Debt (Sylus)

Закат плавно растекался по глади воды, будто кто-то пролил на море жидкое золото. Линия горизонта дышала светом, и каждый луч мягко касался её кожи, скользя по плечам, по волосам, как чья-то невидимая рука. Эбигейл сидела в кожаном кресле на верхней палубе яхты, откинувшись на спинку и задумчиво вращая кольцо на безымянном пальце. Оно было тяжёлым, холодным, с бриллиантом, который казался больше капли крови — такая же ценная и такая же обязывающая. Зелёные глаза, обычно дерзкие, сегодня были усталыми. Они блестели в отражении солнца, и казалось, что в них вспыхивали искры — нет, не от счастья, а от напряжения, от предчувствия. Всё в ней было, как с обложки — густые черные локоны, тонкие черты лица, прямая осанка, но она чувствовала себя не женщиной, а дорогой вещью. Молчащей, красивой, выдрессированной. Кольцо символизировало не любовь, а цепь. Мужчина, сидевший напротив, сдержанно разговаривал по телефону. Её «жених». Министр, на двадцать лет старше, с телом, которое ещё не выдало его возраст, но с глазами, в которых не было души. Он не смотрел на неё, как на женщину. Он смотрел, как смотрят на информацию, которая может утечь. И если утечёт — утонет вместе с ней. Когда яхта остановилась, приглашённые девушки и мужчины начали по одной спускаться по лестницам, смеясь, плескаясь в бирюзовой лагуне. Эбигейл мягко кивнула своему незнакомому жениху и неспешно встала, скользнув внутрь каюты. Шла она с достоинством, как учили. Каждый шаг будто гремел по мрамору — внутри неё. Зайдя в ванную, девушка собиралась просто умыться, поправить волосы. Но тень, густая и сгустившаяся в углу, как живая, заставила её остановиться. В полумраке блеснули два глаза. Красные. Яркие. Опаляющие. Мгновение — и мраморный белый торс проступил из тьмы, будто сама ночь решила выйти из зеркала. Его лицо. Его челюсть. Эти скулы. И хриплый голос, от которого у неё перехватило дыхание: — Неужели ты не узнала меня, Эби? Удар. Тело задрожало не от холода, а от воспоминаний. Сайлус. Он был здесь. Прямо перед ней. В плоти. В этой каюте. В этом замкнутом, слишком узком для воспоминаний пространстве. Она шагнула вперёд. Медленно. Как будто шла к огню. Включила свет. И свет ударил в самое сердце. Сайлус. Её прошлое. Её боль. Тот самый человек, который сделал её женщиной, которой она теперь так боялась быть. Тот, из-за которого она оказалась в больнице, в гипсе, в пелене боли и шока. Пять мужчин. Пять кулаков. Один приказ. "Передай Сайлусу, что мы ждём." И вот теперь — он. Здесь. С усмешкой на губах. Как всегда — красивый, разрушительный, и безумно живой. — Тело помнит, Эби, да? — Он подошёл ближе, и его тепло было осязаемо, как липкая лента. — Даже если ты бежала, даже если ты пряталась — ты всё равно пахнешь так же. Он медленно взял её за руку. Холод его пальцев обжёг запястье. Он поднял её ладонь к губам и поцеловал кольцо. — Вижу, тебе нужна помощь, Эбиии… — он растянул её имя, с наслаждением, с язвой, как лизнул. Она с трудом сдержала дрожь. Говорить было тяжело, но она вытолкнула: — Тебе кажется. — Совсем нет… — Его пальцы переместились. Он уткнулся носом в её ладонь, вдыхая её запах, как будто пытался её прочесть. Потерся, как кот. Почти нежно. Но эта нежность обжигала страшнее удара. — Зачем ты здесь? — прошептала она. И ненавидела, что голос её дрожал. Снова. — Чтобы разрушить твою жизнь. — промурлыкал он, и в этом было слишком много правды. — Врёшь. — Вру. — сказал он спокойно и оттолкнул её ладонь. Часы на его запястье запищали. Тихий отсчёт времени. Секунды до чего-то. Он посмотрел на экран. Поморщился. — Чёрт. И как по команде за дверью раздался голос. Мягкий, как бархат с ядом. Сладкий, как яд: — Эбигейл, милая, где ты? Опять твои игры? Её тело сжалось, как пружина. Голос министра. Того самого, кто держал её за горло не только руками, но и словами, связями, властью. Человека, за улыбкой которого — синяки. От которого пахло не парфюмом, а страхом. — Мне пора. — прошептала она и попыталась уйти. Но рука Сайлуса сомкнулась на её талии. Железной хваткой. Он притянул её, прижал к себе. Резко. Больно. Как раньше. — Где ты, Эбигейл?! — крик за дверью был звериным. — Выходи! Сердце Эби колотилось, будто хотело вырваться наружу. Она пыталась вырваться, но Сайлус держал крепко. Его ладонь легла на её рот, пряча звук. А лицо — близко, чертовски близко. И в этом, несмотря на всё, была искра — странного, жестокого возбуждения, которое когда-то связывало их. Того, что разрушало, но и будоражило. И она сама, в этом страхе, ненавидела себя за то, как бешено билось её сердце. Не только от ужаса. А может — от него. Эбигейл вырывалась. Бесполезно. Его пальцы вгрызались в талию, как кандалы — из плоти, но не менее жестокие. В его хватке было всё: сила, уверенность, и самое страшное — знание. Он не просто держал её тело, он словно держал её прошлое и настоящее, сдавливая, чтобы оно само задыхалось у неё внутри. И когда он заговорил, голос был тихим, обволакивающим, почти интимным. Но не мягким — никогда мягким. — Пошла в эскорт? Как низко, Эби. — его голос скользнул ей по шее, как лезвие. — Ты не была похожа на ту, кому нужны были деньги. А теперь — клетка. Твоя же. Ты сама в неё залезла. Её дыхание сбилось. Она не проронила ни слова, но мысли в голове бешено стучали. Откуда он знает? Откуда? И будто читая её, как открытую книгу, он продолжил, чуть касаясь губами её уха: — Я знаю о тебе больше, чем ты сама. А знаешь, что твой «жених» собирается продать тебя в свой же бизнес? В ту же мясорубку, где ты думала просто покрасоваться в бриллиантах. М? Милая… ты ведь не так себе представляла эскорт, правда? Ужас сдавил ей грудную клетку. Она смотрела на дверь — и увидела в рассеянном свете силуэт. Мужчина, её хозяин, её тюрьма. Он шёл, звуки шагов заполняли всё пространство, и у неё подкосились ноги. Сайлус, не обращая внимания на её панику, шептал дальше, обволакивая голосом, как удав: — Продалась за кольцо? Или за обещание? Представляю, как ты разочаровалась… когда вместо болтовни и шампанского начался животный секс, и синяки на бёдрах, и царапины на спине. — он тихо засмеялся. Его дыхание коснулось её щеки. Он вжал её в себя, так близко, что она ощутила всё — его тело, его возбуждение, его власть. Девушка содрогнулась. Это было грязно, это было страшно. И в то же время — странно знакомо. Как кошмар, от которого просыпаешься в поту и с криком, но в глубине души знаешь, что это — часть тебя. Сайлус наклонился, его губы почти касались её шеи: — Скажи одно слово. Только одно… «спаси». И я спасу тебя. — Нет. — прошипела она. Из последних сил. И, как зверь, вгрызлась зубами в его палец. Он не дернулся. Не вздрогнул. Только спокойно ввёл солёный, пропахший морем и потом палец ей в рот. Она закашлялась, тело начало дрожать. Вкус был отвратительный — вкус власти, насилия, прошлого, от которого она убегала. Грудь тяжело вздымалась, и в этот момент шаги подошли вплотную. Тень легла на дверь. Рука потянулась к ручке. Она замерла. Как мёртвая. Тик-так. Тик-так. И… шаги пошли мимо. Сайлус выдохнул. Его пальцы сжались на её бедрах, но не так, как раньше — теперь в этом был гнев. За неё. За то, кем она стала. За то, что ей пришлось пережить. — Спасать? — прошептал он. — Или ты готова стать секс-куклой для старых ублюдков? Она дрожала. Вся. Изнутри. От осознания, от воспоминаний, от безысходности. В груди что-то рухнуло. И оттуда, в тишине, вырвалось шепотом: — Да. Спаси. Он кивнул. Всё. Договор заключён. И теперь — молчать. — Тогда молчи. — твёрдо произнёс он и перекинул её через плечо, как воры забирают самое ценное, что могут унести с собой. Сайлус был одет в черный костюм для дайвинга, плотно облегающий тело. Его торс остался голым — сияющий, словно высеченный из камня, капли пота и пара катились по коже. Он двигался бесшумно, словно тень, скользя по коридорам, где каждый метр был под камерами. Он знал, где смотреть в пол, где присесть, где остановиться. Она не сопротивлялась. Просто сжалась в комок на его плече, сердце билось так громко, что она была уверена — его слышно на всю яхту. И вот — последний тик. — Глубже, — прошептал он, — держись за меня. Прыжок. Вода сомкнулась над ними, как пасть чудовища. И в ту же секунду — взрыв. Мир ослеп. Ослеп даже под водой. Вспышка прорезала глубину, удар волны откинул их в сторону. Сдавило уши, обожгло кожу. Эбигейл вцепилась в Сайлуса, ногтями, зубами, инстинктами. Она не могла дышать. Не могла думать. Только смотреть вверх — на то, как сквозь толщу воды обломки медленно осыпались вниз, как капли боли. Пламя под водой было искажённым, танцующим. Яхта, её клетка, её дорогой ад — исчезла в водовороте пены, огня и смерти. Девушка заплакала. Беззвучно. Прямо в воду. Из глаз лились слёзы, а внутри разрывалась тишина. И лишь одно оставалось неизменным — рука Сайлуса на её талии. Его дыхание, медленное, как будто он знал, что вытащит её. Он всегда вытаскивал. Даже если сам был дном. Он начал подниматься на поверхность, не отпуская её. Она не сопротивлялась. Не боролась. Она просто больше не могла. Но впервые за долгое время — хотела жить. Под водой было темно и глухо. Мир стих, шум взрыва утонул в гуле глубины. Но сердце Эбигейл билось в ушах как набат, как последний крик разума, умоляющий — дыши, всплывай, спасайся. Её лёгкие уже горели, тело судорожно рвалось к поверхности, а он… он держал её. Сайлус тянул вниз. Словно якорь. Словно демон, пришедший за её душой, и она, в отчаянии, колотила его кулаками по плечам, грудной клетке, по лицу. Пыталась освободиться. Вода хватала за горло, паника сжималась в комок в животе, взрываясь изнутри. Она кричала, но звук исчезал в безмолвии океана, оставляя лишь пузырьки — её мольбы, её страх. А он — просто смотрел. Ни страха, ни гнева. Только что-то странное, тёмное в его глазах. Что-то, что не подходило ни под одно из её определений. Затем — движение. Он резко притянул её к себе. Их тела соприкоснулись. И прежде чем она смогла закричать вновь — он поцеловал её. Нет, это не был поцелуй страсти. Это был поцелуй — воздух. Он передавал ей глоток жизни, выдыхаемый в неё, будто она была пустой раковиной, а он — последним, кто готов вдохнуть в неё дыхание. Она почувствовала, как её лёгкие наполняются этим ворованным, чужим, но таким нужным кислородом. Она хотела вырваться. Хотела всплыть. Но и не могла оторваться. Потому что всё внутри разрывалось. Он мог бы убить её. Оставить под водой. И в её глазах мелькнул вопрос: зачем ты спас меня? А он уже знал ответ. Долг. Просто долг. Когда-то, в другом городе, в другой жизни, её кости трещали под ударами — его ударами, его молчанием, его «ошибкой». И теперь он считал, что обязан. Очиститься. Спасти. Как будто можно спасти то, что уже мертво. Но он знал и другое: она не откажет. Не способна. Не перед ним. И вот в этом тишине, в этом поцелуе-спасении, он почувствовал: она изменилась. Но не до конца. Её губы всё ещё дрожали, поцелуй был неуверенным, неловким, почти девственным. И его это возбудило. Это и было доказательством — никто её не трогал. Он знал, в эскорте бывают разные, но она… она — лишь шелковая обёртка на витрине, недоступная, дорогая, выставленная как трофей, но не вскрытая. Он запустил руки под её платье. Пальцы скользнули по коже — гладкой, прохладной от воды. Они нашли её грудь, и он сжал её — не жестоко, но с тем знанием, как будто имел на это право. А она не дернулась. Не оттолкнула. Только глаза её распахнулись — прямо в воду, и солёные капли впились в слизистую, вызывая жгучую боль. Она задыхалась, но он чувствовал, как она жива. Как внутри неё что-то горит. Сайлус усмехнулся. Он знал — она сейчас была не собой. Она была в переходе между ужасом и принятием, между спасением и подчинением. И в этот момент он обвил её ногами, утягивая глубже — туда, где свет заканчивался. Где он мог сделать с ней всё, что захочет. Его пальцы уже коснулись резинки купальника, и он почувствовал, как её дыхание сбилось, как мышцы под кожей напряглись. Но прежде чем она смогла среагировать, он… отпустил. Оттолкнул её. Как выброшенную куклу. Резко, молча, холодно. И поплыл вверх. Не обернулся. Ни на секунду. Как будто только что не держал её за горло и не дарил ей жизнь. Она растерялась. В груди все сжалось. Лёгкие снова требовали воздух. Мышцы отказались слушаться. Паника хлынула волной, но… взгляд был прикован к его спине. К тому, как он спокойно, уверенно рвёт толщу воды. Она закашлялась. Задохнулась. Но поплыла за ним. Потому что выбора у неё больше не было. И потому что в том темном, изломанном мужчине была единственная правда, которую она знала: Он всегда возвращался. Но никогда не оставался. Холод воды отступал медленно, но жар событий только усиливался. Сайлус сидел на борту, не сводя взгляда с черной поверхности моря, что отражала алое зарево от медленно тонущей яхты. Пожар полыхал, как горящий ад — тихий, безмолвный, красивый. Он терпеливо ждал, напрягая мышцы, уже готовясь нырнуть снова, если она не всплывёт. Это было бы смешно — вытащить её из пекла, чтобы утопить в бездне. Но он знал: она всплывёт. Всегда всплывает. И вот — белая, тонкая рука схватилась за пластиковый борт лодки. Её пальцы дрожали. Губы посинели. Взгляд — злобный, мокрый, уставший. Он наклонился, не сказав ни слова, поднял её, обернул полотенцем и усадил рядом. Экипаж отступил, дав им тишину. Машинальный мотор лодки загудел, прорезая гладь воды. Волны начали рассыпаться в стороны. Ветер стал холоднее. Она не смотрела на него. Только на остатки той жизни, которая пылала позади — яхта, кольцо, обещания. Всё это уходило ко дну. Она дрожала, но не от холода. Это была злость. Бессилие. Поражение. Сайлус засмеялся, не громко, с каким-то хищным азартом: — Понравилось? — Если бы я сказала "нет", ты бы взорвал её со мной на борту? Он повернулся, глаза его сверкнули в тени: — Нет. Я бы просто заткнул тебе рот полотенцем и унес, как мешок. Мне не нужны твои "да" и "нет", Эби. Она закусила губу, плотнее укуталась в полотенце, но не сводила взгляда с огня. — Как ты узнал, где я? — Я всегда знаю, где ты, — он вздохнул, бросив взгляд в небо. — Ты думала, тебя можно спрятать? Она не ответила. Он продолжил: — Ты пошла в эскорт. Опустилась. Я не сразу поверил, но ты… — он посмотрел на неё с тем же разочарованием, с каким когда-то смотрел её отец, когда она сбежала из дома. — Ты не такая, Эби. У тебя гордость была. — Мне нужны были деньги. — стиснула зубы она. — Я не трахалась, если ты об этом. Никогда. Это был выбор. Я выбирала только тех, кто не трогает. Просто… играли в любовь. Говорили, носили по ресторанам. А потом — он. Этот чертов министр. — Деньги на что? Она перевела взгляд в сторону. Плечи задрожали. — У меня есть брат. Младший. Семнадцать. Его взяли в университет, а я… Я платила за всё: жильё, питание, лекции. Я думала, смогу… Тишина. Только ветер и мотор лодки. — Ты осталась такой же, — сказал Сайлус медленно, холодно. — Наивной. — Почему? — прошептала она. — Потому что верила, что это путь? Что можно продать себя, но остаться собой? Он повернулся к ней, глядя прямо в глаза: — Потому что ты не знала, что я платил за него. Каждый месяц. Под твоим именем. Словно удар. Внутри всё оборвалось. Её губы дрогнули, дыхание сбилось. Она уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. — Вру… — сказала она, но голос был слабый. — Нет. Я искупал. Деньгами. Потому что виноват. А ты… Ты пошла продаваться. Снова. Слёзы. Сначала одна. Потом вторая. Как будто морская соль в глазах не закончилась, а только изменила вкус. Она развернулась от него, сжавшись в комок, но он схватил её за руку, рывком развернул к себе. — Сними это. — указал он на кольцо. — Нет… — Сними, Эбигейл. Сейчас. — Его голос стал сталью. Без возможности торга. Она прижала ладонь к груди. Уперлась. Он подался вперёд, рывком сжал её руку, грубо, сильно. Так, что она взвизгнула. Его лицо было близко. — Я вытащил тебя из огня. Из воды. Из ада. Ты мне должна. И ты заплатишь. Но не этим кольцом. Сними. — Он убьёт меня… — прошептала она, срываясь. — Он уже пытался. — Сайлус склонился к её уху, дыхание горячее. — Он хотел продать тебя, Эби. И если ты не снимешь кольцо, я сниму его с тебя вместе с пальцем. Слова ударили сильнее, чем ветер. Боль, как от раскалённого железа. Её рука дрожала. Медленно, с усилием, она сняла кольцо. Посмотрела на него. Бриллиант вспыхнул в закатном солнце, отражая последние остатки её прежней жизни. Сайлус молчал. Она выдохнула. Подняла кольцо. И бросила в море. Волна приняла его без следа. Без всплеска. Без сожаления. Сайлус прикрыл глаза и откинулся назад, к небу, как будто с её жестом в его мире что-то стало правильным. — Умница. — прошептал он, обнимая её мокрое тело и притягивая к себе. — Теперь ты снова моя. А девушка… просто заплакала. Тихо, беззвучно, в его плечо. Не из любви. Не из страха. А потому что выбора больше не было. Он не ждал разрешения. Когда её слёзы — солёные, выжженные, тяжёлые — коснулись его кожи, Сайлус притянул её к себе с той же силой, с какой когда-то втягивал её в собственный ад. Его пальцы вонзились в её затылок, в мокрые пряди, он наклонился, и губы сомкнулись — не нежно, не ласково, а так, будто хотел заткнуть этим поцелуем весь её страх, все её воспоминания, всё, что у неё осталось. Это был не поцелуй влюблённого. Это был укус, ярость, крик — тихий, вырванный из глубины лет боли. Он не гладил её губы, он врывался в них. И она отвечала — не из желания, а потому что у неё не осталось слов. У неё остались только его руки, крепкие, обжигающие, и их рты, что сталкивались, как волны в шторме. Его язык ворвался внутрь, и в этом было больше насилия, чем нежности. Он целовал так, как будто хотел выжечь её изнутри, оставить свой след, стереть память о чужих мужчинах, которых никогда не было, но которых он придумал, чтобы ненавидеть. И она позволяла. Потому что было поздно. Потому что она устала. Потому что в этой боли было единственное, что напоминало ей: она жива. Он прижал её к борту лодки, мокрое полотенце упало на деревянные доски. Пальцы скользнули под платье — не торопливо, а резко, уверенно, будто это было его право, его территория. Он касался её кожи так, будто искал там шрамы, напоминания о том, что когда-то её не уберёг. И нашёл. На рёбрах — тонкая линия. На бедре — выбитый синяк. Он прижал к ним губы, обжигая, выжигая. Она дрожала, не от страсти — от стыда. От памяти. От того, как легко она позволяла себя разрушать. — Зачем ты это делаешь… — прошептала она, всхлипывая, когда его пальцы сжали её между ног сквозь мокрую ткань, и её спина выгнулась от противоречия между отвращением и желанием быть хотя бы кому-то нужной. Он поднял голову, их глаза встретились. В его взгляде — не похоть. Не нежность. Только пустота и злость. — Потому что ты выбрала ад. А я — его архитектор. — он склонился к её уху. — И если тебе нужна свобода, ты выкупишь её своей болью. Она не сопротивлялась. Просто закрыла глаза и дала ему забрать всё, что осталось. Потому что когда-то он уже забрал у неё прошлое. А сейчас — просто пришёл за остальным. Он не остановился. Сайлус никогда не умел останавливаться там, где заканчивалась грань между телом и разумом. Он не искал удовольствия — он искал признания. Того, что она всё ещё принадлежит ему. Что ни кольцо, ни деньги, ни другие мужчины не смогли стереть из неё его отпечаток. И он чувствовал — под дрожащей кожей, под натянутыми нервами, под этой влажной, холодной одеждой — она всё ещё та же. Та, что тогда слабо шептала его имя, когда мир рушился. Её ноги ослабели, руки вцепились в его плечи — не от страсти, а чтобы не упасть. Он снял с неё платье, небрежно, как шкуру, не спрашивая. Оно упало на палубу, тяжёлое от морской воды и греха. Она осталась в тонком нижнем белье, прозрачном, будто нарочно созданном, чтобы быть сорванным. Его пальцы провели по ключице, по шее, оставляя красные следы, как если бы хотел выцарапать из неё чужие прикосновения.Он опустился перед ней на колени. На палубу. Как палач перед жертвой. Как священник перед алтарём. — Ты знаешь, — прошептал он, проводя языком по внутренней стороне её бедра, оставляя за собой дрожащую дорожку, — что мне не нужна твоя любовь. Мне нужна правда. Кто ты теперь, Эби? — Я… — она задыхалась, губы тряслись, слова не шли. Она не могла ответить. — Сломанная? — Он прижался губами к тонкой ткани между её ног, а затем посмотрел вверх, в глаза, вытирая с её кожи соль и стыд. — Или всё ещё моя? Она молчала. Только стиснула пальцы в его волосах, не от желания, а от отчаяния. Он знал, что она не простила. Не могла простить. Но тело не лгало. Оно дрожало, оно отзывалось, оно запоминало, кем она была — с ним. Раньше. До боли. До эскорта. До крови. Он снял с неё последние слои. Его движения были не быстрыми, но точными. Как хирург, вырезающий гной из старого шрама. Он вошёл в неё резко, не спрашивая, не предупреждая — так, будто вернулся домой. А она издала звук — не стона, а крика. Он впился губами в её шею, крепко, болезненно. Чтобы напомнить — это не про удовольствие. Это про собственность. И они двигались в тишине. В этом заброшенном куске океана, где остались только они, их тяжёлое дыхание и отпечатки прошлого, которые не смыть даже солёной водой. Она смотрела на него с болью, но не отстранялась. Потому что тело предавало. Потому что душа больше не сопротивлялась. Он двигался грубо, рвано, будто хотел выдрать из неё что-то большее, чем плоть. Возможно, надежду. Возможно, вину. Когда она закричала, он не прикрыл ей рот. Он хотел слышать. Хотел знать, что она всё ещё может кричать. Что она не мертва. Не совсем. И в этот момент, когда её тело выгнулось под ним, когда слёзы смешались с потом и морем, он прошептал ей на ухо: — Теперь ты снова моя. По-настоящему. И она не спорила. Потому что спорить было некому.