Глава 23. Ответная любезность

      Долго ворочалась в полудреме, прежде чем сон отступил. Пряный запах гвоздики, переплетенный с древесной горечью, заставил нахмуриться еще до того, как сознание сумело распознать источник. Веки разлепились, пелена с глаз спала мгновенно — ровно в ту секунду, когда реальность обрела очертания: комната Аластора. Хуже. Его кровать.       Астрид села рывком, ладони уперлись в матрас, к вискам прилила кровь, а перед глазами потемнело. Она вцепилась в край одеяла, сжала хлопковую ткань, сделала глубокий вдох. Взгляд лихорадочно скользнул по комнате. Никого. Кресло, где демон сидел ночью, пока она пила его виски и курила его сигареты, пустовало. Стол, стул, полки с книгами — все на своих местах. Порядок нарушала только она: рыжая, нелепая, находящаяся в его постели.       Пальцы запутались в волосах, сжали пряди, пока она выстраивала последовательность вчерашнего. Кусочки складывались воедино, и когда Астрид добралась до последнего, что удалось вспомнить, внутри все сжалось от стыда и удивления. Девушка не могла позволить себе такой вольности — запросто лечь и заснуть на его кровати. Значит, это Аластор положил ее сюда. Сам. Сидел в кресле, пока она дрыхла без задних ног, смотрел, думал невесть что, а потом ушел.       Сердце нелепо забилось в груди быстрее. Что такого в том, чтобы перенести спящую девушку с пола на кровать? Ровным счетом ничего. Если не знать, кто это сделал. И если не помнить, что этот кто-то — Аластор.       Солнце миновало зенит, клонилось к закату, просачивалось сквозь темные занавески умирающим светом, и комната от этого становилась еще более чужой, плотнее погружалась в сумерки, где время теряло счет.       Ретировалась с его кровати настолько быстро, насколько это было возможно. Шаг, другой: прошлась по комнате, разгоняя кровь, возвращая телу хотя бы иллюзию принадлежности себе. Круги сужались, расширялись, пока взгляд не споткнулся о сбитое одеяло, смятую простыню, подушку, хранившую форму ее головы. Смотрела на этот беспорядок, и внутри снова что-то скрутило: она спала здесь.       Ладонями разгладила простыни, расправила одеяло, заставила исчезнуть яму, оставленную телом. Подушка взбилась, приняла первоначальный, ничего не помнящий вид. Окинула результат быстрым взглядом: порядок восстановлен, постороннее присутствие стерто. Комната стала такой, какой он, должно быть, и хотел ее видеть.       Выскользнула за дверь, не оборачиваясь. И как бы сильно Астрид ни хотела задержаться еще хотя бы на минутку в комнате демона, не могла этого сделать. Вдруг эта самая минута растянется в час, а то и больше? Вдруг он появится на пороге и застанет ее здесь уже не спящей, а бесцельно сидящей и выжидающей чего-то? Стало бы, как минимум, неловко. В особенности от слов, которые могли последовать от него.       Чуть ли не бегом добралась до своей комнаты, влетела внутрь, прижалась лбом к двери и выдохнула. Нужно было прийти в себя, поэтому решение отправиться в душ казалось единственно верным.       Горячая вода, тяжелое дыхание. Холодная вода, дрожь в теле. Снова горячая. Контрастный душ, ритуал. Не имеет значения. Выглядело это, собственно, как попытка смыть с себя его запах, его руки, которые она, проснувшись, не помнила, но всем телом чувствовала. Стояла под струями, пока кожа не покраснела, пока пар не затянул зеркало, пока в голове не наступила пустота и можно было не думать. Не думать о том, как она оказалась на его кровати. Не думать о том, смотрел ли он на нее спящую. Не думать, не думать, не думать. Ни о чем.       Астрид вышла из ванной, рухнула на кровать, уставилась в потолок и позволила себе провалиться в то состояние, которое нельзя было назвать ни сном, ни бодрствованием. Часы на стене перевалили за десять, потом за одиннадцать, комната погрузилась в темноту, и только тогда девушка пошевелилась. И мысль, которую она отгоняла весь день, все же нагрянула к ней, как черт из табакерки.       «Надо написать ему».       Тет-а-тет благодарить его за вечер Астрид не хотела. Впрочем, как и всегда, когда дело доходило до подобного. Будь то кулон, который он ей подарил, или поход в джаз-бар, после которого она умудрилась заснуть в его комнате. А вот десяток слов на французском, желательно с нотками иронии — это уже другое дело. Напишешь, передашь — и на душе спокойно. Язык не будет заплетаться, руки не будут трястись, и, самое главное, не последует никакого смущения, если разговор вдруг перетечет в другое русло. За идею с записками Аластора, наверное, надо было и правда похвалить. Как-никак для такой, как она, это был не такой уж и плохой способ что-то сказать ему.       Сев за письменный стол и взяв в руки ручку со словарем, она настрочила спустя час следующее:

«Аластор,

джаз-бар определенно стоит внести в список мест, куда я готова возвращаться снова и снова. При условии, разумеется, что мой персональный проводник по танцполу будет так же щедр на свинг и так же скуп на нравоучения о вреде алкоголя. Вечер удался: музыка вышибла остатки здравого смысла, виски сделал свое дело, а твое общество, как всегда, оказалось той самой «смертельной смесью», после которой хочется жить.

Надеюсь, во сне я не бормотала ничего обидного в твой адрес и не храпела. Хотя, судя по тому, что я проснулась на твоей кровати, а не в другом крыле отеля, мои манеры, должно быть, не слишком оскорбили твой слух. Или ты просто решил, что эксперимент с «поучительными последствиями» оказался бы чересчур хлопотным?

И да, к слову о хлопотах. В следующий раз, когда тебе вздумается усаживать пьяных девиц к себе на колени посреди ночи, убедись, что дверь заперта на ключ. А то наш дорогой друг снова подумает не о том, и тебе придется, как в прошлый раз, плодить альтернативные версии случившегося, которые, как ты сам понимаешь, не увенчаются успехом. Кстати, для демона, который так настаивал, что «не пил», выглядел ты так, будто хмель ударил тебе в голову куда сильнее, чем мне.

P.S. Моя комната, если ты вдруг запамятовал, находится всего через несколько дверей от твоей. Это так, на случай, если я еще раз решу уснуть прямо на полу. И еще… Твоя гвоздика, кажется, прописалась везде. Даже на простынях. Надеюсь, ты не будешь слишком серчать, что теперь ее стойкий аромат разбавлен ванилью».

      Сложив лист пополам, как делала это всегда, она поднялась с места. Взглянула на подаренную им красную розу в вазе, коснулась пальцами лепестков, постояла минуту-другую и, усмехнувшись краешком губ, вышла из комнаты. Записку на всякий случай прихватила с собой.       Побрела по коридорам отеля просто чтобы идти, чтобы не сидеть в четырех стенах, где каждая минута тянулась и мысли ходили по кругу: его кровать, его запах, его руки, его пустое кресло. Где он? Ушел? Или сидит сейчас в каком-нибудь углу, ухмыляется, ждет, когда она вылезет из норы, как трусиха, слабачка, которая даже сказать спасибо в лицо не может?       Астрид шла медленно, позволяя ногам самим выбирать направление, и только пальцы сжимали записку, мяли уголок, проверяли: здесь, не потеряла. Свернула в главный холл, прошла мимо пустующих кресел, дивана, бара, стойки регистрации, где никого не было, и уже собралась повернуть обратно, когда заметила знакомый силуэт в конце коридора. Высокий, худой, белый, с развевающимся полотенцем на шее.       — Энджел! — окликнула она, догоняя его, сама не зная зачем. Наверное, чтобы перестать бродить как неприкаянная.       — А, рыжик, — обернувшись к ней, он привалился плечом к стене. — Ты чего по коридорам шастаешь? Заскучала без меня?       — Ты Аластора не видел? — спросила девушка, проигнорировав его слова. Вопрос, который сорвался с ее губ, вышел слишком быстрым, слишком прямым, чтобы быть случайным.       — Куда-то ушел с утра. Не спрашивай куда. Я ему не мамочка, отчеты не принимаю, — Энджел пожал плечами, а потом наклонил голову, всматриваясь в ее лицо с подозрительным прищуром. — А что?       — Ничего, — она покачала головой, и это «ничего» вышло таким прозрачным, что любой, кто обладал хотя бы каплей наблюдательности, понял бы все.       Энджел, к слову, обладал. Взгляд его скользнул ниже, зацепился за ее руку, в которой она сжимала сложенный листок.       — А это что у нас? — спросил он, и прежде чем она успела спрятать, прежде чем успела пикнуть, его рука метнулась вперед, выхватила записку, взметнула над головой как трофей. — Письмо? Любовное? Ой, какая прелесть! — ухмылка на губах растянулась почти до ушей.       — Энджел, отдай! — она дернулась, но поздно. Записка уже была у него, листок шелестел, раскрываясь.       Он уставился на текст, и его брови полезли вверх. Перевернул листок, посмотрел на обратную сторону, снова перевернул, и лицо его вытянулось в искреннем изумлении.       — Это что, французский? Серьезно? — спросил он, вертя бумажку перед ее носом. — Ты что, сладкая, любовные письма Аластору строчишь? Вот это номер! Я хоть языка и не знаю, но его имя-то уж прочесть могу, — Энджел впился глазами в Астрид, и в них плескалось такое веселье, такое торжество, что девушке захотелось провалиться сквозь пол.       — Ничего подобного! — Астрид выхватила записку, спрятала за спиной, и щеки ее полыхнули так, что, наверное, могли осветить весь коридор. — Это не любовные письма! Просто… благодарность.       — Благодарность, — Энджел приложил ладони к щекам, изобразив умиление. — За что, если не секрет?       «За то, что он тебя еще не прикончил за твои шуточки», — пронеслось ехидно в голове.       — Да так… Ничего особенного, — буркнула она, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как ситуация выскальзывает из-под контроля и единственное, что ей остается, — это делать вид, что все в порядке, что она не краснеет, не смущается, не хочет провалиться в тартарары.       — Ага, ничего особенного. Тогда зачем ты его ищешь?       — Я не ищу его. С чего ты взял?       Энджел, конечно, не поверил. Но вместо того, чтобы давить, он просто усмехнулся и проговорил:       — Раз уж его нет в отеле, можешь оставить свое «ничего особенного» у него в комнате. Как тогда рубашку, помнишь? — он широко ей улыбнулся, подмигнул и, прежде чем Астрид успела выдавить из себя хоть слово, развернулся и зашагал прочь.       «Оставить у него в комнате».       Собственно, почему бы и нет? Аластора нет. Энджел сказал, что тот ушел еще утром и когда вернется, одному ему известно. А у нее в пальцах записка, которую вовсе не обязательно совать ему в руки лично. Войти, положить на стол, выйти — и все.       Она постояла еще немного, глядя на дверь, за которой сгинул Энджел, а потом развернулась и пошла. Не к себе. В другой конец коридора. Туда, где за тяжелой дверью, за порогом, который она переступала уже не раз, ждала его комната.       Толкнула дверь, и та, послушная, открылась. Не заперта. Уже хорошо. В номере темно, хоть глаз выколи. Дверь, видимо, от сквозняка захлопнулась за спиной, и Астрид замерла на пороге, привыкая к мгле, чувствуя, как волосы на загривке встают дыбом, а лисьи уши навострились, пытаясь поймать посторонние звуки. Ничего. Тишина. Только ее дыхание, только стук собственного сердца, который вдруг стал слишком громким.       Рука сама потянулась к выключателю, но она одернула ее. Незачем. Астрид и так знала, где стоит стол, знала, сколько шагов до него, знала, что ей нужно просто положить записку и уйти. Минутное дело.       Половина комнаты осталась позади, когда она вдруг застыла. Позвоночник окатило холодом от странного ощущения, что она здесь не одна. И ей снова, как тогда, в прошлые разы, мерещилось, что за ней наблюдают. Астрид бы приняла это утешение, уверовала бы в него, чтобы успокоиться, если бы не одно маленькое «но».       Чужое дыхание.       Сердце рухнуло в пятки, тело окаменело, лишившись даже способности пошевелиться. Жутко стало по-настоящему. Так, как от дыхания мертвеца, что вдруг вылез из могилы и теперь стоял над душой.       Когда заходила, она готова была поклясться: комната пуста. В конце концов, это не скандинавский лес в ночи, где зверь прячется в двух шагах и ты его не заметишь. А всего лишь его комната, которая была лишена излишеств и где все было видно как на ладони.       Астрид открыла рот, чтобы позвать, спросить, нарушить эту убийственную тишину, перемешанную с посторонним дыханием, но не успела. Потому что чья-то рука легла ей на рот, прижалась, вдавила, заставила замолчать. Вторая обхватила талию, дернула, притянула, и Астрид вжало спиной в твердую грудь. Крик, вырвавшийся из горла, захлебнулся, превратившись в невнятный, сдавленный звук.       Она не видела лица, не знала, кто стоит за спиной, кто впивается пальцами в ее тело, кто дышит ей в затылок. Мозг отказал, переключившись на инстинкты, и Астрид вцепилась зубами в ладонь, зажимающую ей рот. С такой силой, с такой паникой, что клыки прокусили кожу, и язык затопил горячий, соленый вкус крови.       Тот, кто держал ее, вздрогнул, но руки не разжал. Наоборот, пальцы на талии сжались сильнее, и в бок, через тонкую ткань, впились когти. И она, не отдавая себе отчета, не думая, не контролируя, выпустила силу, почувствовав боль. К счастью, не разрушительную, что имела неизвестные последствия в последнее время, а целительную — ту, что использовала для раны Аластора. Только теперь она вырвалась не мягкими золотистыми ручейками, а настоящим разрядом, выжегшим темноту на мгновение. Магия ударила током, и тело за спиной дернулось, выгнулось, будто его и впрямь пронзило электричеством.       Ладонь, зажимавшая рот, ослабла и соскользнула.       — Ого! — голос разорвал тишину, и в нем, в этом голосе, смешались удивление и восторженное веселье. — А ты, оказывается, не шутила, когда говорила, что можешь укусить меня, дорогуша!       — Аластор?!       Она резко развернулась, вперив в него взгляд, пытаясь соединить два несовместимых факта: ужас, сковавший тело секунду назад, и его голос — тот, что она узнала бы из тысячи, из миллиона, из бесконечности. Все это был он.       — Кусать хозяина комнаты, — продолжил демон, и голос его был спокоен, даже весел, будто ничего не случилось, будто он не держал ее в темноте, будто его ладонь не была прокушена до крови, — невежливо, Астрид!       — А подкрадываться в темноте и пугать до полусмерти — это вежливо? — голос дрожал, и она не могла этого скрыть, не могла унять трясущиеся руки, не могла заставить сердце биться ровнее. — Ты ведь видел, что это я! Зачем ты это сделал? Что за идиотские игры?       — Игры, дорогуша? — переспросил он, и в его тоне проскользнула обида. — Какие игры? Я проверял твои рефлексы! Должен сказать, результат превзошел все ожидания! — Аластор сделал паузу, и в следующей фразе послышалось нечто, похожее на искреннее восхищение. — Особенно тот… всплеск. Что это было?       Астрид молчала. Только смотрела, как он отходит, как шаги пересекают комнату, как щелкает выключатель настольной лампы и теплый свет разливается по столу, выхватывая из темноты его силуэт.       Демон вальяжно оперся бедрами о столешницу, и его рука — та самая, прокушенная, — поднялась к губам. На ладони, у основания большого пальца, алела глубокая рана. Кровь сочилась, стекала по запястью, и он, не торопясь, провел по ней языком — слизывая, вбирая, смакуя. Затем губы сомкнулись на ранке с каким-то животным, непристойным удовольствием. Глаза, прищуренные, смотрели на Астрид из-под полуопущенных век, и в этом взгляде было что-то такое, отчего кровь прилила к щекам, а дыхание, только что выровнявшееся, снова сбилось.       Он делал это так, будто ее здесь не было. Или будто она была единственной, для кого это зрелище предназначалось. Язык скользил по коже, губы смыкались на пальцах, и в этом жесте не было ничего человеческого. Только зверь, только тот, для кого собственная кровь — не позор, не слабость, а просто… еда. Или игра. Или то, что можно пустить в ход, чтобы заставить другого смотреть не отрываясь.       Астрид смотрела. И ненавидела себя за это.       — Что? — Аластор облизал губы, оставляя на них кровяную пленку, и ухмыльнулся.       Наверное, еще немного, и от этого спокойного «что?» у девушки бы начал дергаться глаз.       — Ничего, — она мотнула головой, отводя взгляд, потому что смотреть на него, на его руки, на его губы, на этот спектакль, который он устроил из ее укуса, было выше ее сил.       — Что у тебя? — спросил он.       Астрид проследила за его взглядом и осознала, что все еще держит записку. Сжала, разжала, посмотрела на мятый листок, потом на него. Сделала шаг, второй, подошла к нему, протянула руку.       — Хотела оставить тебе, — сообщила девушка.       Радио-демон взял записку, но разворачивать и читать ее при ней не стал. Никак не прокомментировав это, он просто сунул листок во внутренний карман пиджака — туда, где когда-то лежала прошлая записка, — и вернулся к прерванному разговору:       — Я так и не получил ответа на свой вопрос, — напомнил он. — Что это было? Тот всплеск магии.       — Я не знаю, — честно сказала Астрид, пожав плечами. — Я не вызывала ее специально. Просто… когда ты сжал когти, стало больно, и…       — И? — подтолкнул демон, и в этом коротком «и» было столько нетерпения, столько внимания, что девушка поняла: он не отступит.       — И это вырвалось само, — закончила она. — Как защитная реакция?.. Я не знаю, как это объяснить. Раньше такого не было.       — Боль провоцирует выброс, — задумчиво произнес Аластор. — Интересно. Очень интересно.       — Что именно? — она насторожилась.       — Ничего, дорогуша, — он улыбнулся, и улыбка была такой спокойной, такой безмятежной, что Астрид не поверила ни на секунду. — Просто заметка на будущее.       Девушка уже хотела спросить, что это значит, какое еще будущее, какая еще к черту заметка, но он перебил, наклоняясь ближе, так, что она ощутила его дыхание на своей щеке.       — Но знаешь что, Астрид? — спросил демон.       — Что?       — Ты укусила меня, — его рука с заживающей раной коснулась ее подбородка, приподняла, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Это был защитный рефлекс, — она напряглась, опешила, не зная, куда деваться, как дышать. — Ты сам виноват.       Аластор усмехнулся, и она почувствовала, как его пальцы скользят по ее скуле, останавливаются, давят чуть сильнее, фиксируя ее голову.       — О, я не спорю! — сказал он с лукавой улыбкой. — И все же… это требует ответной любезности, не находишь?       — Ты не посмеешь, — Астрид нервно усмехнулась, осознавая, к чему тот клонит.       Он негромко засмеялся, отчего у девушки мурашки побежали по коже.       — Посмею, — ответил спокойно Аластор, и рука наконец отпустила ее подбородок.       Она шагнула назад, в безопасное пространство, где он не мог до нее дотянуться, где можно было спрятаться за столом, за лампой, за этим жалким, смешным барьером.       — Ты просто блефуешь, — уже уверенно выдала она.       Демон выпрямился, оттолкнулся от стола, и она увидела его целиком — высокого, опасного, с руками, которые она помнила на своей талии, с глазами, которые видели ее насквозь.       — Блефую? — переспросил он с насмешливыми нотками в голосе, будто она сказала что-то поистине нелепое. — Дорогая, я никогда не блефую.       Он сделал шаг к ней, и она, не удержавшись, отступила, уперлась спиной в стол, чувствуя, как пальцы впиваются в край столешницы. Демон не приближался. Остановился в полушаге, смотрел на нее сверху вниз и, видимо, забавлялся ее реакцией.       — А теперь ступай, — сказал Аластор. — Уже поздно. И в следующий раз, когда захочешь оставить мне послание… убедись, что меня здесь нет. Целее будешь.       Астрид смотрела на него, и где-то глубоко внутри, сквозь смущение, сквозь гулко бьющееся сердце, пробивался смех.       — Это ты меня пугать вздумал? — спросила она, наигранно удивившись.       — Предупреждать, — поправил он, и его улыбка стала шире.       Она стояла, чувствуя, как колотится сердце, как горят щеки, как на языке все еще живет вкус его крови. Смотрела на демона, на его руки, на его губы, на его глаза, которые больше не смотрели на нее, а изучали что-то на столе, на полке, цеплялись за что угодно, только не за нее.       — Обойдусь без твоих предупреждений, — горделиво бросила Астрид, хмыкнув с таким видом, будто вышла победительницей из игры. — Не утруждай себя этим.       Развернулась и, не оглядываясь, скрылась за дверью, оставив за спиной полумрак, запах гвоздики и демона, чей смех, казалось, преследовал ее до самого конца коридора.

***

      Сутки, которые он прожил с ощущением занозы под ногтем, с этим тошнотворным ожиданием, что вот-вот — и снова. Снова этот свет, выжигающий темноту из-под век, снова это тепло, расползающееся по венам, как отрава, которую он, вопреки здравому смыслу, хотел глотать раз за разом.       Аластор стоял в своей комнате, и тишина давила на перепонки. За окнами все та же адская ночь, не знающая ни конца, ни начала. Настольная лампа, единственный свидетель, выхватывала из мрака край стола, исписанные листы бумаги, его собственную руку, которая…       Он смотрел на эту руку так, будто видел ее впервые. Когти впивались в собственную плоть. Пальцы, сомкнувшиеся на груди, там, где под тканью рубашки, под шрамами, под рубцами, которые он научился носить как часть себя, таилась рана.       Демон собственноручно ворошил ее. Ворошил, раздирая едва затянувшуюся кожу, и на подушечках пальцев проступала алая влага, знакомая до омерзения. Вначале тупое давление, сопротивление плоти, а потом уже агония, которой он был лишен так долго.       Позор.       Какое же это, к черту, было унизительное, мерзкое, недопустимое зрелище! Радио-демон, прошедший сквозь все круги ада, стоял посреди собственной комнаты и когтями собственной руки кромсал свою же грудь, как последний истеричный юнец, которому невмоготу от нахлынувших чувств.       Но он не чувствовал ничего.       Нет.       Все было иначе.       Он желал боли. Не этой жалкой, физической, а той, настоящей, что вырывала из него звуки, что заставляла мир сжиматься до размеров одной точки, в центре которой была она. Ее руки. Ее золотистая, целительная магия, которая лилась из кончиков пальцев, такая живая, такая… нужная.       Рана, как назло, не тревожила. Успокоилась. Притихла, будто и не было ничего. Еще несколько месяцев назад Аластор молил бы (мысленно, конечно, про себя, в самых потаенных уголках своей сущности) о таком исходе. О том, чтобы это напоминание о его собственной уязвимости, что сочилось из него когда-то, наконец, перестало существовать. Мешать. Беспокоить. Быть.       А теперь…       Теперь он желал, чтобы она вернулась. Чтобы эта боль, свернувшаяся в клубок где-то в грудной клетке, вновь распрямилась, прорвала плоть, заставила его скривиться, зашипеть — и тогда… Тогда она придет.       Аластор сжал челюсть. Когти одной руки, впившиеся в край стола, оставляли на полированной поверхности глубокие царапины. Другая, та, что лежала на груди, чувствовала, как под пальцами пульсирует кровь.       Взгляд его упал на край стола. Там, на выжженном пятне, которое он так и не удосужился убрать час назад, лежали два листа бумаги. Ее записки. Та, последняя, с французскими строками и ехидством, и другая, где было написано, что она никуда не уйдет.       Капля крови сорвалась с его пальцев и упала прямо на край верхнего листа. Расплылась, впитываясь в бумагу, оставляя темное, влажное пятно. Потом еще одна. И еще.       Как отвратительно.       Он смотрел на эту кровь, на эту испорченную бумагу, на свои руки, и где-то глубоко внутри, под слоями иронии и напускного величия, поднималась тошнотворная волна гадливости к самому себе. В кого он превратился? В кого превратился он?!       Рвал рану когтями, словно какой-то наркоман, что режет вены, чтобы словить ускользающий кайф. Словно жалкий, ничтожный, потерявший всякое достоинство червь. Ему нужна была она. Ее магия. Ее присутствие. Ее взгляд — испуганный, настороженный, но неизменно тянущийся к нему.       От этого позора уже не отмыться. Никакими святыми водами, никакими ритуалами очищения, ничем. Потому что позор был не снаружи. Он был внутри. Он пропитал его сущность, разъедал изнутри, как та самая скверна, от которой Астрид страдала, а он и не знал.       Но.       Где-то на дне этой черной, маслянистой лужи самоненависти тлел маленький, алчный огонек. Сладостное предвкушение. Мысль о том, как эта девчонка через секунду, через минуту, через час — но обязательно — ворвется в его комнату. Ворвется к нему с лицом благочестивой девы, которая и не знает, на что идет, которая думает, что спасает, а на самом деле добивает.       Добивает в хорошем смысле. И в плохом одновременно. Потому что каждое ее прикосновение — это маленькая смерть. Каждый разряд света, исходящий из ее ладоней, — это удар током, от которого хочется выгнуться дугой и застонать.       Он стоял, прислушиваясь к тишине отеля, к биению собственного сердца, которое, казалось, отсчитывало секунды до ее прихода. И, повинуясь этому зову, Аластор принялся заметать следы.       Рука соскользнула с груди. Кровь, уже успевшая напитать манжеты рубашки, была стерта одним движением пальцев; щелчок — и ткань чиста, будто и не было ничего. Записки сгреб со стола не глядя, и те исчезли в ящике стола. Там, где хранились другие улики его недавнего безумия: ее первая записка, рубашка и все остальное, о чем даже думать не хотелось.       Внешний вид — без изъяна. Сюртук застегнут на все пуговицы, скрывая влажное пятно, которое так и норовило проступить сквозь рубашку. Воротник безупречен. Монокль блестит. Дежурная улыбка готова была появиться в любую секунду. Никто не должен был увидеть то, что творилось здесь полчаса, минуту, мгновение назад.       Но рана…       Кровь, пусть и не обильно, но продолжала сочиться, впитываясь в хлопок. Ее было не видно, но Аластор чувствовал. Чувствовал, как эта влага, горячая и липкая, расползается по телу, как напоминание о его собственной низости.       И в этом тоже было что-то… сладкое.       Астрид зашла к нему в комнату, когда стрелки старинных часов перевалили далеко за полночь.       Сонная, босая. Плечи опущены, а рыжие волосы, обычно рассыпанные по плечам, сейчас торчали во все стороны, будто она ворочалась в постели, прежде чем сдаться и прийти сюда. Затуманенные глаза скользнули по комнате и замерли.       Демон не сидел в кресле, не перебирал книги на полках, не пялился в окно, делая вид, что не замечает ее. Он расхаживал. И в каждом его движении, в том, как его плечи были развернуты, а голова слегка опущена, чувствовалось напряжение, которое он, казалось, даже не пытался скрыть.       Астрид смотрела на него несколько секунд. Может, пять. Может, десять. Девушка видела его разным: насмешливым, злым, опасным, иногда — усталым. Но такого… Она впервые видела его таким. Обычно демон не показывал того, что ему плохо. Обычно он был скалой, за которой можно было спрятаться, или стеной, о которую можно разбиться. Но теперь, в этом его бесцельном, почти лихорадочном кружении по ковру, было что-то… ждущее. Что-то, что выдавало его с головой.       Он ждал ее. И это было настолько явно, настолько неприкрыто, что у Астрид, несмотря на сонную одурь, внутри все сжалось.       Аластор замер. Будто только что заметил ее присутствие. Будто она материализовалась из воздуха прямо у него на пути. Он застыл на полушаге, и Астрид показалось, что в его глазах мелькнуло что-то вроде растерянности или досады.       А потом все встало на свои места. Его плечи расправились, подбородок приподнялся, вездесущая ухмылка, въевшаяся в лицо, появилась на губах как маска, которую он надевал по утрам вместе с пиджаком.       Астрид, все еще стоявшая на пороге, сонно моргнула. Она видела его насквозь. Или ей только казалось? Сон путал мысли, делал картинку чуть размытой, чуть нереальной. Она окинула его взглядом с ног до головы. Ни единого намека на недавнюю… что? Бессонницу? Тревогу? То, что он расхаживал здесь, вышагивая круги, будто зверь в клетке.       — Знаешь, — она сделала несколько шагов вперед и оперлась плечом о стеллаж с книгами, чувствуя, как тяжесть сна тянет ее вниз, — если так продолжится, у меня скоро будет хронический недосып. А я, между прочим, и так плохо сплю.       Она говорила, а он смотрел на нее. Смотрел, как девушка трет глаза, как ее лисьи уши дергаются на макушке, как она пытается изобразить недовольство.       — Так что, — Астрид выпрямилась и, наконец, оторвавшись от стеллажа, направилась к нему, — если ты будешь продолжать в том же духе, Аластор, тебе придется переезжать. Ко мне в комнату. Чтобы я не бродила по ночам.       — Дорогуша, — голос сел, и он позволил себе это, позволил этой хрипотце быть, потому что она все равно уже все видела, — твоя комната, кажется, находится всего через несколько дверей от моей. Если уж переезжать, то, боюсь, экономия на шагах получится сомнительная.       Сделал шаг, второй — и вот она уже в пределах досягаемости, так близко, что можно было протянуть руку, коснуться, сжать. Но он не протянул. Не посмел.       Она сосредоточилась, приступила к лечению. Аластор стоял неподвижно, чувствуя, как магия проникает под кожу, как стягивает, залечивает, как становится хорошо. Так хорошо, что хотелось зажмуриться. Или зарычать. Или схватить ее за запястья, прижать к стене и сказать — нет, не сказать, а попросить: не останавливайся.       Демон не сделал ничего.       Астрид вдруг прервалась. Почувствовала, что что-то не так. Что сил уходит больше, чем в прошлые разы. Что магия будто натыкается на что-то, уходит в пустоту, не принося привычного облегчения.       Ладони, которые только что парили над его грудью, опустились, и пальцы — он видел, как они дрожат — коснулись ткани рубашки. Коснулись там, где под белым проступало красное. Немного. Всего пара капель. Но этого было достаточно, чтобы взгляд зацепился за эту оплошность.       — Аластор… У тебя кровь, — она обеспокоенно посмотрела ему в глаза. — Откуда? — спросила девушка, и в вопросе этом было столько напряжения, столько страха, что Аластор на миг почувствовал себя… нет. Не пойманным. Хуже. Увиденным.       — Ничего страшного, — ответил он спокойно.       — Ничего страшного? — пальцы ее все еще касались его рубашки, и он чувствовал тепло этих пальцев сквозь ткань, и это было опасно. — Аластор, крови не было уже давно. Только когда… — она замолчала, сглотнула. — Что случилось?       Демон молча смотрел на нее сверху вниз: на ее спутанные волосы, на ее расширенные зрачки, на ее пальцы, вцепившиеся в его рубашку, и внутри, там, где только что было пусто, разливалось что-то горячее, тяжелое, невыносимое.       Астрид нахмурилась, закусила нижнюю губу, потом, все еще не отпуская ткань, она подняла на него взгляд и выдавила:       — Расстегни рубашку. Я хочу посмотреть.       Девушка сама опешила от своих слов, и он видел это. Видел, как до нее дошло, что она сказала, как краска залила щеки, как попыталась отдернуть руку, но не отдернула. Замерла, сжав пальцы в кулак, и теперь этот кулак упирался ему в грудь, и демон чувствовал, как она дрожит.       — Я… Я просто хочу увидеть, что случилось с раной.       — Обойдешься, дорогуша, — отрезал он. Аластор накрыл ее ладонь своей и мягко, но непреклонно оторвал от своей груди. Астрид вздрогнула от этого прикосновения, от его пальцев, которые, казалось, обжигали.       Она не должна была заметить. Не должна была понять, что рану потревожили. Что он сам. Что он стоял здесь, в темноте, и когтями ворошил шрам, чтобы она пришла. Чтобы она коснулась. Чтобы она…       — Ничего серьезного, — добавил он мягче. — Все в порядке.       Астрид смотрела на него так долго и пристально, что улыбка на его лице начала превращаться в маску, и он чувствовал это — как трескается, как не держится, как хочет сползти.       Потом она кивнула.       — Ладно, — произнесла тихо. — Но если… — она запнулась, не закончила. Просто подняла руки снова, и свет вернулся.       Она не сказала ему, что сил уходит в разы больше, чем в последние недели. Не сказала, что этот свет, который она в него вливает, стоит ей едва ли не вдвое дороже, чем раньше. Не сказала, что внутри нее, там, где рождалась эта магия, что-то истощилось, истончилось и она не знает, сколько еще сможет давать.       — Все, — закончив через пару минут, сказала она. — Как ты?       Аластор ощутил, как боль уходит, сворачивается, прячется под затянувшейся кожей, и это было правильно. Это было то, чего он должен был желать. То, к чему стремился, чего добивался, что стоило бы приветствовать с распростертыми объятиями. Рана, его спутница, наконец-то затихла, убаюканная ее светом. И все же…       Этого было недостаточно.       — Как видишь, целехонек. Нет ничего, с чем бы я не справился, — ответил демон с ноткой отстраненного безразличия.       А внутри все разрывалось на куски от того, что Астрид остановилась, не утолила его голод. Дала ровно столько, сколько требовалось. Не больше, не меньше. И это злило, это раздражало, это, как назло, заставляло хотеть больше и больше.       Астрид постояла секунду-другую, затем окинула его взглядом и прошептала: «Спокойной ночи».       Ушла. Оставила его одного со своим ненасытным нутром, которое требовало еще, и с проклятым, сладким, тошнотворным знанием: она не придет через минуту или час. А он не позовет.

***

      Следующей ночью она спала, свернувшись уютным комком на своей постели, и мысли наконец отступили, даровав временную передышку: ни о чем не думать, ничего не решать, не вспоминать. А особенно — его руки, его взгляд, его самого.       Терпкий запах гвоздики просочился сквозь сон, и губы шевельнулись сами, шепча в подушку:       — Аластор…       Веки дрогнули, а пальцы сжали простыню. Сон начал сходить на нет лишь из-за знакомых ноток, витавших в воздухе, которые становились все ярче и навязчивее с каждым вдохом.       Открыла глаза.       Демон лежал рядом.       В ее постели.       Глядел на ее расширенные зрачки, на то, как она замирает, пытаясь соединить реальность и сон в одно целое, в одно тошнотворно-сладкое месиво, где границы уже не имели значения.       — Аластор?! — вскочила, как ошпаренная, оттолкнувшись от матраса руками, прижалась спиной к изголовью кровати, вцепилась в край одеяла. Лисьи уши встали торчком, выражая такую степень возмущения, которую язык еще не успел сформулировать, а тело уже кричало на всех частотах.       Демон приподнял голову, опираясь на локоть, и его улыбка стала шире, чем следовало бы.       — Дорогуша, ну зачем же так кричать? — проговорил он весело, без малейшей тени смущения или вины. Будто лежать в чужой постели посреди ночи для него было самым естественным делом в мире. Будто он имел на это право. Будто всегда имел.       — Какого черта ты здесь делаешь?! — перешла на шепот, с трудом, но все же перешла. Потому что кричать действительно было нельзя: стены отеля не такие уж толстые, а Энджел с его вездесущим любопытством — это последнее, что ей сейчас было нужно. Последнее, что она могла вынести.       Аластор вздохнул так, словно девушка задала самый нелепый вопрос на свете, какой он только слышал за всю свою долгую, вывернутую наизнанку вечность. Его пальцы принялись рисовать какие-то узоры на краю ее подушки — бесцельно, лениво, — и она смотрела на эти пальцы, и в голове у нее почему-то стало пусто.       — Мне показалось, что наша связь сегодня тебя подводит, — произнес демон невинно, но где-то на дне, в самой глубине его алых глаз, плескался голод, который Астрид не в силах была пока что разглядеть.       — Какая еще связь? — все еще в полусонном состоянии, все еще не понимая, о чем вообще идет речь, спросила она.       — Обычно ты сама приходишь, — напомнил Аластор, и в его тоне скользило что-то до неприличия довольное. Что-то сытое и одновременно голодное — парадокс, который невозможно было распутать. — Но, видимо, сейчас произошел сбой? Кто знает, — пожал плечами и уставился на нее. Впился взглядом, будто пытался просверлить дыру в ее зрачках и добраться до самой души.       Он смотрел на Астрид и чувствовал, как внутри вновь разрастается черная дыра, готовая поглотить весь ее свет. Тот не отпускал его, дурманил, заставлял затоптать гордость, забыть о том, кто он есть. Демон нагло врал ей. Причем так легко и спокойно, что и правда можно было поверить в его слова. Лукавый. Одним словом — лукавый.       Докатился.       Докатился настолько, что сначала осознанно ворошил свою рану, чтобы она пришла. А теперь вот пришел сам, наплевав на спесь, на остатки достоинства, на все, что еще теплилось в груди, кроме этого голода. Принес себя сюда, в ее комнату, как жертвенный дар: искалеченный, лживый, прекрасный в своем падении. Солгал и теперь ждал, когда она снова утолит голод его внутренних тварей, которые были спущены с цепей и рвали, метали его нутро на части, выгрызали из него последние крупицы того, что когда-то называлось «я».       Астрид нахмурилась. Неужели она действительно могла пропустить? Неужели его боль — та, что будила ее даже сквозь самый глубокий сон, — прошла мимо? И она ничего не почувствовала?       Ничего?       Совсем-совсем?       — Я ничего не чувствую, — с недоумением сообщила она.       — Неужели? — Аластор приподнял бровь с таким фальшивым удивлением, что любой, кто знал его слишком хорошо, понял бы: он играет. Но Астрид была растерянной, и эта растерянность играла ему на руку. Он мог бы надавить. Сказать, что боль была, что она вернулась, что ему снова нужен ее свет. Однако слова застряли в горле, зацепившись за что-то острое, не позволяющее лгать дальше.       Девушка замерла, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Скверна не ныла, не подавала никаких сигналов. Ничего. Ни единого укола. Ни единого крошечного намека на боль. Только кровь шумела в ушах, да сердце отбивало дробь, не имевшую ни начала, ни конца.       — Совсем не чувствую, — повторила она. Сомнение растаяло, сменившись упрямством. — Иди спать.       — Зачем? — спросил он с таким искренним недоумением, что Астрид на секунду потеряла дар речи.       — В смысле «зачем»? Затем, что уже ночь. Затем, что я устала. Затем, что… — девушка запнулась, тяжело вздохнула и провела ладонью по лицу.       Затем, что он сводил ее с ума.       Ворвался в комнату. Беспардонно улегся на ее кровать посреди ночи. Несет какую-то околесицу. И его — о, ирония! — все происходящее ничуть не колышет. Лежит себе, будто так и надо. А ее, глупую, колотило изнутри. Колотило так, что зубы сводило.       Аластор, не обращая внимания на ее тон, перевернулся на спину, закинул руки за голову и уставился в потолок. — Я не сплю. Ты тоже, — констатировал он. — Мне не с кем поговорить. Скука смертная!       — Сочувствую, — обронила она ехидно, и где-то внутри шевельнулось желание закатить глаза. Ей и раньше доводилось слышать от него бессмыслицу — ту, что не вписывалась в рамки привычной логики, — но не настолько нелепую. Впрочем, она вообще не до конца понимала, что к чему и чего, собственно, добивается от нее демон. — Но ничем помочь тебе не могу. И вообще… Ты поговорить пришел или тебя мучает твой «пустяк»? Мне вот, кажется, что первое, потому что, повторюсь, я ничего не чувствую!       Он повернул голову. Взгляд скользнул по ее лицу, задержался на руках, сжатых в кулаки, на глазах, прищуренных от напряжения.       — Теряешь хватку, дорогуша? — спросил Аластор с откровенной издевкой.       — Знаешь что!.. — она подалась вперед, голос окреп, набрал высоту. — Можешь сидеть здесь хоть всю ночь и говорить сам с собой. Это полезно, знал об этом? Психологи советуют. Но только не в моей постели!       Астрид не скрывала негодования ни в словах, ни в лице. Ткнула пальцем в него, в этого наглого, бессовестного, абсолютно невозможного демона, что лежал на ее подушке и смотрел на нее так, будто она была самым забавным зрелищем за последнюю сотню лет.       — Поэтому попрошу освободить мое место! — договорила девушка.       — Ты жадничаешь? — Аластор оперся руками о матрас и подался вперед, ближе. Так, что она ощутила его дыхание.       — Я хочу спать, — она машинально отодвинулась, чувствуя, как внутри закипает возмущение. Как кровь приливает к щекам, как сердце пускается в пляс.       — И в чем проблема?       — Надо полагать, в тебе? — Астрид посмотрела на него так, как смотрят на неразумное дитя, которое в очередной раз задает глупый вопрос. С таким раздражением, что любой другой на его месте давно бы обиделся. Но демон лишь усмехнулся. Ей показалось, что еще чуть-чуть, и он расхохочется.       — Астрид, — сказал он мягко, — ты не представляешь, насколько ты не проблема.       Все.       Это была последняя капля, что переполнила чашу, которая и так трещала по швам. Астрид не выдержала. Не сказала больше ни слова, не посмотрела на него. Вскочила с кровати, утопая в смятении, в растерянности, и вылетела вон. Босиком, в чуть помятой пижаме ото сна, с растрепанными волосами и сердцем, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Быстрым шагом направилась в его комнату, сама не зная зачем. Наверное, потому, что уже не знала, куда себя деть. Не знала, как еще показать свое недовольство всем происходящим. И посему ворваться так же беспардонно в его комнату посреди ночи в его отсутствие — это меньшее, что она могла сделать. Ребяческая месть, способная вызвать разве что смешок.       Она остановилась, тяжело дыша, уперлась ладонями в дерево и дернула ручку. Раз. Второй. Закрыто. Закрыто, черт возьми! Астрид, не отдавая себе отчета, дернула снова, сильнее, резче, и в тот же миг дверь перед ней распахнулась с такой силой, с такой стремительностью, что она, потеряв равновесие, полетела вперед, прямо на…       Аластора.       Тот поймал ее за запястья, не давая упасть. Схватил, стиснул, и она, врезавшись в его грудь лицом, почувствовала, как он смеется. Девушка была готова поспорить, что вся эта ситуация забавляла его до безумия. В отличие от нее самой.       — Дорогуша, — прозвучал голос Аластора над ее макушкой, — если ты хотела упасть в мои объятия, могла бы просто попросить. Не обязательно было устраивать это представление с побегом!       Она рванулась, освобождаясь, и он, не сопротивляясь, разжал руки. Но в том, как его пальцы скользнули по ее плечам, прежде чем отпустить, было что-то, от чего кровь снова прилила к щекам.       — Не поверишь, но лучше бы я упала в объятия пола, чем в твои. По крайней мере, пол не стал бы комментировать это с таким самодовольством.       — Пол, милочка, вряд ли ответил бы тебе взаимностью. А я, как видишь, всегда готов подхватить.       Астрид прошла внутрь, чтобы не стоять на пороге, не смотреть на него, выиграть себе несколько секунд, несколько вдохов, несколько жалких попыток собрать себя по кускам. Демон остался в дверях, прислонившись к косяку, и наблюдал. Смотрел, как она расхаживает по его комнате, как ее босые ступни ступают по ковру, как она замирает у стола, как ее взгляд, все еще сонный, все еще злой, скользит по предметам.       — Ищешь что-то? — спросил он с ленивой усмешкой. С такой интонацией, будто спрашивал, не заблудилась ли она в собственной истерике.       Она не ответила. Потянулась к столу, к портсигару, лежащему на краю, схватила его, сжала пальцами.       — Компенсация, — сказала девушка, вынимая пару сигарет для себя. — За мой прерванный сон. За твои фокусы. За все.       Аластор приподнял бровь, глядя на свой портсигар в ее руках, потом перевел взгляд на ее лицо, на ее горящие щеки, на ее губы, сжатые в тонкую линию.       — Компенсация, — повторил он, кивнув. — И это все?       — Могу еще рога тебе открутить. Оно тебе надо? — спросила Астрид, не скрывая насмешливого тона.       — Пожалуй, обойдусь, дорогуша! — явно ошалев от услышанного, проговорил он с каким-то диким восторгом.       Не удостоив демона больше ни единым словом, прошла мимо него к двери. И на пороге, чувствуя его взгляд на своей спине, чувствуя, как он впивается глазами в каждый позвонок, услышала вслед негромкое: «Спокойной ночи, Астрид».

***

      Астрид мерила шагами комнату следующей ночью, не в силах уснуть, ставшей вдруг тесной, как карцер в тюрьме. Пять шагов до окна. Три до кровати. Два до стола, где лежал раскрытый словарь. Круги сужались, расширялись, сходили на нет, чтобы начаться заново.       Лечь.       Села на кровать, откинулась на подушку, уставилась в потолок, где тени напоминали извилистую реку. Или его шрам. Или его улыбку. Закрыла глаза. Не помогло. Под веками тот же рисунок: его лицо, его руки, а она в его постели.       Встать.       Снова у стола. Очередной лист бумаги за последние пару часов и ручка в пальцах. Чернила растеклись в каракулях, штрихах, линиях, пересекающихся в случайных узорах. И в них, в этих бездумных спиралях, вылезал знакомый профиль. Или ей только казалось? Зачеркнула, чтобы не вглядываться, чтобы не искать сходства. Перевернула лист и начала заново.       Словарь французского лежал рядом, раскрытый на «С». Взгляд бегал по вертикали сверху вниз по страницам. Пальцы переворачивали их, одну за другой.       «Cauchemar».       «Cœur».       «Crise de nerfs».       Захлопнула, оттолкнула его, уронила ручку на пол, та покатилась под кровать, но Астрид не стала ее поднимать. Не было сил. Не было сил даже для этого.       Все осточертело!       А в особенности мысли о демоне. Они — в особенности.       «Астрид, ты не представляешь, насколько ты не проблема».       Не проблема.       Уголки губ дрогнули, потом растянулись, и вот уже неуместная улыбка появилась на лице. А следом настигло возмущение. Точнее, то, что она старательно пыталась инсценировать. Здравый смысл твердил о том, что она должна была возмущаться. А у самой внутри, там, где кончалась ложь, какие-никакие убеждения и начиналась правда, не было ничего, кроме жара, кроме биения сердца, которое проваливалось в пятки от одного упоминания его имени.       Знал бы демон, какая он для нее проблема.       Астрид казалось, что он делал все нарочно. Будь то взгляд, жест или слово, сказанное в той его манере, от которой хотелось то ли бежать, то ли падать в обморок, то ли бить его кулаками по груди, только чтобы он прекратил, только чтобы он перестал смотреть на нее так, будто видел насквозь, будто читал все, что она пыталась спрятать.       А он не прекращал и лишь подстегивал ее. Подбрасывал дров в костер, который и без того полыхал, грозясь спалить все вокруг.       Зачем?       Зачем он потащил ее в джаз-бар? Зачем подарил розу и поцеловал руку? Зачем уложил в свою кровать? Зачем напугал в темноте, прижал к себе, а потом сказал, что проверял рефлексы? Идиотские игры, идиотские отговорки, идиотский — он.       Нет. Он вовсе не идиот. Идиотка — она. Дурочка, что ведется на него, позволяет крутить собой, как тому вздумается. А он — самый настоящий дьявол во всем его изначальном, непереваренном величии. Изворотливый, хитрый, сам себе на уме. Ему плевать на всех, кроме себя. Так было. Так есть. Так должно быть. И Астрид быстрее бы сдохла во второй раз, нежели поняла, что творится в голове у такого, как он.       Она то и дело задавалась вопросом: почему все это с ней происходит? Когда и почему успела привязаться к нему? Привязанность… Ха! Это было еще не самым ужасным. Но об этом думать не хотелось. Вернее, признавать.       Демон не должен был заполнить ее разум. Не должен был вызывать таких чувств. Это неправильно. Это глупо. Это пагубно. Она повторяла это себе раз за разом, как только дистанция между ними становилась все меньше и меньше. И на то были свои аргументы, которые почему-то теперь казались ей уже не такими значимыми, как раньше. Хотя должны были. Должны. Должны!       Аластор — серийный убийца. И точка. Она должна презирать его, опасаться. А вместо этого что делает? Все с точностью до наоборот! Астрид должна была держать дистанцию. Сбежать, пока не поздно. А в итоге нырнула с головой в его жизнь. И он не лучше. Не отпускает, тянет ее за собой, даже пальцем не ведя.       Он, как ей всегда думалось, не стал бы проявлять хоть толику внимания и заботы к ней. Горделивый и глухой к чужой боли. Но разве теперь, после всего, что произошло, можно было так сказать? Его руки, перенесшие ее на постель. Его взгляд, который она ловила на себе слишком часто, чтобы это было случайностью. Это разрушало все, что должно было ее спасти от него. Потому что если этот хладнокровный убийца, этот самовлюбленный демон снизошел до подобного, значит… он сам не ведает, что творит. Или, того хуже, — еще как знает. И все, что он делает, — неспроста, а по какой-то причине, не имеющей ничего общего с ее девичьими фантазиями.       И это она, Астрид, живет в неведении, продолжая существовать в догадках и кормить себя иллюзиями о его мотивах. О том, что ему действительно не плевать. О том, что и его тоже грызет внутри что-то такое же, как и ее саму.       Мысль бредовая. Хотелось расхохотаться в голос, а потом уткнуться лицом в подушку и не высовываться. Потому что Аластор, который испытывает чувства, — это абсурд! Он — тот, кто наслаждался чужой болью как вином, кто не знал ни жалости, ни тепла, ни трепета долгие годы. И вдруг — она? Глупость. Очередная ошибка. И все же… все его действия — каждая случайная забота, каждый жест, в котором сквозило нечто большее, чем просто прихоть, — лишь заставляли Астрид думать так. Снова и снова.       И она ненавидела себя за это. Ненавидела так же сильно, как тянулась к нему.       Скомкав лист бумаги, запустила его в стену, а затем откинулась на спинку стула, вцепившись пальцами в волосы. Поняла, что не уснет. Не сегодня. Может быть, никогда. Может быть, теперь сон покинул ее навсегда, и она будет сидеть здесь и перебирать в голове каждое его слово, каждый жест, каждую чертову мелочь, пока не сойдет с ума окончательно.       Вот именно. Рехнется. Мало ей голосов, которые она слышит. Мало ей того, что за ней кто-то наблюдает со спины. Так еще и он. Чертов демон с его чертовыми выходками!       «Еще немного, и у меня начнет дергаться глаз».       «Еще немного, и сорвет крышу окончательно».       В горле пересохло то ли от бессонницы, то ли от напряжения, то ли от того, что она, кажется, целую вечность не пила воды. Или от того, что мысли о нем высасывали из нее все соки. Астрид облизала сухие, потрескавшиеся губы, и на миг ей почудился привкус его крови.       — Все, хватит, — сказала она вслух, просто чтобы услышать свой голос, чтобы убедиться, что она еще существует, еще здесь, еще не растворилась в этом наваждении, которое называлось «Аластор».       Ноги, до того прижатые к груди, ступили на холодный пол. И это помогло вернуться из мира грез и терзаний в реальность. Реальность, где была темнота, тишина и где, если очень повезет, можно было выпить стакан воды и вернуться в постель, не встретив по пути ни одной проблемы в дьявольском обличье.       Девушка двинулась к выходу, стараясь не думать о том, что всего через несколько дверей от ее комнаты — его дверь. Специально не смотрела в ту сторону, когда шла по коридору. Смотрела прямо перед собой: на лестницу, на перила, на желтоватый, больной свет, лившийся с первого этажа, где у стойки регистрации горела лампа.       Перешагнула порог кухни. Хотела включить маленькую, тусклую лампочку над плитой — ту, что разгоняла тьму ровно настолько, чтобы не натыкаться на углы, — но не стала. Пусть будет темнота. Пусть. Налила воды из графина в стакан — разглядела их и так, наощупь, пальцами, будто слепая. Пить хотелось зверски. Так, что горло саднило при каждом глотке. Она осушила стакан залпом, поставила его на столешницу, оперлась ладонями о нее, склонила голову и сделала два глубоких, медленных вдоха.       Жажда была утолена, но лучше не стало. Она не ела и не пила целый день, и эта живительная вода, попавшая в желудок, показалась не спасением, а отравой. Ее затошнило. И даже не от голодовки, а от нервов. Затошнило так сильно, что, казалось, еще чуть-чуть, и ее вырвет. От всего. И от него в первую очередь.       Он — болезнь, зависимость, та самая «смертельная смесь», о которой она писала в записке и от которой, как оказалось, нет противоядия. Ни в воде, ни в темноте, ни в этой глупой надежде, что можно выпить стакан воды и забыть.       Астрид выпрямилась, провела ладонями по лицу, откинула волосы назад. Затылок обдало теплом. Замерла. Пальцы, лежащие на столешнице, дрогнули. Она не успела ни развернуться, ни даже вздохнуть, потому что ладонь легла на ее рот прежде, чем та шевельнулась, прежде, чем первый звук успел сорваться с губ. Вторая рука обхватила талию, и ее прижали спиной к груди. Точно так же, как в его комнате, когда она пришла оставить записку и попала в засаду. Так же, но иначе. Потому что на этот раз девушка знала, кто стоит за спиной.       — В этот раз, — голос Аластора раздался прямо у ее виска, обжигая кожу дыханием, — постарайся не кусать меня, дорогая.       Почувствовала, как его пальцы сжались на ее талии чуть сильнее, оставив следы — пять клейм, которые будут гореть еще долго после того, как он уйдет. Затем оторвались и скользнули почти невесомо вверх, к шее. К пульсу. От этого легкого, дразнящего касания, от того, как подушечки пальцев нащупали жилку, у Астрид подкосились колени. Она не могла оттолкнуть его от себя. Не могла ответить. Не могла даже пикнуть в его ладонь. Не могла дышать. Не могла думать. Или просто-напросто не хотела. Только стояла, прижатая к столешнице, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу, как его пальцы, нащупав пульсирующую нить, замирают на мгновение.       — Этот должок теперь за мной, — прошептал он.       И прежде чем Астрид успела осознать смысл этих слов, прежде чем успела вспомнить, о каком должке вообще идет речь, его губы коснулись ее шеи. Мурашки побежали от точки соприкосновения во все стороны, разбегаясь по телу. Сомкнулись на коже, и она успела подумать, что это, наверное, самое странное, самое неправильное, самое невыносимое… Но мысль оборвалась, потому что он резко и сильно сжал челюсти. Прокусил. Впился зубами так глубоко, так жадно, что Астрид вскрикнула. Правда, крик захлебнулся в его ладони, превратился в глухой, сдавленный стон.       Боль пронзила ее до самых кончиков пальцев, а следом последовала вспышка. Свет вырвался из ее ладоней, которыми она успела обхватить его запястье руки, зажимающей ей рот. С ее стороны это был рефлекс. Реакция на боль. Для него это было наказание. Или то, что он, черт возьми, хотел получить. То, ради чего он и явился сюда.       Свет прошел сквозь него, отчего Аластор вздрогнул всем телом, прижал ее ближе, вжал в себя так, что она почувствовала рану на его груди через ткань своей футболки. Его зубы вошли глубже, и Астрид ощутила, как он пьет. Пьет ее кровь, которая потекла по шее, собираясь в ложбинке между ключиц. Пьет и этот свет, который она вливала в него столько раз, а теперь он вытекал из нее сам, без ее контроля, подчиняясь боли и его жадным, ненасытным губам.       Астрид чувствовала все: как его горячие губы сжимаются вокруг ранки, втягивая кровь; как язык скользит по коже, собирая капли, не давая им пропасть зря; как его дыхание — тяжелое, рваное — смешивается с ее дыханием, и она не понимала, где заканчивается она и начинается он. Где ее страх и его голод. Где ее боль и его наслаждение.       Было мучительно от боли, которая пульсировала в шее, разливаясь жаром по всему телу. От осознания, что это делает он. Аластор. Тот, кто всегда манерный, контролирующий, опасный в своей элегантности, — мог сорваться с цепи так дико, так животно, так бесцеремонно. И от того, что она — о, стыд, о, тошнотворное удовольствие — не хотела, чтобы он останавливался.       Когда он наконец оторвался от ее шеи, Астрид почувствовала, как кровь течет по коже, впитывается в ткань футболки, оставляя темное пятно. Холод, что пришел на смену его горячим губам, показался тягостным.       — Теперь мы квиты, Астрид, — произнес демон, и в голосе его, пропитанном чем-то сытым и довольным, звучала такая откровенная радость, что девушка в который раз опешила — не столько от слов, сколько от того, как он упивался этой игрой.       Как только ладонь, зажимавшая ей рот, исчезла, она развернулась. Плечом задела его грудь. Скорее нарочно, нежели случайно, потому что иначе было нельзя, иначе пришлось бы признать, что она вообще не способна сейчас на осознанные движения. Щеки горели. Все горело. Вновь. Благо в темноте этого не было видно. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать куда-нибудь подальше от него, от этой кухни, от всего этого безумия.       — Ты… — голос дрожал, не слушался. — Ты с ума сошел?! Ты укусил меня! — она прижала ладонь к шее, к тому месту, где кожа была влажной и липкой. Пальцы окрасились в алый. Астрид посмотрела на кровь, потом на его губы, на которых тоже остались ее следы. Ее замутило. Нет. Неправда. Ее повело куда-то в другую сторону, где не было ни тошноты, ни протеста.       Боль в шее начала отпускать. Демоническая регенерация уже включалась, затягивая рану, стирая следы его укуса, будто ничего и не было. Будто не впивались клыки, не пили, не оставляли на память этот жар. Будто она сама себе все выдумала.       Аластор стоял, прислонившись бедром к столешнице, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с таким выражением, будто только что поглотил самое изысканное блюдо в своей жизни. И теперь не просто наслаждался послевкусием, а смаковал каждую его крупицу, каждую задержанную секунду. В глазах его плясали черти, от которых у девушки, если честно, снова начиналась глубокая тряска во всем теле.       — Я предупреждал, — напомнил он, и его улыбка стала шире. — Твой укус требовал ответной любезности.       — Ответной любезности?! — Астрид возмущенно вскинула брови. — Подкрался, прижал, укусил! Это… это беспардонно! Это невежливо! Это… — слова иссякли, и она замолчала, будто разучилась разговаривать по щелчку пальцев.       — Что, дорогуша, — он наклонил голову, разглядывая ее лицо. — Язык проглотила? Или тебе так понравилось, что ты даже слов подобрать не можешь?       Астрид поперхнулась воздухом.       — Ничего мне не понравилось! — выпалила она, и в этом «не понравилось» было столько неправды, что даже стены, кажется, скривились бы, если бы умели. — Это было… это было…       — Продолжай, — подбодрил Аластор с такой искренней, такой наглой, такой бесстыжей заинтересованностью, что ей захотелось придушить его на месте. — Я весь во внимании.       Сжала кулаки. Вдохнула. Выдохнула. И, глядя прямо в его смеющиеся глаза, выпалила на французском:       — Tu es un cerf!       Демон замер. Его глаза сощурились, и ей на миг почудилось: радужки полыхнули алым не отсветом, а внутренним пожаром, будто кто-то раздул угли в давно потухшем очаге. Очаге, где она же и оставила спички. В глубине зрачков заметались искры.       — Что ты сказала? — спросил он тихо. Так тихо, что Астрид на секунду показалось: она ослышалась. Или ослышался он.       Она сделала один маленький, жалкий шаг назад.       Поздно.       Он быстро и плавно сократил расстояние, как хищник, который перестал играть с добычей, потому что игра кончилась, а голод только начался. Астрид прижалась бедрами к столешнице, уперлась ладонями в дерево, чувствуя, как оно впивается в поясницу, не оставляя ни миллиметра для отступления. Его руки легли по бокам — слева и справа. Ловушка, из которой не вырваться, даже если очень захотеть.       А хотелось ли?       — Повтори, — его лицо было так близко, что она видела, как расширены его зрачки, как напряжены скулы. — Повтори, что ты сказала, Астрид, — продолжил спокойно говорить он.       Сердце ушло в пятки. Или, наоборот, подскочило к горлу. Астрид уже не могла разобрать. Она хотела ответить что-то дерзкое — как всегда, как привыкла, как надо, — но слова застряли в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить.       — Олень? — Аластор усмехнулся, и от этой усмешки у нее кровь стыла в жилах, а мурашки бежали по коже табуном. — Ты назвала меня оленем, Астрид? — он произнес это так, будто это было самым нелепым оскорблением, которое ему доводилось слышать за всю его жизнь.       Демон качнул головой, прядь его волос упала на лоб, и этот жест вдруг стал самым человеческим из всех, что она видела за последние минуты.       — Записки на французском, конечно, пошли тебе на пользу, — в его тоне сквозила насмешка. — Я впечатлен. Правда. Но…       Его палец скользнул по ее шее. Там, где еще не до конца затянулась ранка. Собрал кровь, которая все еще сочилась из-под поврежденной кожи, не желая забывать его укуса. Астрид вздрогнула от этого прикосновения. От того, как нежно, как бережно он это сделал.       — Если я еще раз услышу что-то подобное, — продолжил Аластор, — то повторю укус. И поверь, в следующий раз я не остановлюсь так быстро.       Он поднес палец к губам. И нарочито медленно, так медленно, что можно было отсчитать каждую секунду по ударам собственного пульса, слизал ее кровь. Провел языком по подушечке пальца, сомкнул губы, и в этом непристойном, животном жесте было что-то такое, от чего земля ушла из-под ног. Земля, пол, столешница — все поплыло, как в лихорадке.       Девушка видела, как его веки тяжелеют, как зрачки расширяются еще сильнее, как на губах, на этих проклятых губах, остается алая влага. И презирала себя за то, что снова не может отвести взгляд. Вновь смотрит на него, как кролик на удава. Вновь не бежит.       Аластор смотрел на нее еще несколько секунд, а потом, усмехнувшись, растворился в тени. Она медленно сползла по столешнице на пол, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Дышала. Пыталась дышать.       Стыд поднялся к горлу тошнотворной волной, и Астрид сглотнула, не в силах выплюнуть этот комок, не в силах признать очевидное.       «Ты хотела этого».       «Нет. Не хотела. Не могла хотеть».       «Хотела».       Сколько можно врать себе? Сколько можно твердить «я не хочу», когда тело помнит его руки на талии, его дыхание у виска, его губы на своей шее — и трепещет? Сколько можно прятаться за записками на французском, за иронией, за спасительной дистанцией в несколько шагов, когда эти шаги она преодолевает снова и снова, каждую ночь, каждый раз, когда он зовет?       Казалось: еще немного, еще чуть-чуть — и тело не выдержит. Распадется на части от напряжения двух полярных сил, что раздирали ее изнутри. Отвращение и тяга. Страх и желание.       Ненависть к себе — за то, что не может ненавидеть демона. За то, что тянется к нему, как к свету, хотя знает: этот свет обжигает. За то, что смотрит в его алые зрачки и тонет — с каждым разом все охотнее, все безнадежнее, все слаще.       И ненависть к нему — за то, что он не добивает. Не убивает, не растаптывает в ней все эти чувства. За то, что оставляет ей эту никчемную надежду. За то, что не делает выбор за нее, чтобы она больше не мучилась. Чтобы ни на что не надеялась. Не выдумывала то, что в конечном счете окажется ложью. Сладкой, как его губы на ее шее. И губительной, как его укус.       Остановиться.       Пока не поздно.       Пока она еще способна дышать без него.       Поняла: поздно. Уже давно.       Осталось только тонуть. Или — вырваться. Но для второго не хватало ни сил, ни, если честно, желания.       «Ты хотела этого», — снова шепнул внутренний голос. И на этот раз она не нашла сил возразить. Только прикрыла глаза, сдаваясь.