4. Вызов короне

             Реджина с гордой осанкой скользнула к двери, её пальцы уже сомкнулись на ручке, когда за спиной раздался голос:       — Реджина.       Она замерла, развернувшись к нему вполоборота. Во взгляде читалось утомлённое раздражение. Ну что ещё?       — Ах да, чуть не забыл. — Голос Хэффли прозвучал с нарочитой небрежностью. Он сделал два неспешных шага, намеренно положив ладонь на дверную панель, мягко, но недвусмысленно блокируя выход. — Я хочу, чтобы ты услышала это именно от меня.       Блондинка вздернула бровь. Руки скрестились на груди — поза холодная, выжидающая.       — Я не стану поступать с тобой так жестоко, как ты поступила со мной, — произнёс он, и на его губах расцвела та самая ядовитая, почти невесомая улыбка.       Реджина парировала тем же — её улыбка стала точным, холодным отражением его собственной, словно говорила — Да, это было жестоко. И да, я не жалею.       — Ты всё узнаешь первой, Реджина. Но это тебя не спасет.       Он протянул руку, и его пальцы коснулись ее локона. Случайное, едва заметное движение — и подушечки пальцев скользнули по тонкой коже шеи, — там, где пульс отбивал частый, скрытый ритм. Тело отозвалось на прикосновение легкой дрожью, пробежавшей от шеи к спине, но она не отпрянула. Лишь ее взгляд, тяжелый и неодобрительный, проследил за движением его руки, пока та медленно скользила по волосам вниз, к самым кончикам.       Хэффли поднял темные глаза и снова встретился взглядом с ледяными кристаллами напротив. Прядь волос выскользнула из его пальцев, но он не отошел.       — Ты начала этот спектакль, поставила меня на свою сцену главным шутом. Что ж, ты была права.       Реджина посмотрела на Родрика так, словно это очевидно — она ведь всегда права. Парень не сдержался и на секунду закатил глаза от ее самомнения.       — Чтобы я не делал, я уже запечатался в головах у всех, как твой одержимый поклонник, помешанный идиот. И я должен отыграть свою роль на десять из десяти. И я буду играть, Реджина.       — Так ты послушный мальчик, Хэффли. — сладко протянула Джордж. Глаза ее засияли, на губах блеснула расчетливая улыбка.       — Нет, Реджина, я очень непослушный. Но я буду играть так хорошо, что ты сама захочешь убрать меня из своего цирка. Я буду любить тебя самой безумной любовью, буду всегда рядом, я буду посвящать тебе стихи, и песни… Я буду валяться у тебя в ногах, — как ты и хотела, — буду умолять тебя обратить на меня внимание, когда ты уже треснешь от моего присутствия. Я стану твоим навязчивым сном. А ты устанешь от меня через неделю, если не раньше.       Реджина слушала, не сводя с него ледяного взгляда. Когда он закончил, она лишь медленно закатила глаза — Попробуй. У тебя не получится меня победить.       — Куколка, ты меня вообще поняла?       — Я тебе не куколка, Хэффли. — девушка хмыкнула, едва заметно мазнув языком по нижней губе. Это не скрылось от глаз Родрика — он впервые позволил себе опустить взгляд на ее губы и заметить, насколько они розовые под слоем блеска, — Мне очень льстит то, что ты все же решил открыто мне признаться в своих чувствах — Она потянулась свободной рукой к его локонам, но он мягко завлек ее ладонь в свою, не давая ей этого сделать. Она больше не будет поправлять ему волосы, как своему очередному временному увлечению. На её лице застыла сладкая, лицемерная улыбка. На его — наглая ухмылка с лисьим прищуром.       — Ты даже не представляешь, что тебя ждёт.       Ещё утром она считала его мусором. Теперь же в её глазах читалось жгучее любопытство: на что он готов пойти, чтобы победить?       — Знаешь, Хэффли… — девушка аккуратно высвободила свою ладонь из чужой, теплой. Её голос стал мягким, почти сочувственным, — Тебе не одолеть меня.       Уголки её губ дрогнули, придавая лицу снисходительное выражение, каким смотрят на ребёнка, пытающегося сделать что-то не по силам.       — Но так мило будет понаблюдать за твоими попытками. Для меня мало кто так старался. — Брови приподнялись в идеально отрепетированном жесте сочувствия. — Твоё упорство почти трогательно.       Родрик покачал головой, прикусывая губу до боли. Эта Реджина бывает такой невыносимой.       — А для меня вообще ни разу не тратили свой большой потенциал на такую хуйню. — хмыкнул парень, — Похоже, я действительно тебя зацепил, Джордж. Иначе бы ты не тратила своё королевское время на школьного отброса.       — Да-да, Хэффли, — она покачала головой, и в этом движении была вся преувеличенная снисходительность. — Опять твои влажные фантазии. — Её голос звучал как сладкий яд. Но прежде чем яд успел подействовать, Хэффли ответил:       — Ещё посмотрим, чьи это фантазии, Реджина.       Его ладонь мягко отошла от двери, освобождая путь. Но в этом жесте была не капитуляция, а скорее… обещание, — игра только началась, — и следующий ход будет за ним.       Реджина бросила взгляд на дверь и тут же развернулась к барабанщику спиной, обернувшись через плечо только на секунду:       — Выходи только через пару минут. И не смей за мной следовать. — холодно попрощалась девушка. Она проскользнула в проём первой, более не удостоив его взглядом. Родрик лишь усмехнулся в полутьме, прежде чем дверь захлопнулась, оставив в кладовке тишину и тяжёлый аромат вишневых духов. Он и не думал оспаривать её право выйти первой — в конце концов, какой смысл спорить из-за выхода из клетки, если ты уже начал ломать решётку?

***

      Будильник врезался в предрассветную тишину ровно в 6:45. Его вибрация еще отзывалась в дереве прикроватной тумбочки, когда до слуха начали доноситься другие звуки: равномерное шипение кофемашинки на кухне, приглушенные голоса из утренней кардиотренировки по телевизору в гостиной, мягкий щелчок двери в родительской спальне, которая когда-то была ее комнатой.       Реджина стянула с себя шелковую розовую маску, на мгновение зажмурившись от утреннего света. Она лежала почти неподвижно, ощущая на веках мягкую тяжесть недавнего сна. Ее взгляд, еще не сфокусировавшийся после ночи, медленно скользил по потолку, наблюдая за бликами яркого солнца. Девушка прикусила губу — не в нервном жесте, а в привычном выражении сосредоточенности. День начинался, а значит, снова предстояло быть безупречной.       Она протянула руку к тумбочке. Пальцы нашли будильник безошибочно — одно легкое движение, и раздражающая мелодия замолкла. Затем Реджина поднялась с кровати плавно, почти небрежно. Мысль о том, чтобы переставить будильник или позволить себе лишние минуты в постели, даже не возникала — не в ее стиле.       Первым делом она подошла к окну и одним уверенным движением раздвинула тяжёлые портьеры. В комнату хлынул мягкий утренний свет, заиграв в зеркале золотого туалетного столика. Реджина позволила себе секунду понежиться в лучах, после чего обратила внимание на блик, отражающийся от зеркала, полностью развернулась к нему и сделала пару шагов, прежде чем смогла достаточно разглядеть свое сонное лицо. Ни тени неуверенности — лишь привычная, дотошная оценка. Словно она рассматривала проект, который оттачивала годами. Приметив свои широкие поры и пару лишних волосков в области брови, Реджина направилась в ванную умыться, а затем вернулась к своему туалетному столику, чтобы привести себя в порядок.       Щипцы, тени, тушь, блеск для губ — и готово. Осталось лишь расчесать волосы, оставив их в распущенном виде, и одеться. Сегодня выбор пал на розовую рубашку в полоску, юбку с капроновыми темными колготками, черные туфли на высокой шпильке и строгий чёрный пиджак.       Через пятнадцать минут блондинка цокала каблуками вниз по лестнице с новой розовой сумочкой (в которую, кажется, не пролез бы даже карандаш).       — Дорогая! — Голос матери прозвучал слишком бодро для утра. Реджина едва заметила её. Внутри назойливо стучало: «Не будет ли жарко в этом пиджаке?» Её взгляд — холодный, быстрый — скользнул по матери, будто фиксируя недочёт. Женщина стояла на кухне в своём фирменном велюровом костюме цвета пыльной розы, держа в руках смузи. — Сумочка — блеск! Ты ее купила в… — Мам, — осекла ее блондинка.— я тороплюсь.       Джордж взяла со стола яблоко — этот жест казался не просто завтраком, а холодным демонстративным пренебрежением. Плотный хруст, когда её зубы сомкнулись на зеленой кожуре, прозвучал как финальная точка в разговоре. Не дожидаясь ответа, Реджина развернулась и вышла, оставив за собой лишь лёгкий шлейф духов и ощущение незавершённого диалога.       По пути к кабриолету Реджина достала из сумочки серебристую раскладушку. Экран осветил её лицо холодным сиянием. Десятки непрочитанных сообщений — восторженные послания поклонников, напоминания учителей — сливались в однородный поток скуки.       Интерес вызывала лишь одна переписка — «Pink». В ней уже было несколько сообщений от девочек:       Гретхен: «Не знаю, что надеть. Бирюзовый или всё-таки оранжевый топ.?»       Карен: «Хуже этого выбора может быть только подъем в такую рань. Хочу спаааать»       Тупицы.       Пальцы выдали лаконичный вердикт: «Гретхен, мне плевать, какой топ ты выберешь, главное не надевай майку.» А Карен она отправила: «ленивая задница»       Телефон щелкнул, закрываясь. Да уж, их маленькая группа — действительно одна большая задница, — эта мысль вертелась в голове, пока её пальцы сжимали руль. Каждый раз, когда Гретхен закатывала истерику из-за какого-нибудь оттенка помады, а Карен хныкала о «раннем» подъёме в восемь, Реджина чувствовала, как тупеет вместе с ними. Таковы были издержки её положения — порой приходилось терпеть их поверхностность ради поддержания статуса. Хотя иногда ей хотелось, чтобы её свита состояла из более… достойных спутниц.       Пока эти мысли витали в голове, её кабриолет уже преодолел несколько кварталов, мягко скользя по утренним улицам. Лёгким движением запястья она отправила огрызок яблока в полёт. Он с глухим шлепком приземлился на лобовое стекло грузовика позади.       Раздражённый крик водителя растворился в городском шуме, не успев долететь до её ушей. Реджина не удостоила его даже взглядом в зеркало заднего вида — лишь сильнее нажала на педаль газа. Кабриолет рванул вперёд, рассекая утренний воздух, пока дорога перед ним ещё дышала свободой. Ещё пару минут — и трассу заполнит поток машин, обычный утренний затор, где ей придется стать просто одной из многих. Но сейчас асфальт принадлежал только ей. И пока город медленно просыпался, пробуждаясь к своей размеренной суете, она уже мчалась навстречу новому дню, оставляя позади тех, кому суждено было остаться в пробке.

***

      В школе её уже ждала свита. Среди верных подруг Реджина притворно приветливым взглядом выделила новую участницу клуба — ту самую рыжую, что снова надела безвкусную мешковатую рубашку.       — Опять эта милая блузка, — произносит Реджина с натянутой улыбкой, касаясь рукава с лёгкостью, не оставляющей отпечатков.       — Спасибо, — смущённо улыбнулась рыжеволосая, и этот румянец искренности почти физически режет Реджину по коже.       Распущенные волосы ей идут, — проносится мысль резкой вспышкой, — Ещё бы научить её красить губы менее дешёвой помадой, сменить эти ужасные джинсы… Она не лишена потенциала — и позволять ей сиять отдельно от Баунти Реджина не собиралась. Такой алмаз нужно огранить в её мастерской, под её контролем. Чтобы каждый лучик, каждый отблеск не отвлекали внимание на себя, а складывались в сияние её короны.       Прозвенел звонок, и Кэйди засуетилась, беспомощно оглядывая коридор.       — Какой у тебя следующий урок? — спросила Реджина с подобранной на лице маской участия.       — ОБЖ, — призналась та. — В прошлый раз пропустила, теперь не помню, где кабинет.       — Боже… — Карен, никогда не пропускавшая этот урок — словно она коллекционировала презервативы на случай апокалипсиса, — тут же подхватила: — Идем за мной.       Кэйди бросила нерешительное «пока» в сторону Гретхен и Реджины и поплелась за светловолосой. Девушки ответили каждый в своём стиле: Гретхен — игривым взмахом пальчиков, Реджина — двумя кокетливыми воздушными поцелуями, отправленными с ладони. Едва они скрылись за углом, Гретхен пристроилась к подруге.       — Думаешь, ей стоит посещать это занятие?       — Девочка должна уже когда-нибудь повзрослеть, — хмыкнула блондинка, приподняв брови. — Пусть послушает, лишним не будет.       Коридор опустел. Гретхен и Реджина обменялись прощаниями и блондинка направилась к кабинету истории, отчётливо стуча каблуками по кафельному полу. В дверях стоял Хэффли, вероятно, объясняя учителю причину своего опоздания. Реджина попыталась бесшумно проскользнуть мимо барабанщика в класс, но преподаватель резким жестом остановил её. «Опять из-за этого неудачника проблемы», — мелькнуло у неё в голове, когда она замерла на пороге, чувствуя, как нарастает раздражение.       — Если бы кто-то из своего роскошного кабриолета не кинул в мою машину огрызок яблока, возможно я бы успел на урок. — Родрик говорил это, косо поглядывая на блондинку. Уголок ее губ дернулся, но она старательно делала вид, что совершенно не понимает, о чем он говорит. Однако, какое совпадение.       Учитель перевел взгляд на Джордж. Девушка и не думала, что ее тоже заставят оправдываться, от неожиданности на секунду замешкавшись.       — Я… эм, застряла каблуком у входа в школу, — блондинка качала головой, жалуясь учителю. — Там такие неудобные решетки для женских туфель! — Учитель, явно более не желая вникать в подробности, просто вздохнул и впустил их в класс.       — Машина — это ты про свою рухлядь? — шепотом уточнила Реджина, пока они расходились по партам, и Родрик, не удостоив её взглядом, бросил через плечо:       — Поговорим, когда научишься ходить, мисс яблочный огрызок. — Его голос звучал расслабленно, почти лениво.       Парень развалился на стуле с показной небрежностью, будто это был его личный диван. Почти сразу же Реджина резко опустилась на своё место, и её взгляд — холодный, отточенный — мог бы прожечь стекло. Но прежде чем она нашла что сказать, Родрик обернулся. Поймав темным, тягучим взглядом её ледяные, облитые сталью радужки, он медленно, вызывающе подмигнул, и его лицо расплылось в широкой, довольной ухмылке, полной торжествующего наслаждения.       Вот урод! — пронеслось у неё в голове, и она с силой швырнула свою сумочку на парту.

***

      Джордж сидела в столовой со своей свитой, механически изучая состав батончика на обёртке. «Сколько же здесь процентов жиров?». В ушах стоял фон из девичьих голосов: Гретхен как заведенная повторяла Кэйди правила Баунти, внушая, что джинсы в пятницу ещё приемлемо, но в остальные дни — моветон. Рыжая слушала со стеклянным взглядом, но кивала — видимо усвоила, что сопротивление бесполезно.       — Пойду за чипсами, — внезапно бросила Джордж, обрывая разговор на полуслове. Она направилась к автомату, отбивая каблуками по кафелю четкий ритм.       Перебирая упаковки за стеклянной дверцей, она ловила себя на том, что мысли снова ползут к Хэффли. Где же та самая игра в обезумевшего поклонника? Вместо стихов и преследований — лишь колкости и ухмылки. Или это его извращённый способ симпатии? Как жалко. Как пошло и предсказуемо.       Она с силой ткнула кнопку выбора. Автомат с грохотом выдал упаковку. Если это его лучшая попытка — то он не заслуживает даже роли массовки в её спектакле.       Внезапно гул столовой стих. Реджина заметила, как все взгляды устремились в одну точку. Обернувшись, она застыла… О боже.       Родрик стоял на столе в центре столовой, размахивая букетом полевых цветов, наполовину увядших и осыпавшихся лепестками на пол. Его угольные глаза поймали её ледяной взгляд, и он начал свой спектакль с преувеличенным пафосом.       — Реджина, ты… — девушка язвительно приподняла бровь. — Катастрофа, беда, — Неужели это стих? — От взгляда твоего тошнит и пьянит всегда. — Его голос завибрировал от нарочитой театральности. — Ты сладкая ложь под блеском Dior, Ты яд и нектар, мой личный приговор.       Школьники заулюлюкали, словно он читал Шекспира. Глаза блондинки сузились до щелочек. Она размеренными шагами пошла к нему, отчеканивая каждый шаг стуком шпилек, и толпа расступалась перед ней, приглушённо посмеиваясь. Как же легко рассмешить эту кучку болванов.       — Ты рушишь, смеясь, как буря в грозу, А я всё тону в твоём розовом аду. — На вздохе парировал Родрик и с театральным пафосом простер к ней руку, второй прижимая к своей груди увядшие цветы, — Ты — мой кошмар, мой сахар, мой стресс, Мой самый опасный из всех интерес.       Реджина остановилась перед столом, застыв в немом шоке. Он просто позорил её! Кто-то из старшеклассников фыркал в салфетку, другие же замерли в восхищении перед такой дерзостью. Реджина стояла, будто вкопанная, чувствуя, как сотни глаз мечутся между наглым отбросом и ею. Каждая строчка проклятого стихотворения была идеально рассчитанным унижением — смесь пародии и правды, от которой закипала кровь. Родрик с комичным трагизмом опустился на колени, практически поравнявшись с девушкой глазами, продолжая с ещё большим выражением:       — Твои волосы — как солома…! — на лице девушки дёрнулся мускул. — Но для меня ты всё равно икона! Готов их расчёсывать до ночи, Лишь бы услышать твоё…       — ХЭФФЛИ!!! — громоподобный рёв директора разрезал воздух. Он стоял в дверях столовой, багровея от ярости. — В мой кабинет! Немедленно!       В воздухе повис сдержанный гул перешёптываний, прорываемый то и дело сдержанными хихиканьями. Родрик с ехидной ухмылкой спрыгнул со стола — не в сторону, а прямо к Реджине, нарушая её личное пространство. Он протянул ей тот самый жалкий, почти сдохший букет, теперь окончательно потрёпанный его театральными жестами.       — Для тебя, куколка, — произнёс он с наигранной нежностью, заглядывая ей в глаза, пока лепестки осыпались на пол между ними. — Почти как твоё сердце.       Он сделал театральную паузу, а потом добавил с игривым прищуром:        — Немного помято, но всё ещё держится.       Это была публичная декларация войны. Реджина, с каменным лицом, была вынуждена принять жалкий букет, который Родрик настойчиво сунул ей в руки.       Он подмигнул — дерзко, победно. И в этот момент из громкоговорителя прорвался яростный рёв: «ХЭФФЛИ!!!»       Неспешно, с театральным поклоном в сторону блондинки, Родрик ретировался к выходу. Школьники взорвались оглушительными аплодисментами, провожая парня. Свистки, одобрительные возгласы и смех слились в единый гул — публика оценила шоу по достоинству. Казалось, сам воздух в столовой вибрировал от этой стихийной овации. Родрик, уже у выхода, обернулся и поднес два пальца к виску, небрежно отсалютовав толпе с коронной ухмылкой, будто только что отыграл аншлаговый концерт, а не получил выговор от директора. Дверь за ним тут же захлопнулась, а в воздухе повис вызов, который уже нельзя было игнорировать.       Именно в этом заключалась его сила. Пока Реджина выстраивала многоходовые комбинации в тени, он бил в лоб — громко, демонстративно, на глазах у всех. Его не заботила репутация, которой у него никогда и не было, а тем более теперь, когда вся школа смотрела на него, как на изгоя. Это оказалось его главным козырем — безразличие к общественному мнению. Ему было нечего терять. И это делало его по-настоящему опасным.       Это осознание накрыло её ледяной волной. Не страх, нет — нечто более острое, почти восхищение, смешанное с яростью. Она сама сделала его таким — сама дала ему оружие, оттолкнув на обочину школьной иерархии. Стебли цветов хрустнули в её ладони — податливые и хрупкие под напором сжатых пальцев. Мысль пронзила сознание тонким, острым лезвием — она создала монстра.