3. Сыграем?

             На следующий день школа гудела, будто улей: Родрик Хэффли, сведённый с ума любовью к Реджине, в порыве отчаяния стёр пальцы в кровь и чуть не порвал сухожилия, неистово выбивая барабанную дробь. А в конце учебного дня шёл из школы, сжимая в руке её фотографию. Кто-то даже уверял, будто застал его за странным ритуалом — несчастный рокер целовал фотографию с лицом розовой королевы. Совсем извёлся от неразделённой любви… Бедный мальчик.       Выслушивая этот бред в коридоре, Родрик уже мысленно молился, чтобы этот кошмар оказался просто сном.       Хэффли хлопнул дверцей шкафчика — металлический звук гулко разнёсся по коридору, мгновенно оборвав все разговоры. Родрик обернулся — и сразу понял, что стал центром дешёвого зрелища. Кто-то шептался, прикрывая рот рукой, кто-то прятал ухмылку в ладонь, а кто-то просто пялился с тем приторно-жадным выражением, какое бывает у зрителей в цирке, когда клоун уже на арене, а представление только набирает обороты. — Чего уставились? — рявкнул он.       Конечно никто не ответил. Только пара девчонок у стены прыснула от смеха, прикрывая рты руками. Барабанщик раздражённо обернулся к своему шкафчику — и застыл. На металле уже красовалась новая фотография: Реджина, обнимающая своего бывшего парня… только теперь вместо лица Аарона было прифотошоплено его собственное лицо. Кто-то успел приклеить это, пока он рылся в своём шкафчике… Хэффли раздражённо оглядел тех, кто стоял неподалёку и мог быть причастен к этой злой шутке, — но вокруг было слишком много зевак и ни одной розовой куклы на побегушках Реджины — Карен или Гретхен, — кого можно было бы обвинить напрямую. Можно подумать, у Реджины больше нет тупоголовых щенков, готовых выполнить любой ее каприз. Родрик резким движением сорвал фото со шкафчика, сжал его в кулаке и метнул в сторону, даже не удостоив мусорку взглядом. Комок бумаги отскочил от края и бессильно покатился по полу, застряв где-то у стены.       Всего три месяца назад его жизнь была… идеальной. Не идеальной в смысле отличника-спортсмена, нет. А идеальной в его понимании. Он был тем самым Хэффли — живой легендой школьного подполья, кошмаром учителей и ходячим развлечением для одноклассников. С ним водились с опаской и осуждающе качали головами, но именно к нему шли, когда хотелось повеселиться. Он мог затянуться косяком прямо за углом спортзала, прекрасно зная, что в коридоре поблизости его ищет завуч. Мог вломиться в актовый зал со своей группой и устроить истеричный рок концерт посреди учебного дня — и за ним, смеясь и толкаясь, бежала бы добрая половина школы. Не потому, что все вдруг полюбили музыку, а потому, что он был тем глотком хаоса, которого так не хватало в предсказуемой школьной жизни.       С девчонками было… своеобразно. Он не был всеобщим любимцем, не собирал томных взглядов. Но с ним флиртовали — осторожно, из-за угла, так, будто нарушают правила.       Это была не жизнь — это была благодать. Грязная, дымная, пахнущая бунтом и свободой.       А теперь — все смотрят на него, как на помешанного извращенца, которому будто бы взбрело в голову мечтать о Реджине Джордж.       Ему просто не нашлось, что им всем сказать. Ему не верили. С ним теперь мало кто общался. Реджина поставила на нем клеймо: он — жалкий урод, извращенец, выдумывающий о ней всякие пошлости.       Хэффли тяжело выдохнул и ушел в класс, ощущая на спине десятки насмешливых глаз. Лучше бы Реджина сделала из него призрака.

***

      В пустом коридоре, по пути к кабинету химии, он неожиданно столкнулся со своей самой огромной проблемой — Реджиной Джордж, — лицом к лицу. Неужели он никогда не проснется? Блондинка будто поджидала подходящий момент — свидетелей не было, если не считать ее новую рыжую приспешницу, замершую по стойке «смирно» в конце коридора. Воздух мгновенно окутало вишнёвым шлейфом, уже въевшимся ему под кожу. — Хэффли. — протянула она, в голосе заплясали смесь насмешки и любопытства.       Он остановился ещё до того, как она произнесла его имя. Собирался заговорить первым, но Реджина успела перехватить контроль до того, как Родрик открыл свой рот. Девушка прислонилась к стенке напротив парня, с лёгкой, почти невесомой улыбкой. Она изучала его так, как будто он был интересным, но абсолютно бесполезным экспонатом в музее. — Твоя новая подружка? — не удержался Родрик, кивнув в сторону рыжей девушки, утопающей в нелепо огромной розовой рубашке. Он прятал раздражение за привычной иронией, но одному богу известно, как он себя сдерживал, чтобы не наброситься на Реджину прямо сейчас. — Завидуешь? — Да, мне ведь не видать подружек ещё как минимум год. — О чём ты, Хэффли? — улыбка на ее губах стала шире. — У тебя и раньше-то их не было.       Родрик сделал шаг ближе, чуть склонившись, не отрывая взгляда от её пустых ледяных глаз. — И как только ты заставила всех поверить в этот бред? — Может, потому что это не бред?       Родрика это порядком позабавило. Она уже сама поверила в это? Или, как обычно, играет роль? — Ты хочешь, чтобы это было правдой? — его тон был лёгким, но во взгляде читался вызов. — Я хочу, Хэффли, чтобы ты больше не лез мне под юбку. — Для этого необязательно было настраивать всю школу против меня, Реджина, — язвительно парировал он.       Джордж на мгновение приподняла брови, изобразив удивление. — Милый, я и не думала, что все проявят к тебе такой интерес, — её взгляд внезапно стал таким невинным, словно у обездоленной овечки. — Я просто… защищалась. Говорила, как есть. — Ну просто жертва обстоятельств, — прошипел Родрик, и его ухмылка из саркастичной стала откровенно ядовитой. Эта сладкая, липкая ложь, которую она выдавала за правду, —конечно, шутя, — начинала действовать на нервы.       Девушка сделала лёгкий, изящный шаг вперёд — намеренно сократив дистанцию до неприличного, — и, заглядывая в глаза с притворно-невинным выражением, мягко поправила прядь его волос. Этот жест был унизительнее пощёчины. Мышцы Родрика мгновенно превратились в тугие струны, всё тело застыло в готовности отбросить её руку, но он продолжил бездействовать и следить за ней ледяным взглядом, в котором плясали молнии сдержанной ярости. — Расслабься, сладкий, — прошептала она, и от этой приторной интонации воздух стал густым и тяжёлым. — Чтобы ты ни делал — вся школа расценит твой шаг, как попытку заполучить моё внимание. Как отчаянные потуги жалкого, влюблённого мальчика с разбитым сердцем. — Прими это, Хэффли. Просто будь моим жалким пёсиком.       Глаза Родрика сузились в опасных щелках, будто лезвия, но он сохранил молчание. И в тот миг, когда Реджина уже начала разворачиваться, собираясь уйти с победной улыбкой, его голос, резкий и пропитанный язвительностью, настиг её: — Это предложение?       Её лицо на мгновение исказилось от неподдельного отвращения. — Это совет. — холодно подытожила девушка.       Развернувшись на сто восемьдесят градусов на каблуках, Реджина на мгновение задержалась, бросив через плечо взгляд прозрачный и простой, будто она напоминала ему очевидный факт, как таблицу умножения: — Все же быть моим поклонником лучше, чем быть никем. — С этими словами она наконец ушла, разрезая воздух стуком каблуков, будто отбивая такт своему триумфу, и жестом, отточенным до автоматизма, подозвала рыженькую.       Родрик остался в коридоре один, с вишнёвым дурманом в легких и тихим бешенством, пульсирующим в висках.

***

      Когда на уроке литературы над Родриком подшучивали заметно оживлённее, чем обычно — ведь сама королева почтительно присутствовала и своим видом благословляла эту травлю, — он уже не мог притворяться, что всё в порядке. — Родрик, давно ты думал о её трусиках? — ядовито бросил Алекс, с которым у них никогда не ладилось, но все же Хэффли не ожидал от него такого откровенного удара ниже пояса. — Ты хочешь их с неё снять или примерить на себя? — хихикнула Эшли Браун рядом. Когда-то они также сидели рядом на литературе, шепчась над страницами глупых романов, — которые их заставляли читать, — и смеясь над наивностью литературных героев. Сейчас же её смех был направлен на него, и ирония судьбы заключалась в том, что теперь он сам стал тем самым жалким, нелепым персонажем в личной пьесе Реджины Джордж. И эти слова — слова Браун, — стали последней каплей.       Деревянный карандаш с треском поддался в его пальцах, и острый обломок впился в ладонь.       Парень обернулся, вдруг почувствовав, словно кто-то провёл лезвием по его щеке, — и встретился взглядом с Реджиной. Её глаза — кристально чистые, неестественно ясные, будто отшлифованные голубые льдинки — с холодным любопытством взирали на него, и в их глубине таилась насмешка.       Что я хочу сделать с ее трусиками? Я хочу туго затянуть эту чертову розовую тряпку на ее изящной шее и смотреть, как она задыхается.       Нет, он не будет терпеть это, пока Реджина с упоением наблюдает за его падением. В темных глазах сверкнула решимость. Реджина была права — чтобы он не делал, он будет себя закапывать все больше и больше, так почему же ему не начать получать от этого удовольствие? Он не станет пытаться вернуть себе репутацию, Он заставит ее упасть вместе с ним. Ему уже нечего терять.       Заметив, что Реджина не отводит взгляда, Родрик хмыкнул про себя. Ну что ж, он наконец готов вступить в игру. Он встретил её взгляд — открыто, дерзко, с ленивой усмешкой, в которой сквозила насмешка и вызов. Хочешь, чтобы я был одержимым щенком? Я буду. И когда он чуть склонил голову набок, словно перед ним была не королева школы, а сложная головоломка, которую только предстоит разгадать, он поймал на её лице не злорадство, а первую крошечную трещину в маске — лёгкое, почти неуловимое замешательство.       Я заставлю эту сучку поплатиться за то, что решила выставить прицел на меня. — с хитрым прищуром думал Хэффли.

***

      Из класса их отпустили раньше окончания урока — и это было ему на руку. Коридоры были пусты, одноклассники уже спешили к главному выходу, а Реджина, гордо выпрямив спину, шла в одиночестве в противоположную сторону. — Реджина, — его голос прозвучал приглушённо, но она услышала его за спиной и замедлила шаг. — Нравится, как все играют в твой спектакль? Как пытаются сделать из меня очередную марионетка в твоём кукольном театре?       Она обернулась, и на её лице играла та самая сладкая, ядовитая улыбка. — О, Хэффли, — она намеренно медлила с ответом. — Спектакль ещё не окончен, сыграй уже свою роль. — Ты здесь режиссер, Реджина, — Он шагнул ближе. Боковым зрением он уже успел оценить темный контур какой-то двери, приоткрытой в паре шагов от них. Уголок его рта дрогнул в едва заметной ухмылке. — Но знаешь что? — его глаза сверкнули опасным блеском. — Мне надоели твои пьесы.       В этот момент прозвенел звонок. Прежде чем она успела ответить, его рука уже сжимала её запястье, а дверь в подсобку распахнулась, поглощая их обоих.

***

      Дверь кладовки с лёгким щелчком захлопнулась, отсекая гул пустеющих коридоров. В тесном пространстве, пропахшем старыми тряпками и мелом, Родрик обернулся — и замер.       Реджина стояла, прислонившись к стеллажу с банками краски. Её идеально уложенные волосы теперь слегка растрепались, касаясь щеки. Но не это привлекло его внимание. Её глаза — всегда такие холодные и уверенные — были широко раскрыты. В них плескалась странная смесь гнева, непонимания и… растерянности. — Хэффли, ты в своём уме?! — её голос дрожал, но не от страха, а от сдавленной ярости. — Я всегда знала, что ты маньяк, — следующие слова она произнесла уже холоднее, будто возвращая себе контроль, выстраивая между ними привычную стену.       Родрик закатил глаза. Эта её напускная жертвенность, этот спектакль, в котором она играла невинную овечку, загнанную в угол монстром… Невыносимо. — Выпусти меня, — фраза прозвучала уже не как просьба, а как приказ, отточенный годами командования. — Сейчас же.       Уголок его рта дёрнулся. Она снова пыталась диктовать условия, даже стоя в пыльной кладовке, даже растерянная. Это было… восхитительно раздражающе. — Выпусти! Или я начну кричать! — Если закричишь — я закрою тебе рот, — его голос стал низким и опасным, а во взгляде вспыхнула стальная решимость. — И чем же ты собрался затыкать меня?! — её тонкая бровь дёрнулась, в глазах заплясали ядовитые искорки. — Я найду, чем, — хмыкнул парень, и в этом звуке слышалась не просто угроза, а почти что азарт. — Опять твои фантазии, Хэффли, — покачала головой девушка, но ее пальцы непроизвольно сжали край собственной кофты. — Это у тебя разыгралась фантазия, Реджина, — он шагнул ближе, заставляя её инстинктивно отклониться назад. — Один раз оказался у тебя под юбкой — и уже влюблённый в тебя по уши болван. — Сколько же в тебе самомнения… — прошипел Родрик, и в эти секунды тишина в кладовке стала густой, как смола.       Реджина не ответила. Вместо этого она вдохнула так глубоко, что грудь её взметнулась — и вдруг издала пронзительный, леденящий кровь крик, от которого по спине Родрика пробежали мурашки. Не думая, он рванул вперёд, его руки впились в её плечи, ощутив под тонкой тканью хрупкость, которую он раньше не замечал. Он несильно прижал её к полкам за ее спиной, ощущая, как она вздрагивает от напряжения. — Я сказал — заткнись и слушай меня, — прорычал он, почувствовав, как их дыхания смешиваются в тесном пространстве — ее — горячее и прерывистое, обжигающее кожу, его — тяжелое, сдавленное.       Что-то в его тоне, в этой внезапной, животной решимости заставило её замолчать. Она замерла, широко раскрыв глаза, в которых плеснулась не ярость, а шок — чистое, первобытное потрясение от того, что кто-то посмел нарушить её правила. И самое странное — где-то в глубине, под слоем гнева и унижения, шевельнулось тёплое, опасное любопытство. Она не отпрянула. Наоборот, ее тело, лишь мгновение назад напряженное как струна, внезапно обмякло, стало податливой в его руках. И от этой внезапной мягкости по его спине пробежали мурашки.       Она медленно подняла на него взгляд. Шок в ее глазах уже растворялся, как дым, уступая место холодной, отточенной ясности. — Родрик… — Она впервые назвала его по имени — не «Хэффли», не с презрением, а тихо, почти интимно. Ее голос был на удивление спокоен, но в этой тишине таилась сталь. Он почувствовал ее дыхание на своих губах — теплое и опасное. — Ты хоть понимаешь, что творишь? — Она сделала крошечную, почти незаметную паузу, позволив весу этих слов обрушиться на него. — Ты запер меня. В кладовке. — Еще пауза, более долгая и звонкая. Ее глаза, казалось, просверливали его насквозь. — Меня — Реджину Джордж.       Воздух застыл. Он физически ощутил, как в тишине повисли несказанные слова: «…королеву этой школы». Она не произнесла их вслух, не стала опускаться до дешевой самопрезентации. Она просто позволила этому титулу вибрировать в пространстве между ними.       Секунду назад его взгляд пылал стальным огнем, но теперь он будто потускнел, стал тяжелым и матовым. Слова, которые он так долго держал за зубами и совсем не планировал говорить, сорвались с губ сами, тихо и отчетливо. Он не отводил глаз, впиваясь в нее взглядом — прямым, честным. — Реджина, ты не королева. Ты пластиковая кукла — такая же красивая и пустая.       И что-то щёлкнуло.       Тот шок, что секунду назад делал ее взгляд беззащитным и растерянным, будто испарился. Прямо на его глазах, будто кадр в фильме сменился резким монтажным склеиванием. Дрожь в сжатых пальцах исчезла. Дыхание, только что сбившееся с ритма, выровнялось и стало холодным и ровным. А в её глазах, где только что бушевала настоящая, живая буря из гнева и уязвимости, погас свет — его сменило плоское, глянцевое, бездушное отражение.       Эта колкость, которую он метил в самое сердце, не ранила ее. Она послужила ей щитом. Напоминанием о том, кем она должна быть. И Реджина, снова ставшая несокрушимой, медленно подняла подбородок. Ее губы тронула чуть заметная, холодная улыбка, в которой не было ни капли настоящей жизни.       Голос девушки прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием: — Какая мне разница, что говорит один неудачник, когда вся школа считает иначе?       Ее пальцы скользнули по его запястьям с обманчивой нежностью, но движение было безжалостным — она сбросила его руки со своих плеч с таким холодным, безразличным превосходством, будто смахивала пыль. Прикосновение длилось мгновение, но оно обожгло сильнее, чем любая грубость. Родрик отшатнулся — не потому, что она толкнула его, а будто от внезапного порыва ледяного ветра. Но не отошел дальше, застыв в полушаге. — Вся школа — армия, которую тебе пришлось задействовать, чтобы справиться с одним «неудачником». Не слишком ли я чести удостоился, ваше величество? — на губах появилась насмешка.       В её глазах на мгновение мелькнуло что-то опасное, прежде чем снова вернулась маска пренебрежения. — Армия? — она дала волю короткому, сухому смешку. — Хэффли, милый, я всего лишь пару раз шепнула о тебе. Если ты называешь это армией… то тебе действительно нужна помощь.       Родрик медленно улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Надо же, а я думал, у «королев» есть дела поважнее, чем распускать слухи о таких, как я. — О, не принижай себя, — она игриво подкрутила пальцем прядь блондинистых волос, окончательно облачаясь в броню своего королевского достоинства. — Для кого-то ты стал главной темой недели. Должна же я иногда спускать поводок и развлекать своих подданных? — Развлекать? — его голос внезапно стал тихим и опасным. — Для тебя это просто игра. Интересно, что случится, когда правила вдруг поменяются? — Милый, — ее улыбка стала сладкой, как яд, и такой же снисходительной. — В моих играх правила не меняются. Их устанавливаю я. А ты… — ее взгляд скользнул по нему с насмешливой жалостью, — Ты просто временное развлечение.       Он наклонился ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Воздух сгустился, наполнившись статикой вызова. — А что, если я решу стать твоей постоянной головной болью? — О, попробуй, — ее глаза блеснули неподдельным, диким азартом. Она вдохнула воздух, который только что выдохнул он, как глоток адреналина. — Мне как раз стало скучно.       Они застыли в сантиметрах друг от друга, улыбаясь — два хищника, уловивших запах крови друг друга. Никаких притворств, никаких масок. Игра — вот она, настоящая — только что началась.