сдохла. Только неудобная правда, которая несла в себе неизвестно какой исход. Потому что она понятия не имела, что будет дальше между ними. И будет ли вообще.       Будь на месте Аластора кто-то другой, она, возможно, сумела бы дать ответ. Но с ним она не знала, чего ждать. Всегда не знала. И не знала, стоит ли от такого, как он, вообще чего-то ждать. И это, наверное, было хуже всего. Неизвестность всегда пугала человеческие души. Всегда останавливала, когда становилось невмоготу что-либо. А особенно, когда это «что-то» могло принести лишь разочарование, а в дальнейшем — отторжение. И ты с этим ничего не поделаешь.       И тот факт, что она не знала, что творится в его голове, добивал, добивал, ДОБИВАЛ ее.       Он укусил ее — это тоже факт. Единственное, что имело значение. Не то, что он шептал перед этим, склонившись к ее виску. Не то, как его пальцы скользнули по шее, выискивая пульс. А то, что он сделал. Ее кожа помнила это с такой отвратительной отчетливостью, что хотелось тереть шею до крови. Сдирать с себя этот след, эту метку, это нечто, что он там оставил.       Потому что это, возможно, и вовсе ничего не значило. Для него, быть может, это всего лишь игра. Еще один виток их странной партии, где он всегда на шаг впереди, всегда знает, какую кнопку нажать, чтобы она вздрогнула, покраснела, потеряла дар речи. Для него это был должок. Ответная любезность, как он выразился. Еще один пункт в списке его маленьких побед.       А для нее? Для Астрид?       Для нее это было слишком.       Слишком близко. Слишком интимно. Слишком по-звериному, чтобы называть это просто укусом. Его губы на ее шее — там, где кожа тоньше всего, где бьется жилка, где дыхание сбивается, когда кто-то дышит так близко. Его язык, собирающий капли. Его зубы, впивающиеся не больно — о нет, боль была вторична, — а собственнически. Будто он ставил клеймо. Будто говорил: «Это мое».       И это бесило.       Астрид села на кровати, запустила пальцы в волосы, сжала их у корней, чувствуя, как внутри поднимается что-то темное, вязкое, похожее на гнев, но с привкусом чего-то еще. Унижения? Нет. Скорее, бессилия. Потому что она не могла сделать с этим ничего. Не могла забыть. Не могла перестать чувствовать его губы на своей коже даже спустя часы. Не могла перестать злиться на него, на себя, на эту ситуацию, где она снова оказалась в дураках, снова краснела, снова не знала, куда девать руки, когда он смотрел.       «Так не делают».       Не делают, да. И не дают разрешения на это. А она дала. Она позволила. Не оттолкнула, не отчитала, как следовало бы после. Стояла, вжатая в столешницу, и чувствовала, как его клыки впиваются в кожу, и — о, стыд, о, грязное, липкое удовольствие, от которого хотелось содрать с себя шкуру — не хотела, чтобы он останавливался. И он, наверное, не дурак. Понял это. Либо сразу, либо после. И это било по ней еще сильнее. Потому что после этого… кто теперь она в его глазах? Девчонка, которая и пикнуть не может, воспротивиться по-настоящему, когда с ней делают такое?       Астрид вдруг почувствовала себя грязной. Оскверненной уже не той скверной, что спала на ее коже, а им. А еще эта его реакция! Такая веселая, в какой-то мере спокойная по сравнению с тем, что бушевало у нее внутри, и такая… такая ра-здра-жа-ю-ща-я! Даже не извинился! Более того, сообщил, что может повторить укус, если из ее рта вылетят подобные оскорбления на французском. Не Дьявол во плоти, а мелкий бес, разбушевавшийся в своей пакостной игре. И никак не может угомониться, пока тому рога не обломают. А он даже и этого не боялся. Знал, что не обломают. Знал, что не остановят по-настоящему. И тем не менее…       «Как он смел?»       В самом деле. Как он посмел? Она, видите ли, его не нарочно укусила, а он решил, что это чудесная возможность ответить тем же. Подкравшись посреди ночи в темноте, когда никого нет. Просто прекрасно. Лучше не придумаешь! А может, он уже придумал. Может, у него, у этого чертового Аластора, в запасе идеи и похлеще. И так начал выкидывать такое, чего ее воспаленное сознание не смогло бы смоделировать даже во сне. Не хватало еще, чтобы демон раздавил ее окончательно следующим выкрутасом. И что еще «лучше» — если она его проглотит точно так же, как и последний, и будет снова сидеть в своей комнате, позволяя мыслям о нем драть себя на части без остановки. Вот это будет просто шедевр. Картина маслом, которую хочется запустить то ли ему в лоб, то ли себе в висок. Ему — чтобы не смел, а себе — чтобы не позволять.       Бессонница, смущение и разгорающееся раздражение превратили к утру Астрид непонятно в кого. То ли в ту, кто готова была бежать от этого демона куда глаза глядят. То ли в ту, кто поплелась бы за ним, как преданный пес за хозяином. Первое, собственно, отлетело в сторону уже в тот самый момент, когда она по своей дурости настрочила ему в записке: «Я никуда не ухожу». Вот забава! Вот глупость! Какое милое, отвратное обещание! А могла бы! Причем в любую минуту. И не пожалела бы ни о чем. О нет, еще как пожалела бы! Второе… А второе, впрочем, уже и так существовало. Девушка и так была этим вторым. Собачонкой. И от этого она не могла откреститься. Потому что надо было давить на корню, убивать зародыш с самого начала, а не дожидаться того момента, когда она в любую минуту дня и ночи готова была бежать на зов его боли, даже когда тот не просит. Вот и оставалось: либо подавиться собственной запиской, либо задушиться поводком, который Аластор так любезно тянул на себя, даже не напрягаясь.       К слову, длина поводка сократилась ровно в тот момент, когда Астрид покинула комнату и увидела его в конце коридора. Тот стоял и глядел в окно, на кровавое небо Ада, будто там, за стеклом, разворачивалось нечто достойное его внимания. Сделав глубокий вдох, выпрямила спину, вздернула подбородок и зашагала к лестнице. Она проигнорировала его так старательно, так показательно, что это игнорирование кричало громче любого «Здравствуй».       Демон шагнул влево, преграждая путь. Она, не поднимая глаз, шагнула вправо. Он — тоже. Синхронно, будто в танце, в гротескной пантомиме, разыгрываемой для пустого коридора. Нахмурившись, сделала неуверенный шаг влево, и тот отзеркалил вновь ее движение.       — Дорогуша, ты сегодня не в духе? — бодрый голос Аластора разрезал тишину. — С самого утра? А я уж думал, мне показалось!       — С чего ты взял? — подняв наконец на него глаза, спросила девушка. — Я в полном порядке. Просто… я сегодня сосредоточена. Да. Сосредоточена на своих делах. У меня, знаешь ли, есть дела.       — Дела, — повторил он с нотками издевки, в которых будто звучало: «Что ты можешь делать в этом отеле, кроме как пить мой виски и курить мои сигареты?». — Какие же, позволь узнать?       — Личные, — отрезала Астрид. — Тебе, Аластор, они не интересны. Мне что, теперь отчитываться перед тобой? И вообще…       Она не договорила. Сделала резкий шаг в сторону, надеясь на его замешательство, на то, что он не успеет среагировать. Глупая, глупая надежда. Он успел. Снова оказался перед ней, как стена, как забор, как тюремная решетка, которую не перепрыгнешь, даже если очень захочешь.       — Ты что, специально? — Астрид начала терять остатки самообладания. Говорила спокойно, но внутри все уже закипало от этой игры.       — Я? Дорогуша, я просто иду по коридору! Куда мне идти?       — В другую сторону! — выпалила она. — Иди в другую сторону, Аластор. Дай мне пройти.       Аластор не двигался и только с улыбкой смотрел на нее сверху вниз, пока та, в свою очередь, сжимала кулаки. Не дожидаясь, пока он придумает колкость, пока склонит голову набок и выдаст что-то остроумное, обошла его стороной и почти побежала вперед, к лестнице.       Она спускалась быстро, перескакивая через одну ступеньку. Удирала от него так, как больной от смерти. Оказавшись почти на первом этаже, Астрид уже поверила, что ушла. Что этот фарс, этот цирк с конями окончен.       Верила до того момента, пока на самой последней ступени не впечаталась во что-то твердое. Нос — в грудь. Ладони, выставленные вперед, — в алую ткань пиджака. Астрид отшатнулась, потерла ушибленный нос и подняла на него взгляд: злой, колючий, полыхающий. Взгляд, которым хотелось прожечь дыру в его самоуверенной физиономии.       — Ты… — начала она. В этом коротком местоимении уместилось все: и проклятие, и раздражение, и обещание убить.       — Я, — подтвердил спокойно Аластор. — Дорогуша, надо быть аккуратнее! То вчера ты летишь на меня, когда я открываю дверь, то сегодня — впечатываешься в меня на лестнице. Я начинаю думать, что ты делаешь это нарочно! — весело проговорил он.       — Нарочно? — Астрид ошалела от такого заявления. — Это ты телепортировался! Это ты специально встал у меня на пути! Я не нарочно, это ты… это ты…       — Я что? Я просто стоял. А ты бежала. И не смотрела, куда. Бежала так, словно за тобой гналась стая адских гончих!       — Ты знал, что я пойду по этому коридору! — она ткнула пальцем ему в грудь, и палец ее дрожал. Ткнула туда, где, как ей казалось, должно быть сердце. Хотя она уже сомневалась, есть ли оно там вообще.       — Знал, — легко согласился демон, и его улыбка стала шире. — И что?       Она не ответила на его «И что?» абсолютно ничего, хотя так хотелось выдавить из себя хоть одну маленькую колкость, хоть одно «пошел ты», которое прозвучало бы достаточно громко и достаточно уверенно. Астрид развернулась и ушла к себе в комнату, наглотавшись вдоволь его паясничества с утра пораньше. Закрыла дверь, прислонилась к ней лбом и простояла так минуту, две, пять.       Думала, что теперь-то уж точно все. Что он наигрался, что оставит ее в покое, что его внимание переключится на что-то другое, более достойное, более забавное, более интересное, чем она.       Аластор, как выяснилось, только начал. И осознала девушка это спустя час, как только вновь покинула свою комнатушку. Она до последнего надеялась, что тот ушел по своим делам, что ей он не встретится, потому что утро перевалило за середину, и у каждого уважающего себя демона наверняка есть какие-то важные ритуалы, встречи, заговоры, пытки — что угодно, лишь бы не торчать в отеле и не ждать ее появления, словно голодный пес у двери столовой.       Демон ждал ее у лестницы.       На этот раз он не преграждал путь, не заговаривал, даже не смотрел в ее сторону. Стоял, прислонившись к перилам спиной, и изучал свою трость-микрофон с таким видом, будто видел ее впервые в жизни. Астрид прошла мимо, не замедляя шага, и спустилась на первый этаж. Лестницу преодолела без внезапных препятствий под именем «Аластор». И на этом спасибо. Свернула в сторону кухни, выдохнув с облегчением, но вдруг резко остановилась в шаге от порога, подавившись этим же облегчением, так и не насладившись им сполна.       Демон сидел на стуле, закинув ногу на ногу, с чашкой кофе в руках, и выражение лица у него было такое спокойное, будто он сидел здесь весь день, а не появился секунды назад.       — Уютно устроился? — спросила она с нескрываемым сарказмом. Астрид сначала показалось, что у нее дернулся глаз, но когда это повторилось дважды, сомнений не осталось. Довел.       — Очень, — Аластор кивнул, отпил кофе, не сводя с нее глаз. — Присоединишься?       — Нет.       Подошла к раковине, налила себе воды из графина. Руки дрожали, вода пролилась мимо стакана, собравшись лужицей на столешнице. Она сделала вид, что так и надо.       — Зря! Кофе, говорят, бодрит. А тебе, дорогуша, судя по синякам под глазами, бодрость не помешала бы!       Астрид промолчала. Выпила воду залпом, и вдруг, повинуясь какому-то нелепому, детскому импульсу, взяла с полки пакетик с кофейными зернами и демонстративно, нарочито медленно, приготовила себе напиток. И весь этот спектакль продолжался под его взглядом, который прожигал ей затылок. Она не собиралась присоединяться. Не собиралась садиться рядом. Просто хотела показать — себе, ему, этой чертовой кухне, — что она сама по себе. Что она может приготовить кофе, не нуждаясь в его подачках.       Взяв кружку со своим варевом, она уже пошла в сторону выхода, чувствуя себя победительницей. И вдруг кружка в ее руках исчезла. Вместо ее обжигающе горячего, пахнущего бедой напитка, в ладонях оказалась белая фарфоровая чашка. Она резко обернулась, зыркнула на Аластора. Тот сидел все так же, но теперь в его руке была ее кружка. Он сделал глоток и скривился.       — Mon Dieu! Дорогуша, чем ты поила свои бедные нервы? Это же не кофе, а жидкий яд. Причем невкусный. Ты хочешь отравить себя?       Астрид молча сжала пальцы на новой чашке, чувствуя, как керамика обжигает ладонь, и двинулась дальше. Подальше от кухни, от него, от его проделок, от его улыбки.       За спиной раздались шаги. Мягкие, уверенные, в такт ее собственным. Она ускорилась. Шаги ускорились. Она замедлилась. Шаги замедлились.       — Ты куда? — спросила она, не оборачиваясь и продолжая идти.       — Туда же, куда и ты, — сообщил Аластор с нотками веселья, и от этого ответа Астрид захотелось взвыть.       — Я иду в свою комнату, — процедила девушка сквозь зубы. — И у меня нет никакого желания, чтобы ты провожал меня до нее.       — А у меня есть желание тебя проводить! — заявил демон, разводя руками.       — Аластор.       — Астрид, — передразнил он, пародируя ее интонацию.       Девушка остановилась так резко, что тот едва не врезался ей в спину.       — Ты собираешься преследовать меня весь день? — развернувшись к нему, поинтересовалась она.       Радио-демон приложил палец к подбородку, изображая глубокую мыслительную работу. Делал вид, что взвешивает варианты. Что вообще существует хоть какой-то сценарий, в котором он скажет «нет».       — Знаешь, а ведь это идея! — он хлопнул в ладоши, и звук эхом разнесся по пустому коридору. — Я так и сделаю. Буду преследовать тебя. Весь день. Потому что мне, знаешь ли, скучно!       — Сгинь, — выдала Астрид.       — Куда? Я ведь и так в Преисподней! Или ты уже забыла? Мы все здесь сгинули. Давно и безнадежно. Так что твое пожелание, дорогуша, несколько запоздало. Лет эдак на… много.       Она поняла, что спорить бесполезно, поэтому сделала единственное, что пришло в голову: сунула ему в руки чашку с его же кофе.       — На, забери. Я уже по запаху чувствую, что именно сегодня он плох как никогда, — нарочно соврала девушка. — Мне от одного аромата тошно, — не дожидаясь ответа, она зашагала прочь.       Ближе к вечеру, когда адское солнце окончательно скатилось за горизонт, уступив место сумеркам, Астрид спустилась в холл, а если быть точнее — направилась прямиком к барной стойке. Уж там-то, при Хаске, он не посмеет доставать ее. Она села на высокий стул, перекинулась с Хаском парой-тройкой фраз и раскрыла книгу, которую взяла пару часов назад в тщетной попытке отвлечься, на странице, заложенной смятым лепестком розы. Той самой, что он ей подарил, той самой, что начинала медленно увядать.       Минуло меньше получаса, как вдруг над ее ухом раздался голос:       — Дорогие радиослушатели! Сегодня в нашем эфире — удивительное зрелище! Юная особа пытается читать книгу, но, кажется, буквы решили поиграть с ней в прятки! О, она перевернула страницу! Какая решимость! А теперь — внимание! — она поднесла чашку к губам. Глоток. Захватывающе!       Астрид даже не обернулась и лишь продолжала смотреть на текст, чувствуя, как его голос, усиленный магией, искаженный динамиком, пропущенный через трость-микрофон, который он иногда использовал для своих радиопередач, вызывает у нее тряску в пальцах.       — Она не реагирует, дамы и господа! Поразительная выдержка! Или, быть может, она просто не слышит меня? Ах, нет, ее уши слегка подрагивают. Она слышит. Она просто игнорирует. Какая сила воли! Какая…       Демон продолжал. Комментировал каждое ее движение: как она перелистнула страницу, как поправила волосы, как потерла висок, как сжала губы.       Хаск, не поднимая глаз, лишь дернул ухом и налил себе еще выпить. Кажется, он уже смирился за столько лет с замашками Аластора доставать грешников просто так, ради забавы. Но даже в его глазах, на долю секунды встретившихся с глазами Астрид, промелькнуло что-то похожее на… удивление? Он, наверное, подумал, что Аластор окончательно спятил от скуки. Что Радио-демон доигрался. Что теперь его жертвой стала эта бледная, взвинченная девчонка, и спасти ее некому.       Астрид держалась из последних сил, вцепившись в книгу, как в спасательный круг. Она не проронила ни слова, даже когда он наклонился ближе и его дыхание коснулось ее уха, потом шеи. Даже тогда не шелохнулась. Только веки дрогнули, только пальцы сжали страницу так, что бумага смялась.       А потом она сдалась. Уткнулась лбом в раскрытую книгу, прямо на страницу, прямо на буквы, которые так и не смогла прочитать. Из ее горла вырвался сдавленный стон, полный такого бессилия, что даже Хаск, кажется, на миг посочувствовал.       Она медленно поднялась, как старуха, чувствуя, как ноют все мышцы от напряжения, в котором провела целый день. Не глядя на Аластора, побрела из холла в коридор, надеясь, что на этот раз он отстанет.       Не отстал.       Услышав шаги за своей спиной, Астрид резко развернулась, уперла руки в боки, зло посмотрела на демона, а затем громко проговорила:       — Какая муха тебя сегодня укусила, Аластор? Зачем ты это делаешь? Тебе что-то нужно от меня? Что?! Скажи прямо! Чего ты добиваешься?!       — Делаю что? — он склонил голову набок, и в его глазах плясали все те же наглые, веселые черти. На последний вопрос, заданный ею с таким надрывом, он так и не соизволил ответить. Просто смотрел на нее, улыбался и ждал продолжения спектакля.       И это «Делаю что?», это притворное непонимание, эта игра в дурака стала последней каплей. Последней искрой, упавшей в пороховой погреб ее терпения. Астрид швырнула увесистую книгу прямо в его улыбающееся, ненавистное, любимое лицо. Аластор, разумеется, увернулся. Книга пролетела мимо, шлепнулась на пол, раскрывшись страницами вниз, и из нее выпал увядший лепесток розы.       — У тебя просто ужасный прицел, дорогуша! — сообщил он, еле сдерживая хохот. — Тебе стоит потренироваться на чем-то менее… подвижном. Например, на стене! Стены, знаешь ли, обычно не уворачиваются.       — Да ну? — прошипела она.       И прежде чем он успел сказать что-то еще, прежде чем успел увернуться или исчезнуть, она вскинула руку. С кончиков пальцев сорвался свет, и тот ударил ему прямо в грудь.       — Попала, — самодовольно сказала Астрид себе под нос, глядя на застывшего на месте демона.

***

      В один из вечеров, который ничем особым не отличался от других, Астрид шла по коридору второго этажа отеля, который вдруг показался ей бесконечным, как в дурном сне. Странное чувство тревоги, нахлынувшее ни с того ни с сего, заставило ее и вовсе усомниться, что это не очередной ночной кошмар. Что-то было не так. Что-то изменилось. Только вот что?       Остановилась, потерла виски. Дышать стало в разы труднее. А тело, ее измученное тело, словно перестало быть ее собственным. Вытянула руки ладонями вверх, посмотрела на них. Те начали расплываться перед глазами, а все вокруг — скручиваться в спираль. Тошнота внезапно подступила к горлу, и она зажмурилась.       Впереди, у поворота к лестнице, неторопливо ступал Хаск. Он, видимо, направлялся к бару после короткой отлучки и, заметив Астрид, уже приоткрыл рот, чтобы буркнуть что-то по обыкновению короткое, но слова замерли, так и не сорвавшись с языка.       Астрид пошатнулась, с трудом разлепила веки. Глаза стали стеклянными, зрачки расширились, поглотив радужку, и взгляд ее был устремлен куда-то сквозь Хаска. Лицо сделалось белым, как полотно, а губы приоткрылись, выпуская прерывистое, тяжелое дыхание загнанного зверя. Ее больше не было здесь. Не было ни коридора, ни адского неба за окнами, ни Хаска.       Был сарай.       Сарай, пропахший прелой соломой и свежей кровью дичи в норвежской глуши. И был он — Матс. Обветренная кожа, светлые ресницы, прилипшие к мокрому от пота лбу. Рот, искривленный не то в ухмылке, не то в предсмертной судороге. Он стоял там, где только что был Хаск, которого она так и не заметила. Стоял и смотрел на нее с ненавистью.       Хаск, не понимая, что происходит, даже не успел ретироваться. Астрид метнулась к нему, как сама смерть, и в следующий миг он уже был прижат к стене. Ее неожиданно сильные пальцы сомкнулись на его горле, пригвоздив к обоям. Хаск захрипел, инстинктивно вцепившись в ее запястья, но тщетно — девушка будто окаменела. Он смотрел в ее лицо и не узнавал. Глаза ее, пустые и невидящие, отражали лишь отблеск того, что происходило внутри. Там, в глубине, где оживали старые кошмары.       Она подняла свободную руку и коснулась его щеки. Ногти полоснули плоть, оставив за собой три тонкие борозды, из которых тотчас выступила кровь. Хаск дернулся, но хватка на горле лишь усилилась. Астрид наклонила голову к плечу, рассматривая свою работу. Ей чудилось: перед ней Матс. Что она снова там, на грани жизни и смерти, в том самом сарае.       И самое ужасное — она была готова убить его. Снова.       Лишив Матса жизни однажды, чтобы тот не прикончил ее первым, девушка изнемогала от вины. Тяжесть греха долго давила на нее после того, как она оказалась в Аду. Астрид ведь не хотела. Ей пришлось. Не хотела даже тогда, когда он разрядил ружье в родных дочерей, как в зверей, на которых охотился. Не хотела, когда мужчина, обезумев от горя, избил ее впервые, швырнул в клетку к бешеным лисам, а после возжелал пристрелить, как Тею и Элис.       НЕ ХОТЕЛА.       Пришлось. Пришлось. ПРИШЛОСЬ!!!       Потом чувства притихли. Былое не воротишь. Своей виной она захлебнулась, а все грехи — и те, что при жизни, и те, что после — раздавили ее, спрессовав в пыль под толщей вечности.       Астрид отшвырнула его в сторону. Хаск пролетел пару метров и грузно рухнул на пол, приложившись плечом о стену. Не успел он опомниться, как магия вокруг пальцев девушки сгустилась, потемнела, а затем смешалась с языками пламени, что облизали ее руку от кончиков пальцев до локтя.       Ощутив резкую боль в предплечье, девушка вскрикнула. Сгусток темной энергии, не достигнув цели, ударил в пол, оставив выжженную фигуру на ковре. Затем последовала короткая вспышка света из ее ладоней, которая осветила коридор, как факел. Астрид застыла на месте, глаза стали прежними, и она снова оказалась в отеле, а не в сарае. И никакого Матса не было. Был только Хаск, что ошарашенно смотрел на нее, и был… Аластор. Демон стоял сбоку от нее, опустив руку, с кончиков когтей которой еще капала ее кровь.       Перевела взгляд с него на Хаска, с Хаска на свои дрожащие руки. Ладонью зажала рану на предплечье, которую, судя по всему, ей оставил Аластор.       — Прости, — едва слышно проговорила она, посмотрев на расцарапанное лицо Хаска. — Прости, я не хотела…       Попятилась назад, развернулась и побежала, не оглядываясь. Она не видела ничего перед собой, слышала только стук собственного сердца, отсчитывающий: раз, два, раз, два, ты-чу-до-ви-ще, ты-чу-до-ви-ще. Астрид бежала, пока не захлопнула за собой дверь своей комнаты, не привалилась к ней спиной, сползая вниз на пол, и не зажала рот ладонью, чтобы не завыть в голос.       «Что это было? Что это, черт возьми, такое было?!»       Она чувствовала, как скверна шевелится на спине и как медленно, но верно расползается по коже еще на миллиметр-другой, захватывая новые территории. Если такое будет повторяться, если она снова потеряет контроль и навредит кому-то… Ей нельзя использовать темные силы. Ни в коем случае.       Но страшнее этого клейма на плоти был сам факт: она не хотела как-то ранить или убить Матса, который заменил в тот момент Хаска. Она не хотела никому причинить вреда. И то, что ее тело, ее руки, ее магия действовали против нее, пугало до дрожи, до холодного пота, до желания забиться в угол и никогда больше не выходить.       А если это и правда повторится? Если в следующий раз перед ней окажется не Хаск, а, скажем, Чарли? Или Энджел? Или кто-то, кто не сможет защититься? И она… она убьет? Астрид зажмурилась, зарылась лицом в колени. Ей было страшно. Так страшно, как не было с того самого дня, когда она впервые очнулась в Аду.       Астрид догадывалась, что причина такого глюка, возможно, крылась в скверне, но что послужило спусковым крючком, она понятия не имела.       Где-то через час в дверь постучали. Девушка вздрогнула, вскинула голову, кое-как поднялась с пола на ватные, затекшие ноги.       — Эй, крошка, ты там жива? — раздался голос Энджела. — Хаск просил тебя спуститься. Сказал, разговор есть.       Вытерев слезы ладонями, сделала глубокий вдох и открыла ему дверь.       Энджел стоял, прислонившись к косяку локтем, и вертел в пальцах незажженную сигарету. Его взгляд скользнул по ее лицу, по заплаканным глазам, по царапинам на руке, и он нахмурился.       — Ты как? — спросил он.       — Отвратительно. Идем, — выдавила спило Астрид.       Они спустились в холл. У барной стойки, на своем месте, сидел Хаск. Перед ним стояла початая бутылка бурбона и стакан, к которому он, впрочем, не притрагивался. Видимо, пил прямо из горла. Царапины на щеке уже не кровоточили, потихоньку затягивались, но выглядели все еще свежо. Увидев Астрид, он лишь кивнул на стул напротив. Энджел уселся рядом, подперев щеку кулаком, и переводил взгляд с одного на другую.       — Энджел знает, — сообщил Хаск, нарушив молчание. — Я ему рассказал.       — Сочту за честь быть посвященным в твои маленькие глюки, сестренка. У меня у самого их вагон и маленькая тележка. Так что я не судья, — проговорил Даст.       — Кто-нибудь еще знает? — тихо спросила она.       Оба отрицательно покачали головами.       — Никто, — заверил Энджел. — Только мы. И… ну, ты понимаешь, кто еще, — он покосился в сторону, где обычно появлялся Аластор. — Но этот псих вряд ли станет трепаться.       — Слушай, — продолжил Хаск. — Я тебя не виню. Всякое дерьмо случается. Но скажи мне вот что… Это же не в первый раз, да?       — С чего ты взял, что не в первый раз? — Астрид уставилась на него с искренним недоумением.       — Аластор, — Хаск пожал плечами, взяв бутылку в лапу. — Он знал, как тебя остановить. Не убить, а именно остановить. Знал, что это сработает, — тот кивком указал на ее предплечье, на котором красовались ранки от его когтей.       — Со мной такое впервые, — сказала она. — Такого раньше не было.       Выдержав небольшую паузу, Астрид неуверенно прошептала: «Наверное…» Энджел и Хаск переглянулись. Она вздохнула, провела ладонью по лицу и добавила:       — Когда я только попала в Ад… случилось нечто подобное. Но это было давно, и причина была другая. Совсем другая. А тут… ни с того ни с сего, — девушка с трудом сглотнула. — Я… Прости меня, Хаск. Я правда не знаю, что на меня нашло. Я видела не тебя. Совсем другого человека. Это не оправдание, но… Прости.       Хаск кивнул, принимая ее извинения, после чего сказал:       — Знаешь, лично я считаю, что некоторые люди прокляты. И ты, видимо, входишь в их число. Куда бы этих несчастных ни заносило, их преследуют неприятности. Либо они их сами приносят другим.       Он взял новую бутылку, плеснул в стакан, поставил перед Астрид.       — Вот и с ним так же, — Хаск мотнул головой куда-то в сторону, и девушка поняла, о ком он. — Он тоже из таких. Из проклятых. Не бежит от этого, а… впрягся и тащит. И других за собой тащит. И проблема в том, что если заключил сделку с Дьяволом, назад дороги нет.       — Я не заключала с ним сделку, — уверенно выдала Астрид.       Хаск хмыкнул и отвернулся к бутылкам, беря одну из них и начиная протирать тряпкой, хотя та и без того блестела.       — Это ты так думаешь, — бросил он через плечо.

***

      Разговор с Хаском, осев на плечах тяжелым грузом, целые сутки крутился в голове: «Он тоже из таких. Из проклятых. Не бежит от этого, а… впрягся и тащит». Астрид вернулась в комнату уставшей, опустошенной. Часы помощи Чарли, вся эта отельная рутина, спасавшая от необходимости оставаться наедине с собой, схлынули. И она уже готова была рухнуть в это привычное, засасывающее болото мыслей о нем, о себе, об их странной, выматывающей связи, о том, как два проклятых существа не бегут от своей погибели, а впрягаются в нее и тащат, тащат, тащат куда — неведомо. Уже почти шагнула за край, туда, где нет дна, где мысли глохнут в черной всепоглощающей жиже, но взгляд зацепился за стол.       В вазе из мутноватого стекла, где еще утром сиротливо торчал сухой, скрюченный стебель, теперь стоял букет. Пять роз. Свежих, плотно сжатых в бутонах, с каплями воды на бархатистых лепестках. Той, первой, единственной розы, подаренной Аластором, в вазе больше не было. Кто-то убрал труп, заменил его новой плотью, налил свежей воды. Кто-то, кто не бежит. Кто впрягся и тащит.       Приблизилась к столу, опустилась на стул и положила голову на сложенные руки так, чтобы видеть букет боковым зрением. Смотрела на цветы не мигая, и уголки губ сами собой потянулись вверх, складываясь в растерянную улыбку. В груди екнуло, и она уткнулась лицом в сложенные руки. Плечи ее дрогнули. Раз, второй, после чего послышался тихий смешок, который она не смогла скрыть. Резко выпрямилась, провела ладонями по лицу, снова взглянула на розы. На душе стало и тошно, и хорошо.       Она понимала, кто принес сюда эти цветы, кто заменил воду в вазе, кто выкинул засохшую розу, кто решил, что мертвое должно уступить место живому, даже если это живое обречено на ту же скорую гибель. И от этого понимания хотелось то ли вышвырнуть букет в окно, разорвать лепестки в клочья, растоптать их, вдавить каблуком в пол, слыша, как хрустит живое, то ли схватить его в руки, прижать к груди, к тому самому месту, где только что екнуло, и сидеть так, замерев, пока розы не завянут, не потемнеют, не осыплются прахом.       «Решил принести цветы на могилу моего рассудка? Прекрасно, Аластор. Просто прекрасно», — подумала она без капли веселья, без крупицы иронии.       Астрид не знала, к чему больше относятся эти слова: к тому, что она, обезумев, чуть не убила Хаска, или к тому, что сходила с ума от одной мысли об Аласторе и сгорала заживо при виде него? Наверное, и к тому, и к другому. Два безумия, свившихся в один узел. В любом случае, час от часу не легче. В каждом из этих безумий крылась погибель. Смерть пала ниц, ушла, а затем возвратилась с войной в образе пяти алых, плотно сжатых бутонов с каплями воды на бархатистых лепестках.       Еще долго смотрела на розы, оставленные самой погибелью в красном, а затем уснула прямо за столом. Спала до тех пор, пока будто кто-то не вонзил раскаленную спицу ей в шею, затем в спину, и несколько секунд просто дышала, хватая ртом воздух, пытаясь отделить себя от этого чужого, но ставшего почти родным страдания.       «Снова. Опять. Господи, да сколько же можно?..»       Сколько можно, сколько, сколько, СКОЛЬКО?! Захотелось завыть в голос, забиться в угол и никогда больше не чувствовать, не знать, не быть привязанной к этому бесконечному циклу: боль — исцеление — боль. Невыносимо. Невыносимо. НЕ-ВЫ-НО-СИ-МО!       В голове мутилось от недосыпа, от чужой агонии, просачивающейся сквозь связь скверны, и мысли начинали путаться. «Почему? Почему этому нет конца и края?» Ведь почти зажило, ведь она столько сил влила, столько света, столько этой проклятой, высасывающей досуха благодати! И вновь эта боль, вновь этот немой зов. И по ощущениям зов этот, боль эта были такими сильными, такими разрывающими изнутри, что, казалось, она и сам демон находились на грани жизни и смерти.

***

      Аластор стоял у окна, спиной к двери, и торопливо застегивал рубашку. Пальцы противно, предательски дрожали, и пуговицы выскальзывали из петель, не желая подчиняться. Словно само тело, эта жалкая оболочка, бунтовало против того, что он только что совершил. Пришлось накинуть пиджак, застегнуть и его. Красная ткань рубашки уже пропиталась, потемнела, и он чувствовал, как горячая влага, густая и липкая, растекается по груди.       Тусклый, невзрачный кинжал из ангельской стали, в котором, однако, таилась разрушительная святая мощь, способная обратить в прах любого демона, — он сунул под подушку, стараясь не смотреть на собственную кровь, оставшуюся на лезвии. Свою кровь. На ангельской стали. Какая насмешка! Какая изысканная, горькая ирония, достойная лишь того, кто сам выбрал себе роль шута в собственной трагедии. Рука, подносившая сталь к груди несколькими минутами ранее, дрожала. О, как она дрожала! Он видел это со стороны, будто и не с ним происходило вовсе, будто кто-то другой — безумный, одержимый, выбравшийся из самых темных закоулков его разума, — водил острием по старому, едва зарубцевавшемуся шраму. Водил и давил, давил, пока плоть не поддалась с влажным, чавкающим звуком, и острая, очищающая, благословенная боль не хлынула в каждую клеточку его тела, вытесняя прочь всю черноту, всю грязь, весь этот бесконечный, изматывающий шум в голове.       Безумие. Чистое, беспримесное безумие. Он, Аластор, Радио-демон, месяцами мучившийся от этой раны, которую Астрид столько раз исцеляла, вливая в него свой необходимый, как воздух, свет, теперь не просто когтями рвал собственную плоть. Нет. Ангельской сталью! Тем самым оружием, что было создано убивать таких, как он. И демон сам, своей собственной рукой, добровольно разворотил ее — лишь для того, чтобы она пришла снова. Чтобы лечила дольше. Чтобы влила в него эту порцию света, от которой он стал зависим сильнее, чем любой смертный от своего порока.       Потому что когтями — уже не то. Потому что когтями боль была тупая, животная, привычная, а от стали — пронзительная, чистая, святая в своей разрушительности. И в этой боли он тонул, захлебывался, чтобы потом, после, получить свои крохи света. Насытиться ими хоть на время. Утолить этот голод, что сжирал его изнутри, не оставляя ничего, кроме пустоты и этого единственного, постыдного желания: чувствовать, как ее сила разливается под кожей, заполняя собой трещины и разломы его проклятой души.       Демон замер, тяжело дыша, прислушиваясь к тому, как внутри, под ребрами, разгорается пожар. Он горел и изнутри, и снаружи. Алая правда, проступающая сквозь прорехи бытия, уже готовилась явить себя миру через ткань пиджака грязными разводами. Но ему было плевать. В этой сырой, давящей тишине номера, в этом добровольном склепе, ему было плевать на все, кроме одного: Астрид. Он ждал ее. Ждал шагов в коридоре, ждал, когда дверная ручка дрогнет, впуская в затхлый мрак единственный свет, ради которого хотелось раз за разом рвать себя на части, выскребая из груди запекшуюся черноту. Mon Dieu, до чего же он дошел? До чего довела его эта жажда, это наваждение, эта… зависимость?       Он сидел в кресле, прямой, как надгробный камень, уже полностью одетый и собранный. Только бледность лица, эта предательская белизна, выдавала: что-то не так. Да еще этот взгляд — лихорадочный, голодный, устремленный на нее с той самой секунды, как Астрид переступила порог. Взгляд, в котором не было ни величия, ни привычной насмешки, а лишь животная, постыдная жажда: вобрать ее в себя всю, захлебнуться ею, как глотком ледяной воды, что приводит в чувство, когда кажется — все, больше не можешь, сгорел дотла и пепел твой развеян над рекой. И он ждал, когда она заговорит, когда коснется его, сгорая заживо. И не было в этом ожидании ни покоя, ни смирения.       Сонная еще, с припухшими веками, с красным следом от руки на щеке, Астрид выглядела так, будто ее выдернули из могилы. Молча подошла, протянула к нему руки, не касаясь его, и начала лечить. Свет полился тонкой, горячей струйкой, и Аластор едва сдержал стон. Не от боли, а от облегчения, от этого пьянящего, сладкого чувства, когда ее сила входила в него, заполняла пустоты, сшивала разорванное.       Лечила всего несколько секунд, а потом резко отдернула руку, будто обожглась. Глаза распахнулись шире, сонливость слетела вмиг, сменившись цепким, подозрительным вниманием.       «Рана вытягивает гораздо больше сил, чем в прошлый раз. По ощущениям — столько же, как и тогда, когда его только что ранили».       — Расстегни рубашку, Аластор. Я хочу посмотреть, что с раной. Мне кажется, что что-то не так.       — Не стоит, дорогуша. Я в полном порядке! Твои ручки творят чудеса, ты же знаешь. Полечи так. Как обычно. Без лишних… осмотров.       Она прищурилась. В прошлый раз он тоже воротил нос, не желая показывать, но сегодня… сегодня что-то было иначе. Что-то в его голосе, в том, как дрогнули пальцы на коленях, стараясь не сжаться в кулаки.       — Расстегни рубашку, — настаивала Астрид.       — Дорогуша, тебе не кажется, что ты несколько… переходишь границы? — он попытался вернуть в голос привычные игривые нотки, но вышло фальшиво.       — Расстегни, — нахмурившись, чуть громче сказала девушка.       — Нет, — сказал он, качая головой. Улыбка стала шире, острее, как у зверя, загнанного в угол.       — Аластор.       — Нет.       Астрид шагнула ближе. Ее подбородок вздернулся.       — Ты говорил, что ты у меня в долгу. После того случая с Воксом. Или уже забыл? Так что будь добр, сними эту чертову рубашку! — рявкнула она ему в лицо и сама поразилась тому, как вовремя всплыли в памяти его собственные слова: «Кажется, я остался в долгу, дорогая». Вовремя. Как же вовремя! Она нащупала ту самую нить, за которую можно потянуть, — и потянула.       Он смотрел на нее так долго, как никогда ни на кого не смотрел, и в груди у него что-то переворачивалось, ломалось, осыпалось пеплом. А потом демон начал расстегивать пуговицы. Не торопясь, одну за другой, не сводя с нее взгляда. Пиджак, рубашка — ткань отлипала от раны с влажным звуком, и Астрид, увидев, что стало с его грудью, побледнела.       «Будто по плоти провели ангельской сталью», — пронеслось в голове.       Рана, которую она столько времени лечила, которую почти затянула до тонкого, едва заметного рубца, теперь зияла, будто нанесенная только что. Рваные края, воспаленная, кровоточащая плоть.       «Так не бывает. Так не могло быть, если только…»       Астрид резко развернулась и, не глядя на него, целенаправленно двинулась к столу. К тому самому ящику, где, как она знала из его же воспоминаний, лежал кинжал. Тот, что она однажды выкрала у Аластора и которым потом пыталась прикончить его, охваченная страхом смерти от руки демона.       Дернула ящик на себя и застыла. Там, где должен был лежать клинок, покоились другие вещи: коробка с ее подаренной рубашкой, одна-единственная сигарета, неизвестно зачем хранимая, и разбитая чашка, которую она уронила не так давно, когда ей вновь послышались голоса.       И прежде чем она успела осознать, что это значит, прежде чем успела что-то сказать, Аластор с грохотом захлопнул ящик, и его горячая, чуть подрагивающая ладонь легла поверх ее руки, прижимая к дереву.       — Любопытство, дорогуша, сгубило не одну кошку, — раздраженно огрызнулся Аластор. Под ним, под этим раздражением, скрывалась паника. Страх того, чьи самые постыдные тайны вдруг оказались на виду. — А тебе, с твоей одной-единственной жизнью вместо девяти, и подавно не стоило бы совать свой хорошенький носик куда не просят.       Он нависал, заслоняя собой ящик, стол, весь этот проклятый мирок вещественных доказательств собственной сентиментальной гнили. Рука, лежащая поверх ее руки, давила к дереву с силой. Астрид было все равно на его слова, она будто их и вовсе не слышала. Она смотрела. Не в его глаза, горящие лихорадочным, загнанным огнем, а ниже. Туда, где ворот расстегнутой рубашки, потревоженный его резким движением, расползся чуть шире, обнажая линию плеча.       И там, на коже, там, где демоническая плоть, казалось, должна быть гладкой, нетронутой, вечной в своей неподвластности времени, белели старые рубцы. Шрамы. Не боевые, а такие, какие остаются от рваных ран. От зубов, что рвали не сопротивляющуюся, безвольную, уже мертвую плоть. Кожа на плече была исчерчена ими, словно пергамент, по которому водили тупым ножом, снова и снова, не в силах остановиться.       Аластор проследил за ее взглядом и дернулся, как от удара током, хотел отстраниться, запахнуться, спрятать все. Но Астрид, не отдавая себе отчета, подняла свободную руку, поднесла пальцы к краю ткани, намереваясь отодвинуть ее дальше, чтобы увидеть всю подноготную, спрятанную демоном от чужих глаз.       Он перехватил ее запястье в сантиметре от своей груди, остановил. Их взгляды встретились, и в его глазах, в этой кромешной, расширенной от ужаса тьме, она увидела не гнев, а мольбу.       — Не нужно. Ты не хочешь этого видеть.       Астрид не отступила. Не отвела взгляд, не опустила руку, хотя он все еще держал ее, как в тисках. И этот молчаливый, упрямый отказ отступить заставил демона не сразу, но сдаться.       Медленно, словно каждое движение причиняло боль, сравнимую с той, что раздирала его грудь, Аластор развернулся к ней спиной. Пальцы, все еще непослушные, дрожащие от пережитого напряжения, подхватили края расстегнутой рубашки, и одним движением он стянул ее с плеч. Бросил ее на спинку кресла, как змея стаскивает старую, ненужную больше кожу.       Повернулся, встал к ней лицом к лицу и замер.       Смотреть на это было страшно.       Спина, плечи, предплечья — все было исполосовано старыми шрамами. Он стоял перед ней наполовину нагой, голый в своей уязвимости так, как не стоял еще ни перед кем. Ни перед одним демоном, ни перед одним человеком, ни перед одной душой в этой проклятой Преисподней. Показывал ей позор своего тела, которое невозможно скрыть никакой магией, никакой улыбкой.       Астрид стояла, превратившись в соляной столп. Легкие забыли, как вдыхать воздух. Она никогда их не видела. Никогда. Даже в те моменты, когда лечила его рану.       — Не самое приятное зрелище, да? — демон стоял, слегка расставив ноги, балансируя на грани между желанием провалиться сквозь землю и мазохистским удовлетворением от того, что она видит. В усмешке, исказившей его губы, сквозила лишь горечь.       Аластор помнил тот первый раз, когда, очнувшись в Аду в этом новом, вечном теле, подошел к зеркалу и впервые увидел свое отражение. Помнил, как в тот же миг его когти впились в кожу, в эту испоганенную плоть, пытаясь содрать их, стереть, уничтожить. Рвал себя на части, пока от груди и спины не оставалось живого места, пока все не превращалось в кровавое месиво, в фарш, в ничто, чтобы, когда регенерация схлынет, оно стало чистым, гладким, нетронутым. Но регенерация, эта проклятая насмешка вечности, затягивала раны, нанесенные здесь. Оставляла нетронутыми лишь те, первые, настоящие, полученные там. И он драл снова, снова и снова. До тех пор, пока в зеркале не оставалось ничего живого — только мясо, кости и его собственные безумные глаза. А потом все заживало. И они возвращались. Всегда возвращались.       Долгое время он не смотрелся в зеркала. Избегал любых отражений, как чумы. А потом… потом, в редкие, особенно паршивые ночи, наоборот, стоял и вглядывался. С ненавистью, с отвращением, не давая себе отвести взгляд. Насилуя себя этим зрелищем, этим уродством, этим напоминанием о том, кем он был в самом конце: куском мяса, брошенным на растерзание.       Астрид забыла про кинжал, забыла про то, как он огрызнулся на нее, когда она открыла ящик. Все это схлынуло, унесенное волной того, что девушка увидела. Осталась только пустота в груди и это тело перед ней. Живое, изувеченное, дрожащее от напряжения и боли.       Протянула руки. На этот раз коснулась легонько подушечками пальцев его груди, скользнула вдоль края рваной раны, а потом приложила ладони прямо к кровоточащей, воспаленной плоти, пачкая свои руки. Больно. Ему было адски больно, но он терпел. Терпел это прикосновение, потому что оно несло с собой не только боль, но и свет. Свет, который потек из ее ладоней теплыми струйками, сшивая разорванное.       Лечила его, чувствуя, как силы покидают ее, как по капле уходит в него этот целительный поток. Чувствовала, как ему плохо — по скверне, по этой натянутой между ними струне агонии. Чувствовала, как плохо ей самой — от этого зрелища, от этой близости, от его боли, которая пробивала ее тело. Продолжала вливать, вливать, вливать, пока ее собственные силы не начали иссякать, а по скверне, связывающей их, не разлилось знакомое чувство: ему становилось легче. А значит — и ей тоже.       — Астрид… — тихо проговорил демон, когда она попыталась убрать руки. Он перехватил ее ладони, прижал их к своей груди, туда, где под слоем мышц и костей, залитое кровью, билось его сердце. — Еще.       Вдавил посильнее ее теплые пальцы в свою израненную плоть и посмотрел на нее снизу вверх. В его взгляде читалась лишь голая, неприкрытая нужда. Жажда, которую он больше не мог скрывать. Зависимость, в которой Аластор боялся признаться ей.       Она впустила еще. Последнее, что оставалось. Свет полился уже тонкой, дрожащей струйкой, и Аластор прикрыл глаза, вбирая его в себя, как умирающий от жажды вбирает воду.       Астрид остановилась сама, когда поняла, что больше не может. Убрала ладони, но не отстранилась. Напротив, шагнула вплотную. Так близко, что почувствовала жар его лихорадочного тела. Взгляд, затуманенный усталостью, скользнул по лицу демона. Пальцы, испачканные его кровью, поднялись вверх и коснулись его скулы. Провели по коже, затем скользнули выше, убрали упавшую на лоб прядку волос. Аластор стоял, как вкопанный: конечности онемели, не в силах сопротивляться, не в силах остановить ее. И даже язык, этот проклятый язык, не мог пошевелиться, чтобы одним лишь словом пресечь ее. А хотел ли он этого?       Нет.       Не хотел.       И, не думая, что делает, девушка коснулась лбом его груди, чуть выше раны. Замерла, сделала тихий, почти неслышный вдох. Аластор вздрогнул всем телом, напрягся. Каждый мускул, каждый нерв вопил об опасности, о нарушении всех мыслимых и немыслимых границ. Но он не отшатнулся, не сказал ни слова. Даже после такого не остановил ее. Не предотвратил это медленное, мучительное погружение на самое дно его личного ада. Ее нежности, ее жалости к нему.       Астрид взяла его за руку. Ее дрожащие пальцы переплелись с его, сжали ладонь. А потом, убрав лоб от его груди, она коснулась ее щекой. Прижалась к тому самому месту, где несколькими минутами ранее кровоточила рана, где теперь, под свежей, затянувшейся кожей, пульсировала затихающая боль. Коснулась едва ощутимо, как перышко, боясь причинить ему даже малейший дискомфорт. И так позволила себе слишком много. И так делала то, что, наверное, не следовало. Но останавливаться не хотелось.       — Прости… я не смогу уже залечить те шрамы. Они останутся навсегда. Мне жаль, — прошептала она.       Чуть сильнее сжала его ладонь, прикрыла веки. Астрид понимала: шрамы, полученные при жизни, невозможно излечить, они необратимы, они впечатаны в него навечно, и никакая магия, никакой свет этого не сотрут. И от этой беспомощной констатации факта, от ее слов, у Аластора внутри что-то перевернулось. Он стоял, не шевелясь, почти не дыша, и только сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, его удары эхом разносятся по всей комнате. Демон не знал, куда себя деть, что сказать, как реагировать на это. На эту жалость, которая не унижала, а согревала. На эти прикосновения, которые не обжигали, а дарили странный, пугающий покой. Не знал. Не знал. НЕ ЗНАЛ.       Его свободная рука медленно поднялась, словно он разучился управлять собственным телом. Ладонь легла на ее затылок почти невесомо. Пальцы неуверенно прошлись по рыжим волосам, будто он трогал нечто запретное, а затем зарылись в них. Демон смотрел куда-то в стену, поверх ее макушки, и в глазах его стояла такая бездна, что лучше было в нее не заглядывать.       — Не жалей меня, Астрид, — сказал он негромко, устало. — Таких, как я, не жалеют. Твоя жалость мне не поможет, — слова давались с трудом, и каждое Аластор выталкивал из горла, будто осколки битого стекла.       Рука, что касалась ее волос, вдруг дрогнула и опала вниз. Дрожащие пальцы разжались, выпуская последние крупицы тепла, и повисли вдоль тела — распятого собственной слабостью, выпотрошенного, изувеченного, выставленного на обозрение со всей его позорной подноготной.       Астрид отступила на шаг, давая ему пространство. Воздух, которого ему, казалось, не хватало все это время, или которым он просто-напросто разучился дышать. Возможность снова собрать себя по кускам, спрятать то, что он так отчаянно, так безнадежно обнажил перед ней. Снова.       Демон отвернулся, и тень его метнулась по стене, как раненая птица. Зашагал от нее прочь, схватил из шкафчика свежую рубашку и принялся надевать ее. Пальцы, все еще непослушные от пережитого напряжения, нервно хватались за пуговицы. Застегивал их быстро, одну за другой, не попадая в петли, проклиная свое тело за этот тремор. Он едва сдерживался, чтобы не рвануть их, не сорвать к чертям, не зашипеть от досады. Но сдерживался. Не мог иначе. Ему хотелось скорее закрыться. Спрятать под тканью и шрамы, и рану, и саму душу, что все еще нагой, кровоточащей стояла перед девушкой. Аластор не мог больше выносить собственной уязвимости, что была хуже любой пытки.       Пока он мучительно возвращал себе подобие былого облика, Астрид не смотрела на него. Сделала пару нетвердых шагов к его кровати и села спиной к демону, сложив окровавленные ладони на коленях. Кровь уже засохла, потемнела, въелась в линии жизни, в тонкие морщинки, в те места, где кожа была тоньше всего. Она не стала вытирать. Пусть. Это была его кровь.       — Аластор… — тихо позвала она. Не стала оборачиваться, слыша лихорадочный шелест ткани. — Розы в моей комнате. Это ведь ты их оставил?       Она и так знала ответ на свой вопрос. Знала, но все равно спросила. Зачем? Быть может, чтобы услышать его голос. Быть может, чтобы просто разбить эту невыносимую, давящую тишину, в которой тонули их обоюдные демоны. Аластор, уже застегнувший последнюю пуговицу и теперь поправляющий ворот, замер на мгновение.       — Я, — после короткой паузы он все же сознался в этом маленьком жесте. Сознался, и точка. Без каких-либо оправданий, без паясничанья, без колкостей.       — Они красивые. Только жаль… что они вянут. Умирают. Лепестки темнеют, скручиваются, осыпаются прахом. И ничего не остается. Совсем ничего, — она говорила медленно, едва слышно. Голос дрожал, пальцы тоже. Пришлось сжать их в кулаки.       Астрид говорила о розах, а думала о скверне. О том, как та расползается по ее спине. О том, как каждый раз, когда она лечит его, когда вливает в него свой свет, когда забирает его боль в себя, чернота делает еще один шаг дальше. Еще миллиметр. Еще пять. Еще кусочек ее души, сожранный, переваренный, выплюнутый обратно в виде клейма на плоти. Она умирала. Медленно, незаметно для него, но умирала. Как те розы в вазе. Как первая, подаренная им, чей высохший труп уже отправился в небытие. И он не знал. Ничего не знал. Ему было невмоготу от своей боли, от своей зависимости, и он даже не догадывался, что ее исцеление имело цену. И эта цена росла, росла, росла, и однажды должна была стать неподъемной.       — Вянут, — повторил он тихо. — И умирают. Такова их природа, Астрид. Они для того и созданы, чтобы расцвести, ослепить своей красотой, а потом осыпаться прахом. В этом, знаешь ли, есть своя… прелесть. Быстротечность. Она заставляет ценить мгновение. Не так ли?       Подошел к ней, встал напротив, склонился, а затем поднял руку и платком — белым, чистым, неизвестно откуда взявшимся — провел по ее щеке. Стирал свою же кровь, что осталась от ее прикосновений к его ране. И платок, впитывая алое, становился похож на увядший лепесток.       — И снова этот боевой раскрас! Кажется, в прошлый раз были чернила, дорогуша? — с усмешкой на губах проговорил он. Демон пытался вернуть все на круги своя, сделать вид, что ничего не было — ни этого разговора, ни его позора, ни этой проклятой ангельской стали, ни ее жалости. Только вот выходило скверно, фальшиво.       Подняла на него глаза, но даже не попыталась выдавить из себя улыбку в ответ на его наигранное веселье. Астрид смотрела на него, и в ее взгляде была такая грусть, такая обессиленная скорбь, что его маска дрогнула. Совсем чуть-чуть. На какую-то долю секунды. Она видела, как он пытается собрать себя обратно, как клеит эту улыбку на лицо, будто пластырь на гниющую рану, и как плохо та держится. Ему было адски, невыносимо плохо, и она чувствовала это каждой клеточкой тела. Аластор убрал руку. Улыбка его, дрогнув, стала чуть более вымученной, но он не отошел.       — Знаешь, Аластор, — заговорила она, — иногда мне хочется тебя убить. По-настоящему. Придушить, прирезать, разорвать на куски. А иногда — спасти. Вытащить из всего этого, спрятать, залечить. И я никак не могу решить, чего же больше.       — О чем это ты, дорогая? Что за дихотомия в твоей прелестной головке? — он вскинул бровь, с интересом смотря на нее.       — Я о том, что было недавно. Как ты ходил за мной по пятам, преграждал путь, комментировал каждое мое действие. Как довел до того, что я швырнула в тебя книгой, — стала перечислять Астрид.       — Ах, это! — демон хохотнул. — Это была всего лишь невинная шутка! Ты слишком серьезно все воспринимаешь. Тебе стоит научиться расслабляться. Говорят, смех продлевает жизнь. Хотя в Аду это, признаю, неактуально.       — Не припомню, чтобы я смеялась от твоей «невинной шутки», — буркнула девушка. Выдержав небольшую паузу, она подалась чуть вперед и спокойно продолжила: — Если ты еще раз выкинешь в мою сторону нечто подобное… если ты снова будешь преследовать меня, как гончая, и доводить до белого каления своими выходками… Я нарочно не приду, когда тебе будет нужно. Будешь лежать тут, на этом самом полу, и истекать кровью. А я буду сидеть в своей комнате, пить твой виски и слушать, как ты подыхаешь. И потом тоже скажу, что это была невинная шутка.       Аластор мгновенно изменился в лице. Улыбка, и без того натянутая, стала шире, острее, превратилась в хищный оскал, от которого веяло не весельем, а холодом. Глаза его сузились, и в них, в этих алых безднах, мелькнуло что-то дикое.       — Астрид, — заговорил он ровным тоном. Демон тоже подался вперед, чуть склонился, сокращая расстояние между ними до нескольких дюймов. — Ты всегда будешь приходить.       Не «мне кажется», не «я надеюсь», не «скорее всего». Будешь. Аластор не верил ни единому ее слову. Знал, что она придет. Знал, что Астрид всегда будет приходить, потому что иначе не могла. Не умела. Была связана с ним. Потому что его боль — ее боль. Потому что между ними протянулась нить, которую невозможно разорвать, не истекая кровью. Придет, даже если будет злиться. Даже если будет ненавидеть. Даже если заречется тысячу раз. Придет.       Мурашки побежали по ее рукам, по шее, по спине. Она сглотнула, пытаясь удержать лицо, пытаясь не дать ему увидеть, как сильно ее пробрали его слова. Но он, конечно же, видел. Видел все. Всегда видел.       — Ты слишком самоуверен, Аластор, — голос ее дрожал, выдавая с головой волнение.       — Ничуть, — ответил он, и улыбка его наконец смягчилась, потеряв свою остроту. — Просто я тебя знаю.       «Просто я тебя знаю», — повторила она мысленно.       Просто. Я. Тебя. Знаю.       «Он знал, как тебя остановить», — всплыли слова Хаска в голове. Выплыли из мутной, илистой жижи последних дней, из мешанины стыда и страха, из бессонных ночей и крови демона на ее ладонях.       Знал.       Тогда, в коридоре, когда она, не помня себя, вжимала бармена в стену, когда ее пальцы сомкнулись на чужом горле, а ногти полоснули плоть, оставляя за собой быстро набухающие кровью царапины. Когда перед глазами стоял не Хаск, а Матс, и она готова была убить. Снова. Аластор знал, как выдернуть ее из этого морока. Один удар когтей по предплечью — и наваждение схлынуло, оставив после себя лишь дрожь в коленях и тошнотворное чувство вины, перемешанное с ужасом перед самой собой.       Астрид опустила взгляд в пол. Пальцы, лежащие на коленях, принялись нервно теребить край платья. Тень демона на стене замерла вместе с ним, и в комнате не было ни звука, кроме их дыхания — ее, поверхностного, рваного, и его, глубокого, но слишком уж размеренного, будто он считал вдохи про себя.       — Как думаешь… — едва слышно начала она, все еще не поднимая глаз. — То, что я тогда напала на Хаска… Это может когда-нибудь снова повториться? Это вообще нормально… — Астрид запнулась, пальцы сильнее сжали ткань платья. — Для такой, как я?       Для такой, как она. Для той, что однажды уже потеряла контроль, еще тогда, в первый раз, когда очнулась в Аду и поняла, что тело больше не слушается ее. Для той, чьи силы теперь отравлены скверной. Для той, чья магия могла в любой момент сорваться с цепи и ударить по тем, кто рядом.       В груди что-то сжалось, скрутилось в тугой, колючий узел, мешая дышать. Она не знала, зачем спрашивает. Зачем поднимает эту тему сейчас, когда воздух в комнате все еще пропитан запахом его крови и ее света, когда его посмертные, нестираемые шрамы все еще стоят у нее перед глазами. Почему вообще решила, что он — тот, кто поймет? Тот, кто ответит? Тот, кто не посмеется, не отмахнется, не скажет пустую, ничего не значащую фразу? Быть может, потому, что больше спросить было не у кого. Быть может, потому, что он видел ее такой — на грани, срывающейся в бездну, и не отвернулся. Или… быть может, потому, что из всех душ в этом проклятом месте только он один, кажется, мог понять, что значит бояться того, что прячется внутри.       Аластор долго молчал, вперив в ее макушку взгляд, а потом заговорил, и голос его — о, этот голос! — снова был полон тех самых веселых ноток, за которыми пряталась если не бездна, то что-то весьма на нее похожее.       — Ах, дорогуша, в Аду происходит много всякой чертовщины. Уж поверь мне! — он махнул рукой. — И я не думаю, что тебе стоит забивать свою голову подобными… мрачными размышлениями. С кем, знаешь ли, не бывает? Уверяю тебя, даже самые достойные из нас порой теряют контроль. Особенно когда на горизонте маячит старина Хаск с его похоронной физиономией! Это лишь досадное… недоразумение! Только и всего.       Демон лгал. Точнее, играл. Играл в беззаботность, играл в то, что ему нет дела до ее страхов, до ее срывов, до всей этой темной, вязкой жути, что поселилась в ней и ждала своего часа. А сам был напряжен.       Потому что помнил, как сразу после того случая, едва Астрид захлопнула за собой дверь, он, не тратя времени на раздумья, направился прямиком к Рози. В голове крутились обрывки увиденного: ее пустые глаза, ее пальцы на горле Хаска, темная магия, сорвавшаяся с кончиков пальцев. Это не было похоже на обычный приступ ярости. Это было похоже на одержимость, на подмену. Он дошел до дверей Рози. Поднялся на крыльцо. Но в последний миг развернулся и ушел, не переступив порога.       Аластор до сих пор не мог объяснить, почему тогда ушел. Быть может, не хотел знать ответа. Быть может, боялся услышать то, что подтвердило бы его смутные, затаенные страхи. А быть может — и эта мысль жгла сильнее прочих, — решил, что причин для тревоги и впрямь нет. С ней уже случалось подобное. В прошлом. Когда она только пала. Тогда это сочли… нормой.       И разве не могло это быть просто рецидивом, случайным всплеском, единичным эпизодом, о котором стоит забыть? Разве не проще было убедить себя в этом? Проще, чем копаться в гнилой требухе причин и следствий, вытаскивая на свет то, что, возможно, лучше оставить гнить в темноте? К тому же он сам — кто он такой, чтобы копаться в чужих демонах? У него своих полный сундук, и крышка уже не закрывается.       И теперь, глядя на Астрид, на ее опущенные плечи, на то, как она сжимает кулаки, пытаясь удержать саму себя в узде, он снова повторил этот трюк. Повторил побег от ответа. От вопросов. От нее.       — Это все твоя усталость, Астрид, и ничего более, — продолжил Аластор, не сбавляя градуса наигранной веселости. — Скажи-ка, дорогуша, — он склонил голову набок, и в его глазах мелькнул озорной огонек, — а ты, часом, не ходишь во сне? Сомнамбулизм, ночные прогулки по карнизам и все такое? Говорят, некоторые в таком состоянии вытворяют поразительные вещи! Ты, случайно, не из их числа? Потому что если да, то это все объясняет. Уверяю тебя. Абсолютно. Все. Объясняет!       Астрид наконец подняла на него глаза. Посмотрела на эту фальшивую, натянутую улыбку, на эти веселые искры, что плясали в алых глазах, на то, как он старательно, отчаянно, героически делал вид, будто ничего не произошло. Будто не было этой его раны, будто не было ее ладоней на его груди. Будто не было того, как она прижалась щекой к его груди и слушала, как колотится его сердце.       — Знаешь, Аластор, от тебя никакой помощи, — проговорила она, качая головой. Губы ее растянулись в язвительной усмешке. — Знала бы — не начинала. Больше не буду тебе ничего говорить. Ни слова. Ты не достоин моих откровений.       — Верно подмечено, дорогуша! Мудрое решение. Держи свои маленькие тайны при себе, а я уж, так и быть, не буду покушаться на твою загадочность. Уж больно она тебе к лицу.       Пора было уходить. Она сделала шаг, другой, и вдруг замерла у самой двери. Ладонь легла на ручку, но не повернула ее. Астрид стояла спиной к демону, чувствуя, как его взгляд буравит затылок, сверлит, оставляя невидимые отверстия, сквозь которые вытекает душа. Аластор смотрел на этот силуэт в проеме — рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, острые лопатки, проступающие сквозь ткань, хрупкая фигура, в которой, казалось, жила такая сила, этот свет, что мог бы расколоть его, стереть в порошок, уничтожить одним движением, если бы захотела.       Плечи ее были напряжены, а в груди зрело что-то тяжелое — то, что непременно нужно было выплюнуть, иначе оно отравило бы ее саму.       — Знаешь, что мне сказал Хаск? — спросила она, не оборачиваясь.       — И что же он тебе сказал? — спросил он наконец, и в его голосе, несмотря на весь напускной цинизм, прозвучало что-то похожее на тревогу.       Астрид бросила на него взгляд через плечо и негромко сказала:       — Что мы с тобой проклятые.       Дверь закрылась.       Раз, два, раз, два. Проклятые не бегут. Проклятые тащат.       И впрямь — двое проклятых. Двое, познавших вкус греха еще до того, как грех обрел форму; двое, чьи руки по локоть в крови — чужой и своей, — и кровь эта не смывается ни светом, ни тьмою. Двое, что тащат свою гибель, как бурлаки тащат баржу против течения, и нет им берега, нет пристани, нет спасительного «довольно». И не будет. Ибо проклятие — это не огонь, не сера, не кипящая смола, коими пугают грешников с амвонов; проклятие — это вечная неутоленность, это жажда, что не гаснет от питья, это голод, что лишь крепнет от пищи. Это ее свет, вливающийся в его раны и оставляющий на ее теле новые пласты скверны. Это его боль, что стала ее болью; ее свет, что стал его наркотиком. И в этой тягостной процессии нет ни первого, ни последнего — есть только двое, что бредут сквозь адский мрак, сцепившись не руками, но самой сутью своей: выпотрошенные, нанизанные на крючья собственных деяний, неспособные ни слиться в объятии, ни разойтись без смертельной раны. И когда плоть истлеет, а душа рассыплется пеплом под неусыпным взором вечности, останется лишь это — проклятие, свитое из двух одиночеств. Не гора Сизифова, не яблоко раздора, но сами они — свой груз и своя ноша. И нет пощады там, где двое проклятых тащат друг друга к погибели, принимая ее за спасение. И нет исхода. Есть только эта дорога — в никуда, под кровавым небом, где даже звезды не сияют, а лишь сочатся медленным, густым, как сукровица, светом.       Mon Dieu, до чего же сладко это бремя, когда несешь его не один.       Раз, два.       Проклятые не бегут.       Раз, два.       Про-кля-тые та-щат.