Rhythm of jealousy (Caleb)

Обычный день в солнечном Лос-Анджелесе плавно стекал к закату. Воздух был сухой, густой, насыщенный жаром асфальта и апельсиновыми отблесками света. Калеб толкнул дверь своей квартиры, привычным движением сбросил кроссовки и, не включая свет, прошёл внутрь. Сумка с тренировочной формой шлёпнулась на пол. Тело ныло — приятной, плотной болью после интенсивной тренировки. Мышцы рук горели, спина просила отдыха, но мысли были где-то далеко, не в Лос-Анджелесе, и точно не в этой квартире. Калеб стянул насквозь мокрую футболку, она с тихим шелестом прилипла к коже, и остался обнажённым до пояса — грудная клетка вздымалась в ритме затяжного выдоха, по коже блестели солёные дорожки пота. Он подошёл к окну. Вид на город всегда немного успокаивал его — вечерняя дымка, огни машин, медленно угасающий день. Солнце било сквозь стекло прямо ему в лицо, заливая комнату оранжевым светом. Лучи скользнули по его животу, играя в изгибах пресса, цепляясь за линию ключиц и тень от челюсти. Его фиолетовые глаза сверкнули — редкий, неестественно красивый оттенок, от которого невозможно было оторваться. Он поднял стакан воды на кухне, сделал несколько глотков, позволив прохладе стечь по горлу, и лениво вытер губы рукой. Потянулся — мышцы на спине и животе напряглись, каждая линия чётко прорисовалась в свете заката. Телефон завибрировал. Калеб машинально потянулся к экрану. Соцсети, уведомления, и… фото. Шарлотта. Его Шарли — в коротких чёрных шортах, настолько коротких, что край ткани терялся на изгибах её ягодиц. Серебристый топ плотно облегал её грудь — не вульгарно, а дерзко. Достаточно, чтобы разбудить в нём что-то первобытное. На глазах — тёмный, драматичный смоки-айс, волосы убраны в тугой хвост, открывая линию шеи. Он присел на край дивана, продолжая смотреть на фото. Улыбка скользнула по его лицу — не просто довольная, нет. Это была та самая улыбка, в которой чувствовалась тяга, собственничество, желание. И ревность. Ткань спортивных шорт натянулась, когда он поправил своё положение, выдохнул: — Что же ты со мной творишь, Шарли… Мысль скользнула сквозь голову — она сейчас в другом городе. С другим парнем. Танцует. Он знал, что это просто работа. Хореография. Арт. Но от одной только мысли, что кто-то другой держит её за талию, что губы приближаются к её лицу… В нём что-то напряглось. Медленно, но ощутимо. Калеб резко поднялся и направился в ванную. Он включил воду. Горячую — почти обжигающе. Пар стал подниматься с кафеля, затягивая зеркало, окутывая комнату плотной, влажной вуалью. Калеб шагнул под струи. Вода стекала по его телу, подчеркивая каждую линию — плечи, грудь, кубики пресса, острые бедра. Он закинул голову назад, позволяя воде биться о висок и стекать по шее. В колонке заиграла Ride It, басы качнули пространство. Он чуть поддался ритму, скользнул ладонью по груди, затем по животу, чувствуя, как напряжение начинает медленно отступать. Кончики пальцев скользнули по внутренней стороне бедра — он не касался себя напрямую, но предвкушение, воспоминания о Шарлотте, об её коже, об изгибах, которые он знал наизусть… Он тихо выдохнул, усмехнулся сквозь пар: — Если ты меня доведешь — я поеду за тобой, Шарли. И ты будешь танцевать только для меня. Парень вышел из душа, стряхивая с волос капли воды. Кожа ещё пылала от жара, капли стекали по ключицам, по животу, исчезая в полотенце, небрежно обмотанном на бёдрах. В ванной пахло паром, мужским телом и ароматом его геля с древесно-пряной ноткой. Калеб провёл рукой по запотевшему зеркалу, посмотрел на своё отражение — напряжённое лицо, мокрые волосы, фиолетовые глаза, в которых уже тлела тревога. Блинк. Телефон мигнул на тумбе. Уведомление: “Прямой эфир: Шарлотта Ли”. Его сердце дернулось. Он улыбнулся уголками губ — чуть устало, чуть голодно — и, стянув полотенце, надел чёрные шорты и простую белую футболку. На кухне наполнил стакан водой, закинулся на диван, откинулся назад, ожидая увидеть Её — его Шарли. Горячую, дерзкую, в каблуках, вся — только для сцены… и для него. Включил эфир. Картинка загрузилась. Свет — мягкий, студийный, с намёком на клубную интимность. И вот она — Шарлотта. Его сердце дрогнуло: она выглядела сногсшибательно. Всё то же обтягивающее серебристое боди, короткие чёрные шорты, каблуки. Распущенные волосы волнами спускались по спине. Смоки-айс делали её взгляд кошачьим, хищным. Но рядом с ней… Парень. Голый торс. Татуировки на ключице. Брюки низко на бёдрах. Резинка чёрных трусов с логотипом выглядывает, притягивая взгляд к паху. Он стоял слишком близко. Слишком уверенно. Калеб сел ровнее. Внутри словно на секунду замерло дыхание. — Что за… Музыка началась. My Worst — Blackbear. Бас вонзился в грудную клетку. Танец — медленный, текучий, почти вязкий. Парень встал сзади Шарлотты, и его руки легли на её талию. Калеб сразу напрягся. Его челюсть свелось, пальцы крепко сжали край подушки. Шарлотта начала раскачиваться из стороны в сторону, бёдра двигались по кругу, то и дело касаясь бедер партнёра. Затем она опустилась — медленно, грациозно, будто таяла, её ягодицы скользнули вдоль тела парня, почти прижавшись к его паху. Парень двигался в такт, как будто повторяя каждый её изгиб — доминантно, уверенно, словно знал её наощупь. — Ты что творишь, Шарли… — Калеб прошептал, не отрывая глаз от экрана. Он хотел выключить эфир. Правда. Каждый нерв в теле протестовал. Но он не мог. Не сейчас. Что-то в нём требовало — досмотри. Досмотри, пока не станет ясно, где предел. Красный свет. Словно кровь залила студию. Шарлотта сделала шаг вперёд, повернулась к камере спиной и… резко взмахнула головой, волосы хлестнули по воздуху. Она словно сбросила с себя контроль, стала дикой, раскованной, иной. Она развернулась, медленно опустилась к ногам партнёра. Скользнула вдоль его ног, выгнулась назад — поза подчёркивала её живот, грудь, лопатки. Парень смотрел на неё сверху вниз, как охотник на свою жертву. И вдруг — он потянул её за волосы. Дернул не сильно, но властно. Шарлотта вскинула подбородок, взгляд дерзкий, полуприкрытые глаза. Она не отстранилась. Не убрала руку. Она продолжила. Вошла в ритм, подчинилась. Калеб вскочил с дивана. — Прекрати… — прорычал он, глядя в экран. Но самое худшее было впереди. Танец перешёл в медленный контакт. Партнёр наклонился к ней. Лицо к лицу. Дыхание к дыханию. Он поднёс руку к её щеке, прижал лоб ко лбу, и… их губы соприкоснулись. Лёгкое, мимолётное касание. Может, случайное. Может, нет. Но достаточно, чтобы внутри Калеба что-то хрустнуло. Шарлотта вздрогнула. На полсекунды задержала движение. Но не оттолкнула. Не отвернулась. Продолжила. И тогда он взорвался. Он рывком натянул футболку, схватил ключи с полки, и вышел, захлопнув за собой дверь. Ни одной мысли, кроме одной: Она поедет со мной. Или он останется без зубов. Лос-Анджелес утопал в тёплом свете, но Калеб был штормом — ревность, обида, жгучее желание перемешались в нём в смертельную бурю. Он ехал туда, где был её запах, её кожа, её глаза. Чтобы напомнить, чья она на самом деле. Взял сорвался с места так, будто его выстрелили из орудия. Шины взвизгнули, мотор загудел срывающимся басом. Лос-Анджелес стелился вокруг — неон, стекло, пальмы, чужие лица. Всё расплывалось в его глазах — он не видел ничего, кроме собственных мыслей. Калеб сжимал руль так, будто мог выдавить из металла вмятины. Костяшки побелели. Дыхание сбилось, губы плотно сжаты. Каждый удар сердца отдавался в висках: она, она, она. Его Шарли. В чужих руках. Ангел внутри говорил тихо, почти молитвенно: Это просто работа. Она танцует. Это её тело, её искусство. Она доверяет тебе. Ты должен доверять ей… Но демон был громче. Рвал изнутри: Работа? Ты ждал её. Пять грёбаных лет. Пока она переедет. Пока займётся карьерой. Пока привыкнет. Ты держал себя в руках, уважал её, давал свободу. А теперь смотришь, как чужие руки скользят по её бёдрам. Как он прижимается к ней. Как она сгибается у его ног. Он дышит её кожей. Он касался её губ, мать его. Он ударил кулаком по рулю, резко переключил передачу, вжал педаль газа. Машина взревела, как зверь, мчащийся на охоту. Спидометр взлетел, стрелка трепетала на грани допустимого. Он нёсся сквозь улицы, не чувствуя скорости — чувствовал только себя. Боль. Гнев. Желание забрать её. — Она моя. Никто не имеет права прикасаться к ней. Никто не смотрит на неё так. Никто не делает её сцену интимной. Это не просто танец. Это издевательство. Это плевок в моё терпение, в мою любовь, в мою веру. Светофор остался позади, он промчался мимо, как мимо сотен правил. На секунду всё почернело — сирена. Красно-синий проблеск мигнул в зеркале. — Да ну на… — Калеб выругался сквозь зубы и резко съехал на обочину. Полицейский медленно подошёл к его окну, он даже не успел открыть рот, как Калеб, не глядя, протянул документы. Лицо — каменное, взгляд прямой, холодный. Фиолетовые глаза горели, как грозовые тучи. — Вы ехали сто на городской… — Я знаю, — отрезал Калеб. — Причина? — Личная. Полицейский задержался взглядом, словно почувствовал, что если скажет хоть слово лишнее — этот парень сорвётся. Калеб платит штраф через телефон, вежливо — но с презрительной ледяной натянутой улыбкой. Как только коп отходит — Калеб снова вжимает газ. На ходу открывает навигацию, вводит название студии. Пальцы дрожат. Он находит адрес. Глядит на экран. На мгновение замирает. Последний шанс остановиться. Последний шанс поверить ей. А потом качает головой. Медленно, твёрдо. — Нет. Он дотронулся до неё. Он сделал то, чего не должен был. И он почувствует, каково это — прикоснуться к чужому. Парень едет. Молча. Наполненный огнём и льдом. Студия всё ближе. Его дыхание всё чаще. Сердце бьётся, как барабаны войны. Ревность и любовь дерутся в нём до крови. Но решение уже принято. Он не простит. Он не забудет. Но он приедет не чтобы забрать её. А чтобы забрать всё. Машина резко свернула к обочине, шины взвизгнули так, будто Калеб сорвал голос самому асфальту. Его пальцы всё ещё впивались в руль, будто он сдерживал не управление, а себя самого. Грудная клетка вздымалась тяжело, будто в ней билось не сердце, а зверь в клетке. И тогда он увидел её. Шарлотта. Стояла чуть в стороне, на фоне серого здания студии, с чёрной спортивной сумкой на плече, волосы всё ещё чуть растрепаны после танца, взгляд усталый, но тёплый. Она ждала. Возможно — такси. Возможно — его. Она была одна. Калеб резко дёрнулся к двери, но ремень безопасности взвизгнул и заблокировался — будто сама реальность пыталась остановить его. Он резко откинулся обратно в кресло и, раздражённо выдохнув, мотнул головой, оглядываясь. Где все? Где он, чёрт возьми? Калеб скривился. Этот парень. Он не просто танцевал с ней. Он терся о неё, касался, тащил за волосы, едва не поцеловал. А теперь даже не удосужился провести её. Что это вообще за… мужик? Жар взмыл вверх. Опять. Кулаки сжались на руле, мышцы на шее напряглись, челюсть застыла. Калеб почти вышвырнул дверь… и тут взгляд выхватил фигуру на другом конце улицы. Парень. Тот самый. И рядом с ним — хрупкая блондинка. Он держал её за руку, бережно, почти нежно. Улыбался ей. Она — смеялась, подносила ко рту бумажный стакан с кофе. Он поправил ей волосы, что-то прошептал. Она покраснела. Калеб застыл. Пару секунд он даже не моргал. Внутри что-то… дрогнуло. Сначала — злость: Почему они не пригласили Шарлотту? Почему она одна? Но потом… взгляд упал на их сцепленные пальцы. И он понял. Между ними была любовь. Тихая. Тёплая. Настоящая. Не страсть, не искусственная близость на сцене — а жизнь. Он снова посмотрел на Шарлотту. Одинокую, немного потерянную, но стоящую с прямой спиной. Ждущую. Верную. А ты? Ты так и не дал ей покоя. Ты держишь в себе огонь, но отказываешься признать, что она — сильная. Что она умеет любить, не теряя себя. А ты всё ещё не научился доверять. Калеб сжал кулаки. Сделал вдох. Второй. Закрыл глаза и выдохнул — медленно, тяжело. Гнев уходил — не исчезал, нет. Просто прятался под кожу, клокотал внутри. Но теперь он был управляемым. Открыл дверь и вышел. Асфальт хрустнул под его шагами. Шарлотта обернулась, и её лицо сразу озарилось — тепло, надежда, лёгкий испуг. — Калеб? Он не ответил сразу. Просто подошёл ближе. Осторожно. Почти как хищник, не решивший — ласкать или кусать. Он остановился в шаге от неё. Его взгляд — ровный, холодный, сканирующий. Он изучал её: глаза, губы, покрасневшие щеки, следы пота на шее. И тут же — прокручивал в голове картину, где её лицо прижималось к груди другого. Шарлотта сделала шаг к нему, инстинктивно потянулась — коснуться, обнять. Он отшатнулся. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы она почувствовала. — Я… ты приехал. — Её голос дрогнул. — Не сразу. — Он ответил сухо, коротко, с едва заметной усмешкой. — Видишь, успел даже на послесловие к спектаклю. Где ты в главной роли, а я — зритель, которому забыли выдать билет. Шарлотта опустила глаза. Калеб косился в сторону, туда, где парень с девушкой исчезали за углом. — Он... просто партнёр. — Сказала она тихо. — Ага. Он так “партнёрил”, что у меня чуть телефон не взорвался. — Сарказм обжигал. — Интересная у вас техника. Особенно момент с губами. — Это был танец, Калеб. — Шарлотта попыталась объяснить, медленно, спокойно. — Это хореография. Пластика. Контакт. — Ага. Контакт. — Он усмехнулся. — И на следующем выступлении ты, видимо, залезешь кому-то на плечи, а потом скажешь, что это символизм. Она дёрнулась, и в её глазах мелькнула боль. И тогда Калеб понял — перегнул. Но остановиться было тяжело. В нём ещё кипело. — Ты хочешь сказать, что я не имею права танцевать? — её голос стал чуть твёрже. — Что я должна подбирать каждое движение под твою ревность? Он посмотрел на неё. Долго. Глубоко. — Я хочу сказать, что я ждал тебя. Любил тебя. А потом увидел, как ты гнёшься под другим. — Он сказал это почти шёпотом, но в его голосе была боль, резкая, настоящая. — Я просто… не знал, как с этим справиться. Молчание. Лёгкий ветер прошёлся по её волосам. Калеб всё ещё держал дистанцию. Взгляд тяжёлый, дыхание рваное. И она поняла: он был не зол на неё — он был ранен. Его сила обернулась хрупкостью, его ревность — страхом потерять. Она тихо произнесла: — Тогда научи меня быть рядом. А я научу тебя — что рядом можно быть, даже когда танцуешь с другим. — Да что ты? Хорошо, что ты подумала об этом сейчас.  Шарлотта не стала говорить ни слова. Развернулась молча — пластично, уверенно, с упрямой женской гордостью. Линия её спины казалась выточенной из мрамора, движения — хищными, хоть и хрупкими. Щелчок — ключ вошёл в замок студии. Она кивнула в сторону входа и скрылась за стеклянной дверью. Калеб, сжав губы в тонкую линию, последовал за ней, будто ведомый внутренней яростью, которая только теперь начала смешиваться с... предчувствием. Внутри было темно. Только ночной город  — весь в огнях и отражениях — просачивался сквозь панорамные окна. Прямо перед ним — зал с зеркалами. Тишина, пахнущая потом, деревом, лаком для волос и чем-то ещё — чем-то её. Шарлотта молча вышла в центр студии, вытащила чёрный хореографический стул, потянула его за ножку, поставила строго посередине. Калеб молчал. Только взгляд следил, острый, тяжёлый. Он стоял у стены, стиснув челюсть. — Что это, допрос со стулом? — хмыкнул он, с сарказмом, почти со злобой. — Или ты решила, что танцем можно всё объяснить? Она даже не посмотрела. Просто кивнула в сторону. Сядь. Без слов. Затем, не оборачиваясь, ушла в раздевалку. Тишина разлилась, как в ожидании грозы. Внутри маленькой раздевалки, освещённой бледным светом лампы, Шарлотта встала перед зеркалом. Её пальцы скользнули по ткани спортивного костюма, стянули молнию. Верх соскользнул с плеч, за ним — штаны. Она осталась в чёрном спортивном белье, закрытом, сжатом, скомканном от тренировок. Она взглянула на своё отражение. Плечи напряжены. Волосы растрёпаны. Грудь слегка дрожала от дыхания. Нет. Она потянулась к сумке. Открыла розовую коробку — аккуратную, как подарок самой себе. Там лежало то, что она приберегала. Для особенного момента. Для него. Но он не дал ей момента. — Хорошо, Калеб, — прошептала она почти с вызовом. — Тогда я сделаю момент сама. Она надела кружевной лиф — нежный, полупрозрачный, где чёрные прожилки ткани почти не скрывали её сосков, а лишь очерчивали их с намеренной дерзостью. Затем — тонкие трусики с высокой линией бедра, которые едва закрывали что-либо, словно оставляя лишь воображению место для игры. Бёдра обхватили чулки, закреплённые на тугих поясах, подчеркивая изгибы. Шарлотта провела руками по животу, выгнула спину. Коснулась своей ключицы, щёлкнула каблуками. Затем подошла к зеркалу и растрепала волосы, словно ритуал. Она больше не хотела быть удобной. Сейчас она была огнём. С телефона зазвучала “My Worst” — та же песня. Но теперь — её версия. Только для него. Она выключила свет. Включила только алый. Калеб сидел на стуле. Неуютно. Нервно. Грудь стянуто. Он почти пожалел, что приехал. Почти. Но потом — она вышла. Из темноты. Красный свет лёг на её кожу, как поцелуй дьявола. И она была… не девушкой. Не Шарлоттой. Не той, что целовала его утром в лоб и ворчала, когда он разбрасывал носки. Сейчас она была музой в телесной форме. Он не дышал. Туфли щёлкнули по полу. Она шла, медленно, шаг за шагом, как в ритуале. Её взгляд — прямой, как вызов. Лиф колыхался на каждом шаге, почти не удерживая плоть. Чулки натянуты, бёдра напряжены. Волосы ниспадали волнами. Музыка зазвучала сильнее. Она не смотрела на него — смотрела сквозь. И начала двигаться. Тело — текло. Плавно, горячо. Она медленно обвела руками грудь, провела по животу, наклонилась так, что волосы коснулись пола. Потом выпрямилась, опёрлась руками на спинку стула, встала одной ногой на сиденье. Плоть натянулась, изгибы — обострились. Калеб почти выругался. Тихо. Хрипло. Он чувствовал, как его тело реагирует. Челюсть сведена. Дыхание рваное. Глаза жгло. Он хотел её. И он ненавидел себя за то, что этот танец должен был быть доказательством, напоминанием, объяснением. Она прошлась за стулом. Положила руки ему на плечи — лишь на мгновение — и скользнула дальше. Потом обвила стул ногой, закинула её через сиденье, села боком, раскинула руки. И всё это под музыку, с точной пластикой. Грязно. Красиво. Силой. В конце — она подошла к нему вплотную. Опустилась на колени. Прижалась бедром к его ноге. Руками — к его груди. Лоб к его животу. И только тогда — посмотрела вверх. — Я люблю тебя. Но я не игрушка. Ни на сцене. Ни в жизни. — прошептала. — Я — женщина, Калеб. И я — твоя. Если ты способен принять это. Он не выдержал. На том моменте, когда её пальцы скользнули по внутренней стороне его бедра — медленно, хищно, как будто знали каждую его нервную точку, — Калеб резко поднялся. Руки сжались в кулаки, мышцы напряглись. Он схватил её за запястье. Слишком грубо, слишком резко. — Шарлотта, хватит. Ты думаешь, это... — его голос сорвался, глухо осел в горле. — Думаешь, это всё объясняет? Думаешь, я просто сяду и забуду, как этот ублюдок держал тебя, как будто ты ему принадлежишь?! Она не отпрянула. Не испугалась. Только чуть наклонилась ближе — и, прежде чем он успел моргнуть, прижалась губами к его уху. И укусила. Осторожно, но с вызовом. Грациозно, как кошка, что знает — у неё в лапах целый мир. — Если ты не умеешь смотреть — тогда не мешай. И отдалилась. Отошла на шаг. На два. И встала к нему спиной. Взгляд Калеба был прикован. Он стоял, сердце грохотало, воздух в груди сжался. Руки опущены, но пальцы подрагивали. Шарлотта задвигалась. Молча. Без слов, без взглядов. Но теперь — для зеркала. Её спина выгнулась, будто потекла вниз по воображаемой стене. Свет от окна и алое освещение студии рисовали на её коже орнамент желания. Он видел её только через отражение — как будто был лишён права видеть напрямую. И от этого было только хуже. Руки девушки прошлись по телу, обогнули грудь, почти обнажённую, пальцы мягко сжали себя. Она покачивала бёдрами — плавно, по дуге, словно струялась. Ткань нижнего белья почти не скрывала — лишь подчёркивала: вот она, плоть, вот она, искра. Калеб сжал челюсть. Через зеркало он видел, как она наклоняется — медленно, как будто каждое движение было словом. Её ягодицы — очерченные, упругие, прикрытые полупрозрачной тканью — двигались в ритме, как будто вызывали к жизни саму музыку. Она стояла на каблуках, вытянув носок, и в этом положении провела руками по своим ногам, зацепив за пояс чулков. Потом, будто услышав, как он задержал дыхание, сдернула лиф. Он не упал — он соскользнул, как шелк. И теперь только зеркало отражало её грудь — грудь, которую он знал, целовал, чувствовал под ладонью по ночам. Сейчас — она принадлежала танцу. Шарлотта танцевала, как будто растворялась в ритме. Как будто мстила, и одновременно прощала. Она отдалялась, и приближалась. Каждое движение было как пощечина — но не из злости, а из истины. Он хотел прикоснуться. Прервать. Закричать. Вырвать её из этого образа, чтобы снова сделать своей. Но не двигался. Он не имел права. Она стояла в пол-оборота. На ней — только пояс, чулки и туфли. Спина выгнута, волосы растрёпаны. Взгляд скользнул в зеркало — и встретился с его глазами. И тогда Шарлотта сказала, не открывая рта: — Ты выбрал меня. Но до сих пор боишься моего света. А музыка всё играла. И танец продолжался. Калеб не выдержал. Секунда. Одна-единственная. Она развернулась к зеркалу, медленно проводя руками по телу, будто обрисовывала свою собственную силу. Бёдра двигались в такт — медленно, плавно, как масло по горячей сковороде. Он смотрел, как её пальцы скользят по ключицам, по животу, как она чуть приподнимает грудь, будто отдаёт её на алтарь своей женственности, не боясь. Наоборот — властвуя. Его дыхание сбилось, мышцы под кожей горели. А потом — её взгляд. В упор. Сквозь зеркало. В глаза. Ты боишься моего света. Ему не нужно было слышать это вслух. Он понял. Ударило в солнечное сплетение. В глаза. В душу. Больнее, чем если бы она кричала. Он шагнул вперёд. Резко. Глухо. Почти агрессивно. Каблуки её туфель щёлкнули по полу, но она не отпрянула. Осталась стоять, как будто ожидала. Или — хотела. Калеб оказался за её спиной. Его ладони легли на её бёдра — сильно, сжато, как будто он пытался проверить: реальна ли она. Она чуть выгнулась назад, коснувшись затылком его груди. И тут же — оттолкнулась. — Поздно, — сказала она, не глядя. — Ты пришёл, когда я уже станцевала всё, что чувствую. А ты всё ещё хочешь бороться. Он втянул воздух. Сквозь зубы. Пальцы снова сжались в кулаки, но он не двинулся. Только закрыл глаза. — Я не могу видеть, как ты… — начал он, но голос сорвался. — Как кто-то другой… — Как кто-то другой касается того, что ты считаешь своим? — перебила она резко. — А я тебя сколько раз видела, Калеб? С телом в поте, на площадке, с поклонницами, с контрактами, с интервью, где ты свободен? И я молчала. Потому что доверяла. Он шагнул ближе. Прижал её к зеркалу. Не сильно. Просто — чтобы она почувствовала, что он здесь. — Я ждал тебя пять лет, Шарлотта, — выдохнул он в её ухо. — Не для того, чтобы делить с кем-то. Не тебя. Не твоё тело. Не твои танцы. Она молчала. Грудь вздымалась от дыхания. Кожа в алом свете казалась раскалённой. — А если ты не доверяешь моему телу… — её голос дрожал, но не от страха, — может, ты не заслуживаешь моего сердца? Пауза. Ледяная. Хрупкая. И он снова разорвал её. Развернул её к себе — резко, одним движением. Взял лицо в ладони. Взгляд — острый, испепеляющий. — Замолчи, — прошептал. — Хватит танцев. Хватит слов. И поцеловал её. Глубоко. Больно. До хруста в челюсти. Поцеловал, как будто хотел стереть границы между «её» и «его». Как будто боялся, что она снова исчезнет в ритме, в свете, в зеркале. И Шарлотта ответила. С жадностью. С болью. С тем самым вкусом — соль, слёзы, страсть. Она оттолкнулась первой. Прикусила его нижнюю губу. Посмотрела снизу вверх, глаза засверкали.  — Теперь ты готов слушать, Калеб? Или мне снова станцевать? — Не надо танцев, — прохрипел он, — только не сейчас. Он двинулся вперёд, не давая ей даже отступить. Шаг — и спиной она снова прижата к зеркалу. Холодное стекло встречает её обнажённую кожу, но горячее — только его тело. Он возвышается над ней — в прямом смысле, как хищник, что наконец решился взять своё. Пальцы Калеба сплетаются с её запястьями, он поднимает их вверх, фиксирует над головой, прижимая к зеркалу. Не больно — но с властью, которая заставляет дыхание сорваться с губ Шарлотты. Она чувствовала, как его бёдра касаются её — через ткань джинс, жестко, напряжённо. Калеб был натянут, как струна. — Говори, — просит она, голос низкий, подрагивающий. — Нет, — шепчет он, — я покажу. Один рывок — и его футболка оказывается на полу. Грудь Калеба вздымается, мышцы играют под кожей. Он без слов опускает голову к её шее, оставляя тёплые влажные следы от губ и языка. И кусает — почти так же, как она укусила его ухо минуту назад. Она извивается под ним, но не сопротивляется. Напротив — подаётся навстречу, будто просит большего. Она чувствует, как его колено встаёт между её ног, раздвигает их мягко, но уверенно. Её грудь касается его груди, её бедра — его напряжённого низа. Он опускает руки, проводит ладонями по её телу — по талии, по ягодицам, сжимая, держа так, будто боится потерять снова. И в то же время — с дикостью, которая говорит: ты моя. Шарлотта отвечает телом. Она закидывает ногу ему на бедро, цепляется пальцами за его спину, оставляя длинные полосы от ногтей. Он шипит сквозь зубы. Его губы теперь на её ключицах, на груди, он целует жадно, будто голодал годами. Почти так и было. И он поднимает её. Без усилия. Её ноги обвиваются вокруг его талии. Она — выше него на стене, волосы падают на лицо. Он впивается взглядом в её глаза. — Ещё раз станцуешь для кого-то — клянусь, Шарлотта, — голос хрипит, прерывается, — я заберу тебя. Посажу дома. Закрою. И буду смотреть, как ты двигаешься — только для меня. Поняла? — Так возьми меня, Калеб, — отвечает она, и этот шепот как выстрел. — Сейчас. Чтобы я даже забыть не смогла, кому принадлежу. После этих слов он будто сорвался с цепи. В нём смешалось всё: злость, любовь, ревность, страх потерять, и то безумное желание, которое пульсировало в каждом нервном окончании. Он не просто хотел её — он хотел, чтобы она почувствовала, как сильно она его держит. Что её движения, взгляды, кожа и запах — это уже не просто влечение. Это одержимость. Он медленно отрывает её от зеркала, не разрывая взгляда, и переносит к центру зала — туда, где стоял стул. Сажает её на край, словно трофей, который он вырвал из рук конкурента. В красном свете Шарлотта казалась почти призрачной: сияющей, полупрозрачной, уязвимой. Но в глазах её пылала сталь. Она не была жертвой. Она была выбором. Его выбором. Калеб встаёт на колени перед ней, его руки скользят по её ногам, по чулкам — медленно, изучающе. Он словно заново учит наизусть линии её тела. Там, где кружево приоткрывает кожу — его губы. Где кожа пульсирует — его язык. Он не торопится. Наоборот. Наслаждается, как будто всё это — часть ритуала. Как будто он очищает её от чужих прикосновений. — Ты даже не представляешь, — шепчет он, вжимаясь лицом в её живот, — как больно было смотреть. И как сладко — касаться теперь. Её пальцы в его волосах. Она выгибается, подаётся вперёд, и он прижимает её к себе, ловит её губы. Поцелуй долгий, горячий, с привкусом соли и прощения. Он поднимается, снова становясь над ней, руки обнимают, притягивают, он как будто пытается слиться с ней телом, раствориться, чтобы больше ничего их не разделяло. Пальцы сжимают её бёдра, двигаются вверх, обрисовывая путь от коленей до поясницы. В красном свете её кожа сияет как пламя, а глаза блестят от переполненных чувств. Она дрожит — не от страха, от напряжения. От того, насколько живо она себя чувствует в его руках. Он вжимается в неё, мягко, но с силой, почти заставляя её лечь на спинку стула. Его руки обнимают её, и в этом движении — столько дикого, мужского инстинкта, что она не сдерживает стона. Он улыбается: полу-хищно, полу-нежно, глядя, как её губы приоткрываются, как дыхание сбивается, как она горит в этом свете — для него. Только для него. Он шепчет ей в шею: — Я не идеальный, Шарли. Я взрываюсь. Я ревную. Но я умею любить. Без остатка. С каждой частью себя. Я не делюсь тобой. Не хочу. И не буду. Она кивает, прижимается лбом к его груди. — Не надо. Мне нужен только ты.