Глава 8: Идеальный костёр

*** ***

      Драко свернул зонт. Дождь, наконец-то, закончился, оставив в воздухе запах сырости и мокрой травы. Площадь очищали в спешке: вытирали каменные ступени, снимали с деревянных скамеек клеёнки, защищающие их от дождя. Но бревна, аккуратно сложенные у постамента, всё равно успели напитаться влагой, кора потемнела и набухла, и всё же это не помешает. Костёр разгорится, как всегда.       Нужный людям, как зрелище. Нужный системе, как символ.       Он поправил мундир, одёрнув его резко, как привык. Ткань скрипнула на плечах. Ещё новая, чуть жестковатая, будто сопротивлялась телу, не привыкшему к такой форме офицера. Воротник натирал шею, даже казалось душил. Отчищенный до блеска значок на груди качнулся и зазвенел — серебро, холодное и тяжёлое, с выгравированным гербом инквизиторского ордена. Теперь он не просто охотник. Он — префект чистоты совета. Лицо, имя, власть. Он стал тем, кем должен был стать.       Больше не будет ночёвок на сырых склонах. Не будет грязи под ногтями, не будет утреннего холода, забивающегося под форму. Больше не охотник.       Теперь только кабинет, решения, приказы.       И казни.       Люди, что встречались ему по пути к трибуне, теперь смотрели иначе. Быстро опускали глаза, прижимали к груди ладони. Страх и уважение. Драко почти физически ощущал, как вес его взгляда стал тяжелее чей-то жизни. Он стал голосом пламени. Не просто рукой, нажимающей на спуск. Лишь одна его подпись запускала механизм огня, а молчание означало ожидание. Люди учились дышать в такт его шагам.       Сначала он сомневался. Повторял себе, что уйдет. Что всё это — лишь путь к мести, к справедливости. К наказанию тех, кто отнял у него всё: мать, дом, детство. Он помнил, как стоял у разрушенного, где когда‑то трещали поленья, и клялся, что бросит это, когда долг будет оплачен. Найдёт место… где‑нибудь там, где утро пахнет горячим хлебом и, возможно… заведет семью?       Но сейчас…       Сейчас, когда люди расступались перед ним, не осмеливаясь взглянуть в глаза… При его приближении затихали разговоры. Те, кто вчера насмехался над ним, теперь склонялись в уважительном поклоне, а письма с его резолюцией возвращались без правок.       Сомнение стало тише.       А голос громче.       Власть была не просто удобной, она дурманила, как крепкий алкоголь на голодный желудок. С неё теплеет в груди, легчает шаг. И даже пламя теперь подчинялось ему.       На площади уже собирались зеваки, как на долгожданную ярмарку. Кто-то с корзинами, наполненной мокрой соломой и яблоками, кто-то с одеялами. Приходили целыми семьями: матери с младенцами, отцы с усталыми глазами после смены и сыновьями на плечах, шумные подростки, держащие в руках ещё тёплую выпечку.       Они занимали лучшие места — поближе к костру, которого ещё не было, но уже чувствовалось в воздухе. Как предвкушение. Кто-то усаживался на лавки, кто-то прямо на холодный камень площади, подстелив плед. Торговцы сновали между рядами, предлагая горячий сидр в глиняных кружках, медовые лепёшки, пряники в форме языков пламени. На бечёвках болтались игрушки — крошечные куклы в острых шляпах, с пришитыми красно‑жёлтыми полосками ткани. Одна девчонка крутила такую на нитке, заставляя «огоньки» трепетать, и смеялась.       Это была традиция. Очищение.       Дети смеялись, тыкали пальцами в погрузочную телегу. Мужики переговаривались полголоса, но так, чтобы слышали соседи:       — Сколько продержится?       — Десять минут?       — Пятнадцать? Будет кричать?       — Спорим, нет, эта гордая       Вскоре вывели её. Гул толпы превратился в рёв, будто сама мысль о скорой чужой боли пробудила в людях животное ликование. Кто-то запрыгал на месте, вытягивая шею, чтобы разглядеть фигуру, закованную в кандалы, с разодранным до крови плечом и липкими от дождя прядями, прилипшими к вискам. Другие свистели, швыряли всё, что попалось под руку: объедки, комья грязи, гнилые фрукты.       Первый тухлый помидор ударил в плечо, став мокрой кашей. Второй — прямо в лицо. Оранжевая жижа разошлась по щеке, смешалась с кровью, потянулась по подбородку липкой дорожкой. Кто‑то прыснул от смеха, кто‑то зашикал из нетерпения:       — Ну, же, ставьте к столбу!       Ведьма качнулась, но устояла. Не издала ни звука. Только медленно обернулась. И её взгляд нашёл его.       Тот самый: цепкий, карий, как земля после дождя. Он среди сотен лиц, среди знамен, криков, чёрных флагов с белым черепом и змеей, только он.       Тот, кто должен зажечь огонь.       И в этот момент ему показалось, что толпа задержала дыхание, что даже ветер стих. Остались только он, она и бездна между ними. Мир содрогнулся внутри него. Там, где уже не осталось ничего живого. Где всё давно было сожжено, залито приказами и присягами.       Но её прямой взгляд, не осуждающий, словно прошёл сквозь всё. Сквозь новенький мундир, сквозь холодный медальон. Сквозь всю эту выученную стойкость, как через намокшую картонную перегородку, за которой он прятался годами.       Драко дрогнул.       Не отшатнулся, не вскрикнул. Нет, это было мельчайшее движение, почти незаметное. Пальцы, сжимающие свиток приговора, сжались ещё сильнее, и он ощутил, как под скрипящей перчаткой рвется бумага.       Один короткий, слишком резкий вдох. Горло сжалось, в глазах вдруг потемнело и снова прояснилось. На лице мелькнуло — колебание, которое он тут же подавил.       Но это увидела только она.       Толпа визжала, как стая ворон. Кто-то засмеялся громче всех и швырнул яблоко. Оно глухо ударилось о камень и, отпружинив, оставило мокрое, липкое пятно. В небе закружились первые падальщики, наблюдая за казнью с нетерпением.       Но Гермиона смотрела только на него.       И он на неё.       А внутри… внутри что-то снова начало ломаться, словно по только, что зажившему шраму пошла трещина. Вместе с этой глупой болью поднялось какое-то странное ощущение.       — Префект Малфой, вы в порядке?       Голос раздался сбоку.       Драко обернулся, и лицо его в ту же секунду приняло нужное выражение — уверенная полуулыбка, та самая, которую он шлифовал годами перед зеркалом и начальством. Эта улыбка была как броня.       Как ложь.       — Конечно, мистер Реддл, — произнёс он спокойно, даже чуть снисходительно. — Просто… Вы же знаете, я гонялся за ней столько лет. Это чувство… — он сделал паузу, подбирая слово, почти театрально. — Облегчения. Словно вес сняли с плеч.       Реддл кивнул, но глаза его прищурились. Взгляд скользнул по его лицу, зацепился за выбеленную костяшками линию пальцев, за едва намеченную недовольную складку на лбу, которую Драко не успел скрыть. На мгновение этот взгляд стал тяжёлым, как ладонь, прижимающая к земле.       Он не поверил. Или поверил ровно настолько, насколько это было нужно для вида.       — Разумеется, — медленно проговорил Том.       И поднялся на трибуну, оставив за собой шлейф ладанного запаха. А в последний момент, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Сегодня твой день, Префект. Покажи им идеальный костёр.       Её приставили к столбу. Грубая верёвка, пропитанная сыростью, врезалась в запястья, в плечи, оставляя следы. Двое стражей затянули узлы туго, без эмоций, как будто связывали не человека, а мешок с мусором после ярмарки.       На щеке Гермионы всё ещё высыхал помидорный сок, смешанный с кровью. Волосы прилипли к вискам. И всё же она стояла с гордо поднятой головой.       И глаза её. Цепкие, пристальные. Они всё ещё искали его и находили, и Драко чувствовал, как этот взгляд жжёт кожу. Сильнее, чем огонь, который только собирались разжечь.       Драко поднялся на помост. Ветер подхватил край его мантии. Гул толпы стих, как море перед ураганом. Они знали, что сейчас будет главное.       Он развернул пергамент, бумага хрустнула. Слова выведены каллиграфически ровным почерком.       Статья 12. Насаждение врожденной ериси.       Статья 27. Сохранение запретных знаний.       Статья 41. Нарушение закона крови.       Он прочёл первые строки. Громко и чётко. Но голос будто не принадлежал ему, он эхом прокатился по площади. Где‑то в толпе кто‑то одобрительно хмыкнул. Реддл на трибуне не шевельнулся, но его тень, казалось, стала длиннее.       — Имя: Гермиона Джин Грейнджер. — на миг ему показалось, что её имя дрогнуло, как нота, которая была слишком высокой. Драко запнулся.       Её имя встало болезненным комом в горле. Он почувствовал, как потянулась мышца у виска, как пергамент дрогнул в руке.       Как снова её взгляд врезался в него.       — Префект Малфой? — тихо, сзади.       Его помощник, до тошноты вежливый. Кто-то шагнул, скрипнули камни.       Драко медленно выдохнул. Воротник впился в кадык, затянулся, словно петля. Он считал вдохи, чтобы вернуть голос себе: раз-два-три. Ещё несколько абзацев, и всё закончится.       Толпа ждала. Нет, она жаждала. Люди примкнули ближе, привстав на носках. Где‑то за флажками каркнула птица.       Либо она.       Либо он.       Он стоял на помосте. Пергамент дрожал в пальцах, но не от ветра, а от натянутого до звона напряжения. Толпа затаилась. Десятки лица были обращены вверх, к нему, как к алтарю, где пророк скажет последнее слово.       Драко посмотрел на Гермиону. Она всё ещё стояла прямо, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на верёвки.       Не умоляла. Не отвела взгляда.       Его губы дрогнули. Пауза длилась всего миг, но в ней качнулся мир, а потом он заговорил:       — Во имя порядка, во имя закона, во имя Чистоты. Гермиона Джин Грейнджер, являющаяся ведьмой в третьем поколении, приговаривается к очищению. Подлежит немедленному исполнению… через огонь.       Слова разнеслись по площади, словно удар молота о наковальню. Толпа взревела. Кто-то уже потянулся за факелом. Кто-то за детьми, чтобы прижать ближе: смотри, учись, запоминай. Скамьи заскрипели, воздух стих.       А Гермиона… просто закрыла глаза, послушно принимая свою судьбу.       Драко опустил пергамент. Руки его были холодными, будто их только что вынули из снега. Сердце стало слишком тихим. В этом беззвучье он услышал, как хрустит под пальцем сургучная печать.       Пламя взяло своё, сперва нехотя. Сырые дрова сопротивлялись, давали дым, и он стелился по земле и щекотал горло. Огонь лизнул нижние поленья, обвил их рыжими языками, набрал воздух и быстро пошёл выше, так что дрожал воздух и шевелились края знамен. Дети ахнули, кто‑то из женщин перекрестился. Реддл не шелохнулся.       Драко не двигался. Он стоял как надо: прямо, с равнодушным выражением лица, выученным за годы. Он даже не пытался закрыть глаза, когда пламя взмыло к её ногам. Это был ритуал. И он — часть этого ритуала.       Но внутри… Внутри что-то треснуло.       Не в первый раз. Но сейчас громче.       Гермиона закашлялась, почти осела в верёвках, но выпрямилась снова. Голос, сорванный дымом, всё равно нашёл силу, и, напрягшись, она выкрикнула последнее:       — Это не мы вас прокляли. Это вы… выбрали забыть, кем были. Они лгут вам, управляют вами, как стадом!       Он замер.       Голоса вокруг продолжали гудеть, кто-то засмеялся, кто-то выкрикнул проклятие. Но он… Драко не слышал их. Слышал только её. Эти слова. Словно она шептала прямо в ухо, через грохот пламени, через всю эту пеструю, жадную толпу.       И вдруг… он почувствовал чужой взгляд. Обжигающе-ледяной, как лезвие приставленное к шее.       Малфой обернулся. Медленно. Он знал, кто там. Реддл, стоявший в тени балкона. Спокойный. Руки спрятаны за спиной, но глаза… Алые. Он не моргнул. Он знал, что её слова обращены именно к Малфою.       Глаза в глаза.       И между ними огонь, и одно очень тихое предательство себя.

***

      Ночь не пришла, она навалилась на него тяжким грузом.       Драко вошёл в свой кабинет, не зажигая свечи. Щёлкнула дверь, и в груди опустело. Тяжёлая мантия, пахнущая дымом и ладаном, соскользнула с плеч на пол. Запах въелся в ткань и в волосы. Он провёл ладонью по шее, натёртой воротником до болезненных красных полос, и машинально коснулся значка ордена.       Он швырнул значок на стол. Холодный металл звякнул, отражая мрак тёмного потолка.       Это не мы вас прокляли.       Он подошёл к умывальнику и открыл кран. Поток воды ринулся с шумом, брызнув на рукава. Руки вспенили мыло, терли ладони до жжения, пока не проступила кровь. Вода окрасилась в розовый и быстро уносила следы. Он продолжал вымывать, как будто мог стереть сегодняшний день, смыть въевшийся в кожу дым и тот взгляд, что ощущался надоевшая заноза, застрявшая глубоко под кожей.       Он выключил воду. Тишина вернулась, и вместе с ней будто бы треск возник поленьев. Нет, камин не горел. И всё же Драко слышал, как пламя медленно ползёт по сырому хворосту.       Они лгут вам.       Малфой прижался лбом к холодному стеклу. За окнами площадь почти опустела: огонь съел своё и теперь догорал слабым теплом. Где-то ещё звучал хриплый смех и пьяный голос, затягивавший песню у лотка с горячим сидром. На бечёвках висели детские пряники в форме языков пламени, и всё это казалось ему странно далёким, словно сквозь мутную воду. Но в отражении он увидел своё лицо.       Глаза его были усталыми, впадины под скулами темнели тенями. На мгновение зрачки вспыхнули алым, и Драко отпрянул, будто обжёгшись. В голове всплыл Реддл. Он всё видел. Завтра будут лживые поздравления, неискренние похлопывания по плечу.       Хорошая первая церемония, Префект.       Он опустился на стул. Стол был завален бумагами — письмами, отчётами. Пальцы всё ещё дрожали, но работа должна была унять смятение. Он взял перо и начал писать.       Статья 12…       Перо царапнуло и вывело: Гермиона. Взрыв раздражения, а Малфой швырнул перо так резко, что брызги чернил попали на манжеты. Чернота тут же впиталась в ткань. Раздался скрежет зубов, он рванул с места, зашагал по комнате туда и обратно. Затем распахнул шкаф, будто надеялся, что там кто-то есть. Может, она?       На полке лежали запасные перчатки. Он натянул их, чтобы скрыть пятна крови, но ладони тут же покрылись липким потом. Снял перчатки, бросил их, поднял и вернул обратно в шкаф.       Стоя посреди комнаты, Драко ощущал себя потерянным, будто забыл, зачем вообще существует. Руки не знали, за что хвататься: за оружие, за перо или за горло. Воздух казался вязким и душил изнутри.       Я исполнил долг. Если бы не я, то это сделал бы другой.       Вина и стыд. Он никогда не испытывал этих чувств, но теперь понял разницу. Вина — за то, что он сделал. Стыд — за то, кем он стал, делая это.       Но было и кое-что ещё. Скользкое, унизительное открытие, от которого хотелось провалиться сквозь землю: власть захватила его. И ему понравилось. Власть поднятого подбородка, робости толпы, впитывающей каждое произнесённое слово. Этого хватало, чтобы ненавидеть себя сильнее, чем Реддла.       Драко вонзил пальцы в глаза, словно пытаясь вырвать их и избавиться от этих дневных видений. Раз… Вдохнуть не вышло, грудь болезненно сжало. Два требовало выдоха, а выдыхать было нечем. Он поднялся, стащил мундир с плеч резким движением, оставшись в одной рубахе, и холод слегка вернул ему тело.       Сколько ведьм он сжёг без суда? Сколько отправил в темницы Министерства? Почему только теперь вина стала душить так крепко?