Часть 1. Глава 1

Подскакиваю на кровати раньше, чем успеваю открыть глаза, но тут же со стоном падаю обратно от пронзившей голову боли в районе висков. Одновременно с этим ощущаю сухость в глазах и во рту, слышу шорохи довольно близко, но не обращаю на них внимание, пытаясь глубоко дышать, чтобы притупить боль. Но получается, мягко говоря, плохо, так что уже через мгновение я отрубаюсь обратно, мимолетно подумав, что события, предвещающих такое пробуждение, абсолютно не помню. Во второй раз голова уже не ощущается наковальней, по которой методично и долго стучали, так что я решаюсь приоткрыть глаза, чтобы сразу зашипеть от обилия белого цвета и света. Привыкаю около минуты, сильно щурясь, и лишь успеваю подумать, что шкаф напротив металлического изножья кровати кажется высоковатым, как в палату входит несколько людей. Врач, судя по белому халату и стетоскопу на шее, сразу переключается на проснувшегося меня, отвлекаясь от разговора с парой людей, состоящей из девушки-женщины лет за тридцать с красивыми кудрями блонда и полноватого мужчины под сорок с выделяющимися усами, которые уже тронула седина. Возвращаю внимание к врачу, который, судя по двигающимся губами, что-то то ли спрашивает у меня, то ли говорит, но слышу ровным счетом ни-че-го. Паника захлестывает в одно мгновение, мешая нормально дышать, пока я в ужасе таращусь на людей и пытаюсь пошевелиться, но, слава богу, такое состояние проходит через несколько секунд, когда до меня всё же доносятся голоса сразу троих посетителей палаты. Ещё секундой позже я опять чуть не ловлю паничку, потому что говорят все трое на английском. Я, блять, не знаю английский! Голову вновь простреливает только начавшая отступать боль, но одновременно с ней начинают мелькать картинки-ощущения воспоминаний. Не моих. Ребёнка десяти лет, вынужденно живущего с тётей и дядей, которыми и являются пара незнакомцев, а ещё с их сыном, — он же кузен, — отношения которых хорошими можно назвать с большой натяжкой. Парнишка, чьи воспоминания я просматриваю, пытаясь не орать от боли и вцепившись в простыни до побеления костяшек, рос не то, чтобы плохо, но и хорошим отношение к нему я назвать не могу: мальчишку часто, как он думал, недокармливали, обделяли сладким и добавкой, которой, судя по моим ощущением, определенно не хватало; его одеждой, как по стандартам двухтысячных России, являлись поношенные вещи старшего брата, в которые тот не влезал то ли из-за быстрого роста, как и многие дети в его возрасте, то ли из-за того, что он ел в разы больше своего родственника. Однако, все остальные вещи, по типу канцелярии или средств личной гигиены — ещё бы — были куплены отдельно, хоть и заметно, что по дешевке. С подарками на дни рождения всё тоже не особо радостно, как и со спальным местом, которым по какой-то причине является чулан под лестницей. И если первое я еще могу понять по причине проблем с деньгами, хотя заметно, что для родного сына они ни на чем не экономили, то вот чулан вызывает большие вопросы. Особенно учитывая, что на втором этаже их двухэтажного дома есть еще одна комната, которую парнишка мог бы занять. Искренне сожалею ребенку, которому столько лет приходилось просыпаться под грохот над головой сначала просто двух взрослых людей, а потом и вошедшего во вкус паразита, которого мученическое выражение лица младшего явно веселило. Калейдоскопом перед глазами пролетают события произошедшего накануне его попадания в больницу: зоопарк, в который семейство поехало отмечать день рождения старшего из детей, разговор со змеёй, громкий голос кузена над ухом, толчок в бок и удар об пол виском. Мда. Я-то думал, что у меня удача плохая. Хмурюсь, когда мозг наконец начинает работать и выделяет главное: почему, собственно, я вижу воспоминания этого ребёнка? Да и… Кто «я»? Медленно сажусь на кровати, полностью игнорируя присутствие троих людей в палате, пытаясь сохранять спокойствие и не скатиться в истерику, но заняться размышлениями мне не позволяет доктор, севший на край кровати и обративший на себя внимание рукой, проведенной перед моим лицом. — Мистер Поттер, Вы меня слышите? — нахмурившись, врач пытается выудить из меня хоть слово, но я лишь отзеркаливаю его мимику, добавив от себя растерянность вперемешку с непониманием: — Поттер? Кто? Врач хмурится ещё сильнее, задаёт наводящие вопросы по типу даты и последних событий, но я на все отвечаю незнанием и непониманием, в то время как новоявленные родственники позади него медленно сливаются цветом лица со стенами. Через пару минут мрачный мужчина выводит пару из палаты, перед этим улыбнувшись мне и уверив, что объяснит всё чуть позже, на самом деле ни капельки не успокаивая, но я просто киваю, понимая, что ничего полезного не узнаю, пока не приеду в свой нынешний дом. Ну, а пока они вышли — могу заняться самокопанием, вгоняя себя в пучину отчаяния. Потому что я — не Поттер, вот вообще ни разу. Но и вспомнить, кем я был до, не получается совсем, разве что мелькают какие-то обрывки воспоминаний, связанные почему-то с… магией? Тихо шиплю, когда в воспоминаниях мальчишки мелькают весьма неоднозначные случаи, которые с логической точки зрения и не объяснишь. Потому что по всем законам физики, ребенок, выпавший из окна второго этажа, должен получить по крайней мере трещины в костях, а при особо неудачном падении вообще перелом, а то и парочку. Или же случай с внезапно появляющимися предметами в моменты особо сильных хотелок парнишки. И отрастающие за ночь волосы. Тру лоб рукой, пытаясь принять невозможное, и ощущаю под пальцами неровность на коже, весьма сильно напоминающую шрам. Провожу указательным пальцем его путь, пытаясь определить форму, и прихожу к выводу, что он похож на неровный символ молнии. Где-то на задворках памяти мелькает узнавание, но я не успеваю сосредоточиться на мысли, потому как дверь в палату вновь открывается, впуская выходившую троицу. На лице блондинки появились потёки туши и краснота вокруг глаз, её спутник был весьма напряжён, обнимая жену за талию, и только врач был настроен более менее положительно. — Что же, давайте знакомиться. Ваше имя — Гарри Поттер, Вам десять лет, через месяц, тридцать первого июля, Вам исполнится одиннадцать лет. Люди за моей спиной: ваши тётя и дядя — Петунья и Вернон Дурсль, так же у Вас есть кузен, который старше Вас на один месяц. Мы с Вами находимся в городе Литтл Уингинг, который является пригородом Лондона, — внимательно отслеживая мою реакцию на произносимое, он перечисляет ровно ту же самую информацию, которую я видел в воспоминаниях. — Я… помню Лондон, кажется. Большие часы? — всем своим видом выражаю неуверенность, на которую все легко ведутся, если судить по судорожному вздоху и ставшему в миг безнадежным взгляду врача. Правда, с чего вдруг мне понадобилось отыгрывать перед ними амнезию, я не совсем понимаю. Отчего-то кажется, что так будет лучше. А вот мне или им — вопрос. — Хорошо, — вздохнув, он проверяет мое состояние, и, удовлетворившись, обращается к дяде с тётей. — В целом его состояние стабильное, если не считать небольших головных болей, — переводит взгляд на меня, дожидается слабого кивка и продолжает. — Сейчас мы ничем не можем Вам помочь, поскольку амнезия — потеря памяти, мистер Поттер, — у всех пациентов ситуативная, и нам остается только надеяться, что более привычная Вам обстановка поможет восстановить воспоминания. Я выпишу рецепт на препарат, помогающий при головных болях, но на этом всё. Теперь всё зависит от мистера Поттера и Ваших усилий и возможностей, мистер и миссис Дурсль.

***

До дома доезжаем в полном молчании — мне особо нечего говорить, а им явно сложно. Пока дядя паркуется, я с любопытством осматриваю здание и близлежащую территорию, для себя отмечая, что она достаточно ухоженная. Память подкидывает воспоминание, что не без моей помощи. — Тётя? — неуверенно нахмуриваюсь и поправляю сползшие очки, подняв на неё взгляд. — Ещё один ребёнок? — Ты вспоминаешь? — она садится на корточки и хватает меня за плечи, чуть сжав. Не без удивления замечаю облегчение в её глазах. — Дадли? — Я вспомнил слова доктора, — поджимаю губы, чувствуя иррациональную вину. — Но, эм, кажется, мы ходили в зоопарк сегодня?.. Она всхлипывает и резко прижимает меня к себе, окончательно путая, поскольку в воспоминаниях того ребёнка подобной близости у них и в помине не было. Туплю пару секунд, а потом обнимаю её за спину, пристроив подбородок на чужом плече. Но кто сказал, что не может быть вообще, хм. Тёте требуется около минуты, чтобы успокоиться и отпустить меня, пока дядя молча стоит рядом и прожигает меня задумчивым взглядом, нахмурившись. Все вместе мы заходим домой, и только после этого она вспоминает про мой вопрос: — Ох, точно. Дадли останется сегодня у тётушки Мардж — сестры Вернона. Ты не голоден? Моргаю, ненадолго растерявшись от внезапной смены темы, и киваю, ощущая уже не фантомное чувство голода. Тётушка уходит на кухню, даже не переодевшись, а меня за плечо придерживает дядя, грозной тучей нависая сверху. Играем в гляделки около минуты: я со своим растерянным взглядом, а он — хмурым. В итоге он отпускает меня, расслабляет лицо и подталкивает в спину в сторону кухни, сам направляясь на второй этаж. Туплю в стену пару секунд, пытаясь понять, что сейчас произошло, но в итоге ни к чему не прихожу и, тряхнув волосами, прохожу на кухню, где тётя уже греет что-то на сковороде, и это что-то пахнет очень даже вкусно, что и подтверждает вновь заурчавший живот. Присаживаюсь за стол с некоторой опаской, внезапно вспомнив, что у плиты стою в основном я, и с благодарностью во взгляде смотрю на тётю, когда она ставит передо мной жаренные с яйцом макароны. Быстро ем, стараясь не обращать внимание на её рассеянный, но настороженный взгляд, и споласкиваю тарелку в раковине до того, как она успевает сказать хоть слово. — А где моя комната? — неловко потупив взгляд, интересуюсь у подобравшейся женщины. Вместо ответа она поджимает губы, то ли пытаясь придумать правдоподобное объяснение тому, почему я живу в чулане, то ли не желая отвечать вовсе. Внезапную дилемму разрешает дядя, вошедший на кухню с весьма усталым видом: — На втором этаже, первая дверь слева, — и кивает себе за спину, молча говоря мне идти туда. Киваю, не решаясь поинтересоваться, что произошло за то время, что я ел, и поднимаюсь наверх, обогнув Вернона.

***

Остаток дня проходит за истерикой вернувшегося Дадли, у которого забрали комнату под игрушки, моими безрезультатными попытками вспомнить хоть что-то кроме жизни мальчишки и последующей за этим головной болью. Потираю странный шрам, наблюдая за тенями на потолке, и вздыхаю, поняв, что ничего не понимаю. Весело фыркаю от тавтологии и закрываю глаза, проваливаясь в неспокойный сон. Надеюсь, завтрашний день принесёт хоть немного ясности.