Эпилог

***

      Спустя год мучения улеглись, словно отступившая буря, оставив лишь слабый след на душе. Власть стала для него одновременно лекарством и цепями. Она пьянящая и всепоглощающая, она занимала всё его внимание, позволяя раствориться в бесконечной работе. Суд, пламя, вновь суд — этот нескончаемый круг изъедал остатки чувств, но давал ему возможность жить дальше, забывая о том, что когда-то произошло.       Драко казалось, что впервые за долгие годы он смог вздохнуть.       Но однажды его покой нарушил конверт, появившийся на дубовом столе. Письмо было запечатано странной сургучной печатью и подписано именем, которое он не мог вспомнить. Слова, выведенные на пожелтевшем пергаменте, вернули его туда, где многовековая пыль всё ещё лежала — в заброшенные архивы министерства, что хранили забытые истории.       Власть позволяла ему исчезать, пропадать где угодно и сколько угодно, и не отвечать на вопросы, которые так и не звучали вслух. Почти. Иногда в дверях появлялся Реддл, словно проверяя, тот ли ещё Драко Малфой перед ним.       — Перекладываете бумагу, Префект? — спрашивал он, едва заметно улыбаясь.       И Драко кивал.       Содержание письма потрясло его до глубины: Реддл не тот, кем кажется.       К посланию была вложена черно-белая фотография. На ней был мужчина, точь-в-точь копия главного инквизитора: сочетание жёсткости взгляда и холодной улыбки. Рядом с ним — женщина, до жути похожая на Гермиону, но это была не она. Драко знал. Отсутствие родинки на щеке и прямые волосы выдавали подделку, или, скорее, она могла быть её родственницей. Возможно, сестра?       Но Том Реддл не постарел ни на день: ни одной морщинки не появилось на лице, ни одного седого волоса не взяло время.       Малфой вгрызся в эту загадку, словно от её разгадки зависела его жизнь.       На разбор архивов ушли годы. Он утонул в пыльных корешках и выцветших ярлыках, в каталогах с оборванными страницами. Среди сотен бессмысленных папок и пустых досье он нащупал несколько тонких ниточек, за которые можно было зацепиться.       Фотографии разного времени, а лицо на них мелькало одно и то же. Том Реддл с его неизменным наклоном головы, та самая морщинка у переносицы, которая не углублялась. Бумага старела, серебро из эмульсии темнело, а он — нет. На полях двух карточек значились даты, разделённые тридцатью тремя годами.       Ему удалось добраться до книг учёта. В них всплывали регулярные платежи на «лаборатории консервации» и незнакомый фонд «Непрерывности». Суммы проходили через фиктивные благотворительные общества, за которыми числились пустые адреса и несуществующие люди. Раз в девять лет появлялась одна и та же строка «Особые закупки: реагенты, сосуды», сопровождаемая одинаковой визой «К. Р.».       Те же инициалы значились и внизу его собственного досье.       Примерно тогда Драко заметил, что и сам не меняется.       Не сразу. Сначала были вежливые реплики клерков:       — В чём секрет вашей молодости, Префект, совсем не меняетесь!       Потом — зеркала, от которых он привык отводить глаза. Одно утро, другое, третье: кожа под глазами не темнела, складка у переносицы не углублялась, волосы оставались того же цвета. Рубашечные воротники сидели так же, петли на ремне застегивались те же отверстия. На пропуске в министерство была его фотография десятилетней давности, и новая, сделанная вчера, две одинаковые тени одного лица. Даже цирюльник, щёлкая ножницами, однажды пробормотал:       — Вот бы всем так везло на наследственность», — и осёкся под его взглядом.       Он начал проверять время на себе. Отметил мелком линию роста на дверном косяке, через год приложился снова: та же линия. Отпечатки его пальцев один в один с теми, что когда-то оставлял в деле. Драко сверил: они совпали до мельчайшей зазубрины.       Драко Малфой не старел.       В сорок лет он должен был уже чувствовать усталость, но его сердце билось ровно и уверенно, словно в двадцать. Он всё так же мог часами бродить по лесным тропам, не сбивая дыхания. Мышцы оставались упругими, суставы — гибкими, а сознание — ясным, не омраченным тяжестью прожитых лет.       Впервые за многие годы он задумался: в чём же цена этого застоя? Возможно, бессмертие — не дар, а проклятие. И теперь, когда дни сплелись в бесконечную нить без старения и забвения, он начал искать путь, как распутать этот клубок и вернуть себе не только время, но и свободу.