Глава 2: Верёвка вокруг шеи

*** ***

      Драко проснулся резко. Без крика, без дрожи, просто вырвался из сна, как из ловушки. Сел, тяжело дыша, будто вынырнул из толщи воды. В комнате ещё было темно. Но тьма не пугала, она была его привычной оболочкой. Он знал, что прячется в ней.       Опустив ноги на пол, он шумно втянул воздух — дерево было ледяным. Окно… Чёрт. Он забыл закрыть окно, и холодная осень пробралась внутрь. Оседала в костях, лезла под кожу. Вчера он был слишком вымотан, чтобы заботиться о таких мелочах.       Рука скользнула по голове, по короткой щетине. Привычное движение. Привычная текстура. Удобно и функционально. Так должен выглядеть инквизитор. Каждый из них — одинаковый силуэт в чёрном.       Но их хоть и почитали, но сторонились.       Инквизиторы были символом порядка и напоминанием о страхе. Быть им — почетно, и Драко уже в три года знал, что станет инквизитором. Они несли закон, но за ними приходила смерть. Люди склоняли головы, когда те проходили по улицам, но в голосе всегда звучало напряжение. Благодарность — лишь маска на тревоге.       Мальчиков отбирали ещё в детстве. В шесть, особо смышленых в пять лет. Чем раньше, тем лучше. Забирали из семей, почти всех без права выбора, без оглядки. Помещали в казармы, где из них лепили идеального инквизитора. Учёба и дисциплина. Боль — часть воспитания.       Из них делали тех, кто не задаёт лишних вопросов. Кто живёт по уставу и умирает по приказу.       Девочек не брали. Слишком нестабильные, говорили. Слишком связаны с эмоциями. С кровью. С магией. Чаще всего, именно они потом становились ведьмами. Их не дрессировали. Их сжигали.       Свою первую ведьму Драко выследил в шестнадцать. Ещё подросток по возрасту, но уже с каменным лицом, заточенным взглядом и пальцем, не дрожащим на спуске. Его учили не чувствовать. Не думать. Только действовать.       Это было… легко. Слишком легко.       Она пыталась скрыться в старом приходе, переоделась в обычную одежду, пряталась, словно крыса. Но допустила ошибку. Ступила на святую землю. Случайно. Потому что была невнимательна.       Колья у калитки были сдвинуты в сторону. Почти незаметно. Она прошла, не глядя. Ступила туда, куда нельзя. На освящённую землю. И всё пошло по цепочке.       Они никогда не могут. Ни одна.       Сначала подгибаются ноги. Потом, будто сам воздух становится вязким, и каждый вдох, словно пропущен через кислоту. Кожа идет пузырями, глаза заливаются багровым, как у утопленника.       Она упала. Дёрнулась. Захрипела.       Тогда он стоял тогда у входа в церковь, облокотившись плечом о дверной проём, и просто ждал, пока она начнёт корчиться. Пока правда вылезет наружу, как гной из раны. Он не чувствовал ни жалости, ни восторга. Просто выполнение задачи. Галочка в отчёте. Записал дату, имя, приметы.       Первый огонь. Первый запах горелой кожи. Первый сон, который потом снился неделями, месяцами. Тогда он ещё просыпался в поту, сейчас уже нет. Сейчас тишина. Ни крика, ни вспышки. Только работа. Он выполнял задание, словно шёл по списку покупок. Район зачищен. Цель устранена. Отклонений нет. Доклад отправлен.       Поначалу Драко записывал всё подробно: имя, дату, обстановку. Старался запомнить лица, будто это имело значение. Потом перестал. Пункты слились в одну длинную, пыльную колонку отчётов. Дата, подтверждение, уровень риска. Завершено. Завершено.       Он больше не смотрел им в глаза. У ведьм они всегда были другими. Слишком открытыми, слишком глубокими, как у тех, кто всё понял заранее.       Пятая снилась. И Драко не сразу понял, что это сон. Всё было слишком реально: скрип ступеней, вонь горелой древесины, слабый кашель где-то под потолком. Она была молода. Слишком. Волосы слиплись от крови, пальцы в ожогах, взгляд ослеплённый, но всё ещё живой. Он знал, что она не выживет. И всё же выстрелил. Чтобы не тянулось. Чтобы не смотреть.       Пожалел её.       После тринадцатой Малфой перестал считать. До этого он ещё пытался: ставил зарубки на паладине, помечал их, изредка возвращался к именам. Он носил с собой клочок пергамента, сжёванный, пропитанный потом. Не потому, что так требовали. Потому что надо было знать, сколько. Сколько он уже и сколько ещё сможет.       Но на ней рука дрогнула. Не от страха, от чего-то, что Драко сам не смог объяснить. Очередная цель. Очередной дом, где пахло дешёвым хлебом и травами, которые хранили в стеклянных банках. Женщина лет сорока. Ни палочки, ни амулетов, только глаза — большие, голубые, такие светлые. Не моргала, не пыталась убежать. Просто стояла, послушно приняв свою судьбу.       Драко зажёг пламя. И ушёл, не дождавшись конца.       После этого не было больше зарубок, и пергамент он выбросил. Цифры потеряли всякий смысл. Все слились в ту самую пустоту. Теперь он просто исполнял. Приходил. Проверял. Уничтожал.       Выходные всегда были мучительными. Не из-за скуки, с ней Драко давно научился жить, как с фоновым шумом в ушах, а из-за давящей тишины. Из-за того, что никто не звал, не приказывал, не целился в спину. День без цели, как пустой дом после пожара: вроде стены есть, а внутри только пепел.       У него не было друзей, только коллеги, с которыми не разговаривают больше, чем требуется по уставу. Не было хобби, только чистка оружия, как ежедневный ритуал. Он бы хотел чем-то заняться, но не мог. Драко умел лишь одно — находить ведьм. Вычислять их, чувствовать, как запах гари на коже. Поджигать, зачищать. Его учили, его хвалили, его продвигали.       В обычный день он просыпался до рассвета. В выходной тоже. Смотрел в потолок, слушал, как тикают старые часы на кухне, которые ему достались от предыдущего жильца. Иногда вспоминал запах: теплого хлеба и книги, которыми когда-то пахла гостиная. Но быстро гнал эти мысли прочь.       Эти воспоминания были, как осечки. Резкие, неуместные. Поэтому вставал раньше будильника. Включал воду, чтобы хоть какой-то звук заглушил мысли. Заваривал чай, по привычке, механически, но так и не пил. Он не чувствовал вкуса. Не чувствовал нужды.       Чистил паладин, пока металл не становился зеркалом. Проглаживал форму, как будто от складок зависела его жизнь. Делал всё, чтобы руки были заняты, а голова — пуста.       И ждал.       Ждал, когда день, бесполезный и тихий, закончится. Когда ночь с её голосами и тенями сменится вызовом. Ждал следующего приказа, следующей цели, следующего шороха в лесу, треска в рации, сигнала в ухе.       Чтобы снова стать точным. Неуязвимым. Единственно правильным. Чтобы снова быть охотником.

***

      День прошёл медленно, вязко, как густой сироп, что был до мерзости сладкий. Драко убрался в квартире, которая и так была почти стерильна. Переложил вещи на полке, поправил складки на покрывале, вытер уже чистую раковину. Всё, чтобы не думать. Чтобы не слышать собственное дыхание в замкнутом пространстве.       Ближе к вечеру, устав от четырех стен и самого себя, он решил прогуляться. Улицы Лондона были сырыми и тёмными, фонари размывались в лужах. Люди проходили мимо быстро, не глядя на него. Ему это нравилось, эта обезличенность. Было в ней что-то успокаивающее.       Драко шёл долго, без цели, пока не остановился у неприметного бара в переулке. Название давно стёрлось, немного покосившаяся вбок неоновая вывеска мигала, будто сомневалась, стоит ли ей гореть. И Драко вошёл.       Внутри пахло алкоголем, дешёвыми сигаретами и жареными орешками. Пол был липким, а музыка — старая, глухая, как из подвала. Люди разговаривали вполголоса, изредка громкий смех прорезал воздух, заставляя присутствующих обратить своё внимание.       Драко сразу почувствовал взгляды. Не прямые, не в упор. Они скользили по нему, изучающие, заинтересованно. Коротко стриженные волосы, мозоли на ладонях, ровная осанка, тяжёлый взгляд — всё это выдавало в нём инквизитора. Или ему так казалось.       Он сел к стойке, не снимая плаща.       — Двойной виски, со льдом, — бросил бармену, и тот только кивнул.       Без слов, без вопросов. Хорошее место.       Драко облокотился на стойку, отпил, чувствуя, как жидкость растекается теплом в груди. И тогда увидел её.       Грейнджер.       Она сидела за столиком у окна, одна. Волосы были распущены, небрежно. На ней была непривычная одежда — кожаная куртка, тёмные джинсы, затасканные ботинки. Казалось, она обычная девушка, отдыхающая после долгого дня, но он знал. Знал, кто она есть на самом деле.       И тогда её глаза нашли его. Узнала. Улыбнулась. Медленно, с тем самым выражением. Почти насмешливым, почти вызывающим. Поднялась и направилась к нему, легко, уверенно, словно бар принадлежал ей.       — Малфой, — сказала она, усаживаясь рядом, не спрашивая его дозволения. — Кто бы мог подумать, что ты тоже человек. И даже умеешь пить.       Он не ответил. Только отпил виски, не сводя с неё глаз.       — Расслабься, — усмехнулась она. — Я здесь, чтобы отдохнуть. А ты, судя по лицу, тоже. У нас с тобой… почти перемирие.       — Ты не должна быть здесь, — тихо бросил он.       — А ты? — её взгляд скользнул по его лицу, по широким плечам, по напряженным пальцам на стакане. — Ты должен быть дома, с отчётами. Или зачищать очередную деревню. Но вот, сидишь тут. И выглядишь почти… нормальным.       Его пальцы сжали стакан крепче.       — Осторожнее, Грейнджер. Мы не на нейтральной территории.       Она негромко рассмеялась. Смех её прозвучал неожиданно легко, словно в груди не горел костёр из проклятий, а во рту не прятались острые, колдовские заклинания. И этот звук, какой-то живой и тёплый, пробрался под кожу, засел между рёбер. Стало неуютно. Как будто что-то внутри треснуло.       — А вдруг это и есть нейтралитет, Малфой? Пара глотков виски, пара слов. Без огня. Без прицела.       У Драко не было слов. Он не знал, что ответить. Потому что что-то в нём, глубоко под натянутой кожей дисциплины и одиночества, что-то медленно начинало ломаться. С треском. Как лёд под ногами весной, тонкий и хрупкий.       Он ощущал этот треск физически: будто бы между рёбер что-то просунули. Воздух стал плотнее, гуще, пахнущий не только дешёвым виски, но и её кожей, чем-то тёплым и знакомым. Запах, который нельзя было классифицировать как угрозу. И это бесило.       Гермиона наклонилась вперёд, опёрлась локтем о стойку, будто бы невзначай, будто бы просто искала удобства. Её пальцы сжали край стеклянного стакана, и тусклый свет лампы за барной стойкой отразился в золотистом блике на её щеке. Она смотрела на него сбоку из-под длинных ресниц. Карие глаза были живыми, осторожными, как у зверя, знающего, что всё может пойти не так в любой момент, но при этом мягкими, словно внутри у неё всё-таки была ещё вера. В то, что не всё обречено.       Сердце сбилось с ритма. Кровь прилила к вискам, и шум заглушил гул барной болтовни. Вдруг показалось, что бар стал слишком тесным, как будто стены медленно сдвигаются. Драко почувствовал, как потянулись нервы. Тонкими струнами, натянутыми до предела. И вместе с этим вспышка ненависти. Резкая, жгущая.       Ненависть к тому, как его тело отзывалось на её близость.       — Молчание — тоже ответ, — говорит она наконец. — Но не думай, что оно делает тебя неприступным. Я видела, как ты смотришь. Видела и раньше. Там, на зачистках.       Пауза повисла между ними, натянутая, как струна. Она взяла со стойки его стакан, обвела пальцем по краю, сделала крошечный глоток, и сразу же скривилась. Виски обжёг губы, язык, горло. Слишком крепко.       — Мы все думали, что ты — машина. Чёткая команда: цель устранить. А ты, оказывается, умеешь сидеть в баре, а не только стрелять.       Гермиона склонила голову чуть вбок, волосы мягко соскользнули с плеча, и Драко почувствовал, как глухо ударило под рёбрами. Она изучала его, как редкую книгу.       — Что, Малфой? — её голос стал ниже, почти интимным. — Стало труднее убивать? Или просто никто не сказал, что будет так… тихо после?       Тишина между ними становится плотной. Не гнетущей, а скорее, насыщенной. Как будто в ней есть место для чего-то, что не вписывается в протокол.       Она смотрит на него спокойно, выжидающе. Так, как смотрят не в лицо, а вглубь. И выдох. Лёгкий, с насмешкой, с уколом.       — Всё-таки ты красивый, — бросила она напоследок, с той легкостью, с какой пускают камешек по глади воды.       И откинулась назад, забираясь на высокий стул, скрестив ноги, словно давала себе пространство наблюдать — зацепит ли. Её голос звучал как будто между делом, но в речи скользила уверенность. Словно она знала, куда нужно ткнуть, чтобы пошатнуть.       Драко не шевельнулся. Молча отобрал у неё свой стакан, почти вцепившись. Костяшки побелели. Тонкие губы сжались в прямую линию, ни тени улыбки. Он всё ещё смотрел вниз, в мутную янтарную глубину виски, где отражался тусклый свет лампы.       Её дыхание было едва слышно, но он ловил его, ощущал каждую секунду этого близкого, опасного покоя. Наконец он поднял взгляд. Медленно. И в этих серых, холодных глазах не было ни смущения, ни злобы.       И, конечно, недоверие.       — Тебе не удастся, — сказал он негромко, но каждое слово резало воздух. — Я знаю ваши методы. Вы тянете за ниточки — слова, эмоции, воспоминания. Воздействуете на разум, пытаясь найти… желание. Всё, что делает человека слабым. Всё, что делает его живым. Вы ищите трещины, чтобы расширить их.       Гермиона не отвела взгляда. Она не смеялась. Не перебивала. Только смотрела, чуть склонив голову.       Драко выдохнул, взял стакан и провернул его в пальцах. Взгляд зацепился за след её помады на краю.       — Я не поведусь. Ты можешь сидеть здесь, улыбаться, делать вид, что всё это просто случайная встреча. Но я помню, кто ты. Что ты.       Его губы едва заметно дрогнули в ухмылке.       — Я здесь без формы, но память и навыки никуда не делись.       Он отвернулся, словно хотел вычеркнуть этот разговор ещё до его завершения.       Во взгляде карих глаз вспыхнуло нечто игривое, и Гермиона придвинулась ближе.       — Ты так уверен в своей стойкости, Малфой? — произнесла она мягко, почти ласково, но с таким нажимом, что слова будто вонзались под кожу. — Думаешь, если держишь спину прямо и не смотришь в глаза, значит, не дрожишь внутри?       Она медленно взяла свой стакан, сделала маленький глоток и опустила его обратно на стойку.       — У тебя на лице всё написано. Ты ждёшь подвоха в каждом слове, в каждом взгляде. Думаешь, если заранее приготовишься к удару, он будет не таким сильным.       И приблизилась настолько, что он почувствовал тепло её дыхания.       — Но правда в том, Драко, что ты боишься не меня. Ты боишься себя. Того, что где-то глубоко ты всё ещё хочешь услышать, что ты ошибся. Что ты выбрал не ту сторону. Что сожжённые тобой — не чудовища. А просто… люди.       — Тебе не понять, о чём я думаю, — его голос прозвучал сухо и едва слышно.       Драко сжал челюсть. Скулы заныли.       Гермиона слегка склонила голову, её губы, мягкие, полные, без лишней краски, чуть разомкнулись, и она облизнула их медленно, не торопясь. На лице появилась едва заметная улыбка.       — Нет, Драко, не понять. Потому что ты молчишь. Прячешься за уставами, приказами и за этим лицом, которое ты надеваешь, как броню. Только она трескается, знаешь? Уже трещит, и ты не можешь скрыть этого, Драко.       Её голос был ровным, почти ласковым, но в нём было что-то острое, что резало глубже любого крика. Гермиона провела кончиком пальца по ободку его стакана. Медленно, будто чертила круг, магический, замыкающий что-то важное. Внутри этого круга — он. Потом Гермиона остановилась и перевела взгляд на него.              Отвести взгляда от её руки Драко не мог. От этого простого жеста, который вдруг показался ему слишком вызывающим. В баре было шумно, но вокруг них образовалось странное пространство тишины, будто кто-то накрыл их стеклянным колпаком.       — Когда ты в последний раз думал не как солдат? А как человек?       Он напрягся. Плечи застыли в неудобном положении, пальцы сжались на бокале, будто это был не стеклянный сосуд, а спусковой крючок. На секунду в его лице что-то дрогнуло — еле уловимо дернулась мышца под скулой, как рябь на воде.       Его губы были плотно сжаты, чтобы не позволить вырваться ни единому слову. Но теперь молчание было другим. Оно звучало. Пульсировало между ними, как нечто живое. Зачем он вообще говорил с ней? С этой мерзкой тварью… В висках стучало: схватить-доложить-уничтожить.       Гермиона сидела напротив, и в её широко распахнутых глазах не было страха. Только усталое понимание. Она знала, что он может сделать. И все равно не убегала.       — Советую тебе покинуть город прямо сейчас.       — Совет оценён, — прошептала она почти в самое ухо, и Драко почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Но, видишь ли, я никогда не была послушной.       Её губы почти коснулись кожи уха, оставляя после себя лишь призрачное тепло. Пальцы его рефлекторно сжали стакан так, что хрусталь затрещал под давлением. В нос ударил знакомый аромат — лимонная цедра, лаванда и что-то ещё, что он не мог назвать, но что пахло как… как библиотека в дождливый день.       В баре внезапно стало тихо. Даже бутылки за стойкой перестали звенеть. Бармен замер, тряпка в руке. Драко почувствовал, как все взгляды обратились на них, но видел только ведьму, её сжатые кулаки с облупившимся лаком на ногтях, едва заметную дрожь в уголках губ, которую никто, кроме него, не заметил бы.       Гермиона вновь усмехнулась, довольная своей провокацией.       — Если бы ты и правда хотел, чтобы я ушла, ты бы уже позвал патруль. Но ты просто сидишь. Пьёшь, разговариваешь со мной, позволяешь мне быть настолько близко к тебе.       Она склонила голову.       — Так что скажи честно, Драко… ты пришёл в бар, чтобы забыться или чтобы меня найти?       — Конечно, — процедил он, голосом, в котором скрипела ледяная злость. — Жаль только, паладин не взял. Избавился бы от тебя сразу.       Он резко дернулся вперёд, импульсивно, как в бою, когда тело реагирует раньше мысли. Кончик его носа едва задел её. Случайно, почти. Почти. Гермиона не шелохнулась, наоборот, улыбка на её губах расползлась медленно, будто она только этого и ждала. Как будто знала, что её чары подействуют и на него.       И в этот момент оно пришло, как горячая волна, как густой дым. Мерзкое и необъяснимое. Желание. Не то рациональное, что можно отбросить усилием воли. Нет. Это было грязное, животное, неудобное. Оно заползло под кожу, пульсировало внизу, сжимало горло.       Драко отпрянул. Быстро, с резкостью, как от огня. Зажмурился, на долю секунды, чтобы заглушить ощущения, забыть её взгляд, её улыбку. Но было поздно. Её взгляд уже вцепился в него. Она уже видела.       Его пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль должна была вернуть ясность. Но вместо этого кровь стучала в висках, горячая, громкая, невыносимая.       Он ненавидел её.       Он хотел её.       Но хуже всего было то, что Гермиона это уже знала, и теперь смотрела на него снизу вверх, из-под своих чертовых длинных ресниц.       — Вот видишь, — её шёпот обжёг его, как огненный вихрь. — Ты не такой холодный, как хочешь казаться.       Драко резко вздохнул, сдавленно, будто лёгкие отказывались слушаться. Плечи вздымалась, рёбра ныли от напряжения. Он пытался выдохом вышвырнуть всё это: её голос, её запах, этот чертов пульс, стучащий у него в висках.       — Заткнись, — вырвалось грубо, с хрипотцой, почти срываясь на сдавленный рык.       Он схватил её за запястье, сильно, слишком сильно, и потянул ближе. Буквально рванул её к себе. Границы между ними рухнули. Гермиона не отпрянула. Лишь замерла. Горячее дыхание коснулось его щеки, скользнуло по губам, как вызов. Он чувствовал, как её пульс стучит под пальцами. Ровно, без страха. В отличие от его — бешеного, срывающегося, как у загнанного зверя.       — Боишься? — она прошептала прямо в губы, и в её голосе был только вызов.       — Думаешь, ты ведёшь эту игру? — его голос прозвучал низко, едва слишно сквозь стиснутые зубы. — Но ты проиграла, ещё даже не начав.       Гермиона смотрела в упор, не мигая. Глаза её потемнели, в их глубине что-то вспыхнуло, словно искра. Драко отчаянно хотел верить, что это страх, но знал правду — она смотрела на него, как хищник на зазевавшуюся добычу, с холодным любопытством.       — Я знаю, как ведьмы действуют.       Он резко отпустил. Будто обжёгся. Резко шагнул назад, спина наткнулась на барную стойку. Кожу на ладонях жгло. Каждая мозоль, каждый шрам на этих руках, заработанных годами тренировок, вдруг ожили, пульсируя в такт бешеному сердцебиению.       Сердце. Оно колотилось где-то между горлом и грудью, с каждой пульсацией напоминая: слабак, поддался. Язык прилип к нёбу, во рту стоял металлический привкус крови, адреналина, лжи. Драко ненавидел этот коктейль из чувств, бурлящий в нем. Желание, острое как лезвие. Злость, липкая как смола. И презрение. К ней — за эту игру, к себе — за то, что клюнул на наживку. Потому что оно исходило не просто к женщине, а к ведьме. К врагу. К той, кого он должен бы был уничтожить, как сотни до неё.       — Я знаю ваши приёмы, — слова давили на грудную клетку, выходя с трудом. — Обольщение. Яд. Слова, которыми разрывают броню. Ты хочешь, чтобы я дрогнул. И знаешь что?       Он делает глубокий вдох. Выпрямляется. Военная выправка возвращается, как доспехи. Глаза становятся холодными и пустыми, такими, какие и должны быть у хорошего солдата.       Чёрт возьми, получилось.       Чуть отдаляясь, Драко выпрямляется, как будто каждый чертов сантиметр между ними был спасением. Но дыхание уже сбилось, руки дрожали, и во рту стоял вкус железа, злости, желания и чего-то, что нельзя было назвать. Ладони горели, хотя он не должен чувствовать ничего. Годы тренировок, годы дисциплины, и все равно пальцы предательски дрожат.       Гермиона сделала шаг вперед, и пространство между ними совсем исчезло. Её бедра округлые, теплые даже через слои ткани, мягко уперлись в его. Драко почувствовал это каждой клеткой своего тела, как ток, пробежавший от пяток до затылка.       Между ними было меньше пары сантиметров. Она ощущала, как сбивается его дыхание. Он чувствовал, как её сердце бьётся напротив его. Всё казалось неправильно, всё шло против правил, против клятв. Но она была здесь, живая, тёплая. Она не защищалась. Она стояла перед ним — ведьма, враг, женщина. И он хотел её.       Малфой едва не зашипел.       — Не подходи, — тихо, сухо, умоляюще.       Но они оба знали, что уже слишком поздно.       Её пальцы медленно скользнули по мужским бедрам и поднялись, едва касаясь его груди, и остановились в сантиметре от ворота рубашки. Драко почувствовал, как по спине пробежали мурашки, тело реагировало раньше сознания, предательски ожидая следующего её прикосновения.       Гермиона всё же коснулась его кожи. Медленно, осторожно, будто проверяя границы дозволенного. Пальцы её горячие. Они скользнули вдоль линии ворота, обвели старый шрам на ключице. Драко вздрогнул. Слишком личное. Он должен был остановить это, но не мог. Он сидел, как в капкане, и даже не знал, хочет ли вырываться.       и Малфой закрыл глаза. Это стало его главной ошибкой. Всё стало только ярче. Запах её волос. Что-то свежее, травяное. Близость её тела. Хрупкого, но опасного, как оголённая проволока. Сердце билось в груди слишком громко. Гулко. Как в бою. Как на охоте, но жертва здесь он.       — Прекрати, — хрипло выдохнул он, голос сорвался. — Я не… не хочу этого.       — А тело хочет, — спокойно заметила она, и пальцы легли ему на грудь. Прямо на сердце.       И он знал, она чувствует, как оно бьётся, как будто хочет вырваться наружу. Он смотрел на неё, как на разлом, что рушит всё. Внутри уже трещало. Драко должен был остановиться. Он стиснул челюсть, и зубы заскрипели, будто это могло заглушить то, что разливалось по телу — не только вожделение, а нечто гораздо хуже. Нежность. Желание прикоснуться.       — Я предупреждал тебя, — выдавил он, голос стал ниже, в нём прозвучала хрипотца. — Уйди. Пока я не…       Он не договорил. Горло сжалось, как от натянутого поводка.       — Глупый-глупый инквизитор… — прошептала Гермиона, наклоняясь ещё ближе.       Её дыхание, горячее и сладкое, коснулось его кожи под ухом, и тело Драко вздрогнул.              — Знаешь, что тебя так злит? — её голос был обманчиво ласковым. — То, что ты сам не понимаешь, кто ты такой. Ты всю жизнь прятался за чужими словами. За приказами. За формой. А паладины… паладины откликаются только в руках избранных. А их не выбирают случайно.       Её слова врезались в него сильнее, чем любая магия. Драко даже не сразу понял, что затаил дыхание. Её пальцы были лёгкими, почти невесомыми, но от их прикосновения по его коже пробежали искры. Как будто она прикоснулась к чему-то внутри него, что он давно считал мёртвым.       Тело не слушалось. Ни один мускул не дрогнул, дыхание сбилось. Лишь пальцы судорожно сжались на краю стойки, словно за последнюю грань. Виски внутри разливался огнём, но всё вокруг стало звеняще-тихим, как перед выстрелом. Как перед признанием.       А внутри него бушевал ураган.       — Не смей, — глухо сказал он. Голос сел, сорвался, стал чужим. — Не смей говорить, будто ты понимаешь. Будто ты знаешь меня. Ты — ведьма, дьявольское отродье.       Драко замолчал. Потому что сам не знал, чем он стал. Потому что слова, которые он повторял себе годами — инквизитор, долг, месть — вдруг звучали хрупко. Фальшиво. Как пепел во рту.       В своих пальцах он сжал её запястье. Не резко, не в жесте власти, а скорее, в отчаянной попытке удержать. Остановить её приближение. Или, может, себя. Её кожа была тёплой, нежной. И это пугало больше всего. Он смотрел на неё, как человек, впервые осознавший, что стоял на грани, точнее уже шагнул. В её глазах не было страха. Ни капли. Только… знание. Тишина. Принятие. Словно она уже видела, как он падёт.       — Почему ты просто не убегаешь? Почему не прячешься, как все остальные?       — Потому что я знаю, кто ты на самом деле, — произнесла Гермиона тихо, без нажима, но с той самой уверенностью, которая выворачивала Драко изнутри.       Словно скальпель, её голос рассекал внутреннюю броню, которую он так тщательно выстраивал годами. От этих слов у Драко всё внутри перекосило. Как будто кто-то распахнул дверь в комнату, которую он держал запертой на сто замков.       Он сжал свои пальцы сильнее, но не с целью причинить боль. Скорее, чтобы не дрожать. Чтобы не отпустить. Потому что в этот миг она стала опаснее любого заклинания. Не ведьма, а палач. Но не его. Его лжи. Его прошлого. Его иллюзий.       И в эту секунду она казалась ему опаснее любого дуэлянта. Потому что смотрела в него, как в книгу, которую уже дочитали, но не закрыли.       — Ты ошибаешься, — выдохнул он, глядя ей в глаза, как в бездну. — Ты не знаешь. Ты не можешь знать. Все твои слова ложь.       Но Гермиона не отступила. Только склонила голову чуть набок, словно размышляя, насколько глубоко его трещины уже пошли под броней.       — Милый Малфой… твоя мать…       — Заткнись, — рвано, хрипло, слишком громко.       Несколько голов повернулись в их сторону, Драко заметил это краем глаза и мгновенно пожалел, что позволил эмоциям взять над собой верх. Его рука дрогнула. Взгляд стал опасно острым.       — Заткнись, иначе… я сожгу тебя. Прямо здесь. Без суда. Без объяснений. Не смей упоминать её.       Голос сорвался, стал чужим, металлическим, будто он повторял фразу из приговора. Но дыхание выдавало дрожь. Не злость, не страх, а ужас, рвущийся из-под ярости. Желваки заиграли на скулах. Сердце забилось с болью, будто выбивая путь наружу. В груди вспыхнул пожар. Не от виски, не от слов, а от того, что она коснулась той темы, которую никому и никогда нельзя было поднимать. Даже ему.       А она только усмехнулась. Тихо, почти с сожалением.       — Глупый инквизитор, — сказала Гермиона, и в этом слове не было ни злорадства, ни высокомерия. — Поройся в тайной секции архива. Найдёшь больше, чем ты хочешь. И больше, чем сможешь унести.       Она плавно высвободила своё запястье из его пальцев, и он позволил. Потому что уже не мог удерживать. Сил не осталось. Только пустота под рёбрами. Допила свой напиток, не морщась. Бросила на стол несколько купюр, и звук их падения показался почти церемониальным.       А потом эта улыбка. Спокойная, ровная, с какой-то страшной ясностью. Не победная, скорее прощальная. И ведьма ушла. Лёгкая походка. Чужая спина.       Драко сидел, не двигаясь. Виски в его стакане остался нетронутым. Он остался сидеть. Один. С бешено стучащим сердцем. И с ощущением, что его жизнь только что треснула пополам.       Её слова застряли в голове, как клинок, вонзённый медленно и с наслаждением. Он знал, что нельзя было давать волю эмоциям, особенно в таких местах, особенно при встрече с ней. Но имя, это имя… оно ударило поддых. Потому что Гермиона знала. Слишком много знала. И не побоялась использовать.       Поройся в тайной секции архива…       Он поднял взгляд. Бар вернулся к жизни, кто-то смеялся, кто-то играл в автомате, кто-то угощал девушку коктейлем. А он будто остался в другом времени. В моменте, который продолжал гореть, как старый ожог под кожей.       Она ушла, но её присутствие все еще было ощутимым. Оставила след — запах духов, послевкусие слов, жар прикосновения.       Архив…       Если там правда было что-то, связанное с матерью… Он не мог проигнорировать. Не имел права.       Он встал, бросив на стойку купюры, даже не глядя. В нем пылала дрожащая, ядовитая смесь — ярость, страх, и подозрение. И всё это из-за неё.