3

Повествование от лица Веноны Мы жили между спектаклями и письмами с фронта, между короткими прогулками по Бруклину и ещё более короткими поцелуями в переулках. Всё казалось таким хрупким, что я ловила себя на желании не дышать — лишь бы не спугнуть. Каждое утро он приносил мне кофе. Иногда он был крепкий, иногда горький, иногда проливался на блюдце, но всё равно — мой. — Утро, мисс Ширли, — говорил он, театрально кланяясь, стоя в моём халате. — Доброе, сержант Барнс. Надеюсь, вы сегодня не забудете зубную щётку? Он смеялся и говорил, что оставит ещё одну у меня. “На всякий случай, если вдруг придётся остаться навсегда”. А потом были вечера. Иногда шумные, иногда — совсем тихие. Он читал мне отрывки из газет, иногда — свои письма к Бекки, своей младшей сестре. И однажды он сказал: — Она хочет познакомиться. — Кто? — Бекки. Она давно просит. Я… Я всё тянул. Боялся, что сглазим. — Джеймс, — я коснулась его руки. — Доверься. Я не испарюсь. Мы встретились в маленькой закусочной на углу. Бекки была миниатюрной, с умными глазами и тихим голосом, но взгляд у неё был испытующий. Я не удивилась. Если бы у меня был брат, я бы тоже так смотрела. — Так ты актриса? — спросила она. Я кивнула. — И ты встречаешься с этим упрямым, заносчивым болваном? — Кажется, да. Джеймс рассмеялся и притянул меня за плечи. — Это моя Венона, — сказал он. Словно поставил точку. Или флаг. Или клятву. — Моя любимая Венона, — повторил он, глядя в глаза сестре. Так просто. Так уверенно. Как будто небо не могло упасть на голову, пока он это чувствует. Я почувствовала, как горит кожа под его ладонью. Как сердце делает шаг навстречу — вперёд, в новую жизнь, где у меня есть имя. В его голосе. После ужина мы шли по улице, он держал меня под руку. — Ты поняла, да? — Что именно? Он остановился. Обернулся ко мне. — Что я серьёзно. Что я не играю. — Я поняла это давно, Джеймс. Он улыбнулся. И впервые за всё это время — выдохнул. По-настоящему. Я не знала, в какой именно момент он начал называть меня «моя Венона», но однажды поняла: больше я не слышала своего имени иначе. Не просто “Венона”. Не “милая”. Не “ты”. А моя Венона. Словно имя стало принадлежать не мне — а нам. — Осторожнее, моя любимая Венона, ты держишь нож не с той стороны, — говорил он, когда я пыталась резать хлеб на ужин. — Прекрасная женщина с театральным образованием — не обязательно хорошая домохозяйка, — парировала я. — Но прекрасная женщина с театральным образованием, которая живёт со мной? — Он наклонялся и тянулся за поцелуем. — Самая настоящая. Мы готовили ужин вместе. Он всегда резал лук — «Чтобы ты не плакала». Я ставила музыку на старом патефоне. Иногда мы танцевали прямо посреди кухни. Иногда — просто стояли в объятиях, вдыхая тепло друг друга. С Бекки мы теперь виделись почти каждую неделю. Она быстро освоилась, и как-то незаметно я стала для неё не просто девушка её брата. — Ты знаешь, — как-то сказала она мне, пока мы вдвоём шли за хлебом, — он изменился. Совсем. С тобой он… стал тише. Но как будто светлее. Я не ответила сразу. Потому что сама чувствовала — он теперь другой. Не только ласковый. Но уверенный. Настоящий. Будто я возвращала ему его самого, того, кем он был до войны, до Зимы, до потерь. И это было не просто любовью. Это было… восстановлением. Кусочек за кусочком. Иногда мы просыпались слишком рано. Солнце ещё не вставало, но Джеймс уже смотрел на меня, уткнувшись носом в волосы. — Моя любимая Венона, — шептал он. — Ты правда здесь? — Всегда. Он не просил клятв. Не спрашивал “насколько”. Он просто верил. Когда в театр пришли цветы — целая охапка, пахнущая полем и дорогой, а записка гласила: «Для моей Джульетты. Любовь твоя, Ромео (который никогда не будет падать без тебя)» — я не смогла сдержать слёз. Потому что теперь я знала. Это не просто роман. Это — дом. Стены. Укрытие. И каждое «моя Венона», сказанное им в разговоре с кем угодно, — будь то соседка, продавец газет или старый друг — звучало как знамя. Как имя, которое стало паролем. Имя, которое стало смыслом. *** Он волновался. Смешно, но волновался. Джеймс Барнс, который однажды голыми руками обезвредил пьяного с ножом возле моего театра, сейчас гладил воротник пиджака и хмурился в зеркало. — Ты ведёшь меня на бал к королю? — я, смеясь, подошла сзади и обняла его за талию. — Хуже, — пробормотал он. — К Роджерсу. Я замерла. Стив Роджерс, и… его брат. Не по крови — хуже: по выбору. — Всё будет хорошо, Джеймс, — сказала я, глядя в отражение. — Я ведь с тобой. Он накрыл мою руку своей. Тёплой. Сильной. — Потому и страшно. Стив оказался ниже, чем я ожидала. . Но его глаза — те же, что и у Джеймса: глядящие прямо, честные, с тихой печалью, будто он всегда помнит больше, чем говорит. Мы пересекались пару раз возле театра, но я никогда не рассматривала Роджерса. — Ты и правда существуешь, — сказал он с лёгкой улыбкой, когда Джеймс представил меня. — А я уж думал, он тебя выдумал. — Он любит преувеличивать, — сказала я, и Стив рассмеялся. — Нет, мэм. Он просто светится, когда говорит о тебе. Моя Венона. Слово прозвучало из уст Джеймса не раз за вечер — и каждый раз сердце вздрагивало. Стив это заметил, и в какой-то момент, пока Джеймс ушёл за десертом, тихо сказал мне: — Он не был таким… долго. Не был собой. А теперь — снова живёт. Спасибо. Я не знала, что ответить. Только кивнула, чувствуя, как горло щиплет. — Старк устраивает выставку, — сказал Стив позже, когда мы сидели в гостиной. — Хочет показать новые технологии. Приглашения уже шлёт. — И тебе прислал? — спросил Джеймс. — Да. И тебе. Думаю, Говард будет рад, если ты придёшь. С кем-нибудь. — Он посмотрел на меня с тёплой улыбкой. — Например, с «твоей Веноной». Так я впервые услышала о очередной выставке. И впервые почувствовала, как в тепле их мира затаилось что-то острое. Незаметное. Но уже близкое. Я сидела у окна с чашкой чая, пока игла легко скользила по ткани — шелковистой, податливой, почти как сон. Платье было кремово-серым, с чуть серебристыми отливами. Оно блестело, когда на него попадал свет из окна, и я всё думала: “Будет ли это заметно при электрическом освещении?” На выставке Старка наверняка будет множество блеска, фокусов и театра. Но я хотела быть собой. Не Джульеттой. Не героиней афиши. А ею. Женщиной, которую Джеймс называл «моя любимая Венона», даже когда злился, даже когда дразнил, даже когда, смеясь, заявлял, что я — упрямей генерала. Он лежал на диване, раскинувшись как кот, с книгой в одной руке и мятой подушкой под головой. — Ты опять в шёлке, — сказал он, оторвав взгляд от страниц. — А ты опять в моей квартире. — Может, потому что она чувствуется как дом. Я улыбнулась, не поднимая головы. — Ты вечно под рукой, Барнс. Скоро станешь мебелью. Он хмыкнул, а потом подошёл, опустился на колени у кресла и положил подбородок мне на колени. — Если и мебель — то любимая. Та, которую не выкидывают даже после войны. Я гладила его волосы свободной рукой. Молчали. В комнате пахло пылью старых театральных афиш, чаем с лимоном и чем-то, что уже давно стало его запахом: смесью дешёвого одеколона, бумаги и чего-то едва улавливаемого — будто порох, будто дождь. — Ты волнуешься из-за выставки? — спросила я тихо. Он покачал головой. — Не из-за неё. Просто… иногда всё кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. Он посмотрел на меня. — А я не хочу, чтобы это было сном, Венона. Не хочу проснуться. Я наклонилась и поцеловала его в лоб. — Это не сон. Просто держи меня крепче, если вдруг начнёт штормить. Он кивнул, прижался щекой к моим ногам, и на мгновение весь мир снова стал простым. Ткань продолжала ложиться мягкими складками — как жизнь, которую я медленно шила себе сама, с ним. С ним рядом. С ним в каждом будущем шве. Я стояла перед зеркалом в полутьме, подтягивая последний шов на спине. Платье ещё не было готово — пара ниток торчали на шве, и подол следовало подогнуть чуть выше, — но оно уже обнимало меня по телу, будто дышало вместе со мной. Серебристый шелк скользил по коже, тёк по линии талии, ложился на бедра, как вода, пойманная в форме. Лиф открывал ключицы, шею — не вызывающе, но с тихой смелостью. Мне хотелось, чтобы он увидел. Увидел меня — не на сцене, не в костюме Джульетты. А меня, настоящую. Я услышала, как Джеймс вошёл. Осторожно, как всегда, когда чувствовал, что я — не просто дома, а в своей тишине. Он замер на пороге, и я не стала оборачиваться. — Это то самое? — его голос был мягким, но хриплый на конце. — Платье? Да. Для выставки. Я хотела… чтобы оно не было громким. — Оно… шепчет, — сказал он после паузы. — Шепчет, что ты из света. Я чуть улыбнулась, глядя на своё отражение. Не из света. Из пепла и сцены. Из потерь. Из надежды, которая не умирает, даже если ей сто лет. — Слишком просто? — спросила я. Он подошёл ближе. — Моя Венона, — выдохнул он. — Ты… ты красива так, что мне хочется клясться. На всём, что у меня есть. Я медленно повернулась. Его глаза скользили по мне, но не с желанием — с благоговением. С болью. С любовью. Он подошёл, провёл пальцем по открытому плечу. — Я не знал, что такое красота, пока не увидел, как ты смотришь в зеркало и не прячешься. Я дотронулась до его щеки. — А я не знала, что могу не бояться себя. Пока ты не начал смотреть на меня вот так. Он притянул меня к себе, обнял осторожно, будто ткань может порваться, будто я сама — из стекла. — Ты будешь самой красивой на этой чёртовой выставке, — прошептал он. — Моя Венона. Моя. И в этот момент я поняла: он не просто хотел, чтобы я была рядом. Он строил себя вокруг нас. Город в этот вечер сиял ярче, чем обычно. Фонари, витрины, афиши — всё светилось, отражаясь в мокром асфальте, будто само небо решило спуститься ниже и посмотреть, как мы живём. Джеймс держал меня за руку, пока мы шли по бульвару к выставочному павильону. Он не говорил много, но его пальцы были тёплыми, цепкими, и я чувствовала, как по его ладони медленно стучит пульс. — Всё нормально? — спросила я. — Просто… много людей, много блеска, — он бросил на меня взгляд и чуть улыбнулся. — Я больше привык к подворотням Бруклина, а не к дорогим туфлям и дамам в бриллиантах. Я усмехнулась. — А я, оказывается, всё ещё умею вшить молнию за полчаса. Он наклонился и прошептал у самого уха: — Удивишь меня — я распишусь с тобой прямо на выставке. Я рассмеялась и толкнула его плечом, но сердце — дрогнуло. Потому что знала: даже в шутку, он это думал. У входа нас встретил Стив. Строгий, в вычищенном мундире, но улыбка его смягчала всё. — Вот и вы, — он оглядел нас с головы до ног, задержавшись на мне чуть дольше. — Венона, вы сегодня ослепительны. Джеймс, как тебе повезло. — Знаю, — ответил тот просто. — Каждое утро вспоминаю. Стив что-то хотел добавить, но в этот момент толпа перед нами раздвинулась — и я увидела здание. Блестящий купол, обрамлённый прожекторами, с громкими буквами на фасаде: Выставка технологий будущего. Представляет Говард Старк. — Ну что, — Джеймс слегка сжал мою ладонь. — Посмотрим, в каком мире нам жить? Павильон был огромным. Внутри — лабиринт света, зеркал, блестящих панелей и звуков, будто само время ускорилось и попыталось рассказать о себе через каждую лампу, каждую голограмму, каждый шестерёнчатый макет. Старк — тот ещё шоумен — ходил в окружении репортёров, размахивал руками, рассказывал о новых двигателях, реакторах, бронированных решениях. Улыбался ослепительно, говорил быстро, почти без пауз. — Он бы сыграл отличного Меркуцио, — прошептала я. — Он бы переписал пьесу под себя, — фыркнул Джеймс. — И взорвал бы сцену. Стив провёл нас к одной из экспозиций — массивному устройству, напоминающему сердце, заключённое в стекло. — Это реактор. Не поверишь — почти всё живое питание для его творений. Ещё сыровато, но он уже грезит будущим. — А вы? — я повернулась к Стиву. — Вы грезите? Он посмотрел на Джеймса, потом на меня. — Я… надеюсь. Пока есть вот это, — он слабо кивнул на нас, — всё ещё можно мечтать. Джеймс ничего не сказал. Только взял меня за талию, прижал ближе, и я почувствовала, как внутри него что-то борется: человек, который хочет остаться в этом вечере — и солдат, который чувствует, как тень подкрадывается сзади. — Посмотри туда, — сказал он чуть позже, когда мы поднялись на балкон павильона. Внизу, среди огней, танцевали пары. — Вон тот парень, в форме… видишь, как он держит её? Он боится. Он знает, что его зовут уже скоро. Но пока — танцует. — Мы тоже должны? — спросила я. Он кивнул. — Пока не грянет гром — надо танцевать. Мы спустились, и под странную смесь оркестровой классики и звона будущего, я положила руку ему на плечо, а он — на мою талию. Мы кружились медленно, как будто мир вокруг нас не шёл вперёд, а замедлялся, давая нам ещё одну минуту. И когда он снова прошептал «моя Венона», я подумала — если бы завтра был последний день, я бы всё равно вышла на эту выставку. В этом платье. С ним. Воздух был свежим, почти ледяным, когда мы вышли из павильона. Металлический блеск будущего остался позади, а впереди нас встретила ночь — обычная, простая, такая же, как тысячи до неё. Только сердце у меня стучало чуть быстрее, чем обычно. И шаги Джеймса были чуть медленнее. Он молчал почти всю дорогу. Сжимал мою руку в своей — крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала в нём напряжение, но не спрашивала. Иногда любовь — это умение не задавать вопросов раньше времени. — Ты устала? — наконец спросил он, когда мы уже стояли у двери моей квартиры. — Нет, — тихо ответила я. — Совсем нет. Он снял своё пальто и повесил рядом с моим, будто всегда жил здесь. Прошёл на кухню, поставил чайник — так, как делал уже десятки раз. А потом вдруг остановился, глядя в окно, и долго молчал. — Завтра… — начал он, не оборачиваясь. — Завтра могут быть новости. — Из армии? Он кивнул. — Стив что-то слышал. Говорит, возможен новый набор. Добровольцы. Или те, кто уже имеет подготовку. Такие, как я. Я подошла ближе, обняла его со спины, прижалась щекой к его спине. — Но пока тебя не позвали, ты — здесь. Со мной. Он взял мою руку и поцеловал в пальцы. — Я хочу быть с тобой. Даже если всё изменится — я хочу помнить это. Этот вечер. Твоё платье. Как ты танцевала. — Я тоже. Пауза. — Джеймс, если… если ты уйдёшь — я не буду тебя держать. Но и не забуду. Он повернулся, взял моё лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Я вернусь, моя Венона. Что бы ни случилось. Я клянусь. Через несколько дней всё изменилось. Не сразу — не громко. Просто в квартире стало тише. В взгляде Джеймса появилась задумчивость. Он всё ещё был — дома, со мной, держал меня за руку, готовил яичницу, оставлял мокрые полотенца на стуле. Но каждый раз, когда я открывала дверь — он уже стоял у окна, будто вглядывался в горизонт. Стив приходил всё чаще. Они говорили шёпотом. Уходили вдвоём. Возвращались позже. Я шила новое платье — зелёное, почти военное по цвету. Успокаивала себя звуком ножниц по ткани, запахом мела и ниток. — Ты прячешь страх в швах, — однажды сказал Джеймс, когда заглянул в мастерскую. — А ты — в молчании, — ответила я. Он подошёл, сел рядом. — Мой брат получил повестку. Завтра его направляют на тренировочный лагерь. Я замерла. — А ты? Он отвёл взгляд. — Пока нет. Но я подал заявление. Добровольно. Мир на секунду перестал звучать. Только часы — тик-так. — Почему? — Потому что не смогу смотреть, как мои друзья идут — а я остаюсь. Потому что внутри меня — злость. И если я её не направлю туда, где она нужна… она сожжёт меня изнутри. Он вздохнул. — Потому что я всё ещё Джеймс Барнс. Но уже чувствую, как кто-то другой стучится изнутри. Я положила ладонь на его грудь. Там, где билось сердце. — Тогда пообещай… не потерять меня в этом стуке. Он взял мою руку, крепко, до боли. — Моя Венона. Моя любимая Венона. Я клянусь — где бы я ни был, кем бы ни стал… ты — моё имя. Моё начало. Я проснулась раньше него. Луч солнца крался по подушке, заливал комнату золотым, обволакивающим светом. В это утро всё выглядело иначе: чашки на столе, занавески, чуть колышущиеся от сквозняка, даже запах его рубашки на стуле. Но главное — он. Джеймс лежал на спине, глаза прикрыты, грудь поднималась в ровном, глубокого дыхании. Я смотрела на него, как на прощание, хотя старалась не думать об этом. Потом он открыл глаза. Медленно, будто почувствовал мой взгляд. — Уже утро? — хрипло, почти неразборчиво. — Утро, — кивнула я. — Хорошее. Слишком хорошее. Он сел, опёрся локтями на колени, провёл рукой по лицу. — Сегодня… — начал он, и я перебила, не выдержав: — Я знаю. Пауза. Он смотрит на меня. Долго, с той особенной тихой болью, которую не прячут. — Завтра утром я отплываю в Англию. А оттуда — на фронт. — Вернись, прошу, — сорвалось с губ. Он наклонился ближе, взял моё лицо в ладони. Его лоб коснулся моего. — Я вернусь. Я обещаю, слышишь? Я не ответила. Потому что не верила обещаниям войны. Но я верила ему. — Ты моя Джульетта, — прошептал он, чуть дрогнув. — И пусть я никогда не был Ромео… я всё равно за тебя пойду даже в ад. — Я тебя дождусь, — сказала я. — Во что бы то ни стало. Даже если весь мир сгорит. Я буду здесь. В этом доме. В этом театре. В этом городе. Он коснулся губами моего лба. — Тогда я точно вернусь. *** Я заранее знала, что запомню каждую деталь этого утра. Даже если бы мир обрушился — я бы не забыла ни звука, ни взгляда, ни прикосновения его пальцев. Я держалась. Сколько могла. Пальцы вцепились в ткань его пальто, будто от этого зависела моя жизнь. Толпа вокруг гудела, шумела, кричала. Женщины махали платками, дети тянулись к отцам, а солдаты — такие же, как он — поднимались по трапам на огромный серый корабль. Всё было шумно, людно, будто ярмарка, если бы не вкус горечи на губах. Он стоял рядом, молча. Его рука лежала на моей талии. И это касание было единственным, что удерживало меня от того, чтобы разрыдаться прямо там. И я знала, что он уйдёт. Но не хотела, чтобы он ушёл без чего-то… моего. — Подожди, — прошептала я, и дрожь в голосе выдала больше, чем я хотела. Я потянулась к сумочке, достала маленький футляр и вложила его в его ладонь. — Открой только там, когда будешь один. Но носи с собой. Всегда. Он ничего не сказал — только кивнул. И прижал к груди, как будто это было нечто большее, чем просто вещь. Может, так и было. — Это… — я запнулась. — Ты, — сказал он тихо. — Я знаю. Это ты. — Напиши, — прошептала я. — Хоть строчку. Хочешь — даже на спичечной коробке. Просто чтобы я знала, что ты ещё есть. Он кивнул. — Я буду писать. Часто. Если повезёт — каждый день. Он чуть усмехнулся, но глаза оставались печальными. — Моя любимая Венона. Моя бесконечная. Не позволяй этой войне забрать тебя, даже если она попытается. Я взяла его ладони, прижала к своему лицу. — Я буду жить. Потому что ты должен будешь к кому-то вернуться. Голос по громкоговорителю объявил, что посадка заканчивается. Он ещё раз посмотрел на меня. Долго. Словно рисовал в памяти. А потом — резко, крепко, как будто что-то понял — поцеловал. Глубоко, с надеждой и страхом, с прощанием и обещанием. — Не смотри, как я ухожу, — попросил он. — Повернись, когда я пойду. Так будет легче. — Тебе? — спросила я, срываясь. — Тебе, моя Венона. Легче тебе. Он выдохнул, взял свой вещмешок и шагнул прочь. Я смотрела. Я нарушила просьбу. Я не могла иначе. Смотрела, пока его спина не растворилась в потоке формы и стали, пока он не стал частью механизма войны, не мужчиной — солдатом. И только когда корабль дал гудок, а вода разрезалась пополам, я поняла — я осталась. *** Первые дни были обманчиво живыми. Я вставала по привычке — с чашкой кофе, с завитками в волосах, с наспех накинутым халатом. Закидывала пластинку в проигрыватель, будто в ответ получу его шаги за спиной. Но их не было. Только голос Эллы Фицджеральд лился в пустоту комнаты, в которой всё ещё пахло Джеймсом. Он оставил у меня расческу. Случайно. Или нарочно. А ещё — свою рубашку. Ту, голубую, которую я так любила на нём. Я не стирала её. Не могла. Запах остался. Лаванда, кожа и немного табака. Я прятала лицо в ткань, когда не могла уснуть. Сцены в театре не ждали. Публика всё так же приходила на «Ромео и Джульетту». Я выходила в свет прожекторов, в белом шелке, с сердцем, закатанным в вату. Его любимое кресло — пятое в третьем ряду — пустовало. Первые два раза я всё равно искала его глазами. Стив иногда приходил. Молчаливый, будто и сам не знал, что сказать. Мы сидели в тишине, пили чай, вспоминали, как Джеймс однажды едва не уснул на балете. Это нас смешило. Немного. Горько. Я каждый вечер открывала ящик стола, где лежала копия того самого компаса. Почти такая же, как у него. Только без фотографии. Мне было достаточно знать, что он держит мой образ где-то под сердцем. Писем не было. Я ждала. Сначала — каждый день, потом — через день, потом… просто ждала. Никто не говорил мне, что ожидание может быть таким звуком. Таким тяжелым, ржавым тиканьем часов на стене. Я репетировала сцены, шила, готовила себе ужин, иногда звонила Бекке — но всё это было только фоном. Настоящая я жила в том компасе. Я говорила себе: «Он дышит. Он жив. И он помнит меня». И это удерживало меня на плаву. Утро было ясное. Невыносимо ясное. Я вышла за почтой, как обычно, в халате, с булавками в волосах. Маленький подвес на шее — компас — чуть царапал кожу. Я носила его почти постоянно. Газета, открытка от режиссёра, который уехал в Чикаго, и… телеграмма. Маленький белый конверт. Без марок. С чётким шрифтом. «В. Б. Ширли» — напечатано на лицевой стороне. Я застыла. Пальцы сжались. У телеграмм всегда есть запах беды. Запах, который не передать — но ты узнаешь его мгновенно. Это не парфюм, не пыль, не бумага. Это страх. Я стояла в коридоре, вцепившись в конверт, как будто он был змеёй, которая вот-вот укусит. Открывать или не открывать? Что, если я прочту, и весь мой мир рухнет? Что, если не прочту — и тоже? Я вошла в квартиру. Положила остальную почту. Села на кухне. Взяла нож для писем — руки дрожали, как в первый день на сцене. И открыла. “Дорогая Венона. Сообщаем, что ваш адрес был подтверждён и передан солдату Джеймсу Б. Барнсу. Сообщение ожидает отправки. Военно-полевая почта США.” Я прочитала — перечитала снова. И снова. Потом уронила телеграмму, прикрыла лицо ладонями и впервые за долгое время — разрыдалась. Не от боли. От облегчения. Он жив. Он жив. Он где-то там — но думает обо мне. Хочет, чтобы я знала. Это не было письмом. Не было его почерком. Но это было как дыхание после долгого холода. И я знала — письмо будет. Он ищет меня сквозь фронт. Сквозь войну. Сквозь всё. Письмо пришло через четыре дня после телеграммы. Я тогда как раз заваривала чай. Музыка играла фоном — старая пластинка щелкала на последних оборотах. Почтальон постучал в дверь дважды, и я, как заведённая, выскочила почти босиком. Он протянул мне небольшой, потрёпанный конверт. Синие чернила, угол чуть обгорел, как будто письмо прошло через окопы, пыль и гарь. На обратной стороне — “Джеймс Б. Барнс”. Я не дышала, пока не села. Открывала осторожно, как будто в руках у меня была реликвия. А потом — его почерк. Родной, чуть небрежный, как всегда. Моя любимая Венона, Пишу в темноте, на ящике из-под боеприпасов, с лампой, что моргает, как уличный фонарь в Бруклине. У меня нет красивых слов, как у тебя на сцене. Я не поэт. Но я думаю о тебе каждую ночь. Вижу тебя в дыму кофе. В тумане над рекой. В свете ракеты, что рвёт небо. Компас со мной. Открываю крышку каждый раз перед боем. Говорю себе: “она ждёт”. Ты держишь меня живым, слышишь? Только ты. Я целую фотографию, будто это твоя кожа. Хочу снова услышать, как ты смеёшься, когда я читаю монолог Ромео фальцетом. Хочу снова держать твою руку и называть тебя “моя Венона”. Жди. Я вернусь. — Твой Джеймс. Я перечитала письмо, наверное, двадцать раз. Каждая строчка — как ожог, как жизнь, как поцелуй в лоб. И потом положила его рядом с компасом. С его фото. Теперь у меня было его слово. Его дыхание — на бумаге. И я знала: я буду ждать. Сколько угодно. Вечно, если потребуется. Мой Джеймс, Я уже десять минут смотрю на лист бумаги и не знаю, с чего начать. И не потому, что мне нечего сказать. А потому, что в голове — тысяча слов, и все они хотят быть первыми. Ты жив. Ты где-то под чужим небом, среди гари и стали — и ты думаешь обо мне. Это мысль, от которой подкашиваются ноги и хочется смеяться и плакать одновременно. Я получила телеграмму, потом — твоё письмо. Читала его, прижав к груди, пока чернила не начали стираться от моих ладоней. Я слышу твой голос сквозь строки. Слышу, как ты говоришь «моя Венона», и у меня внутри всё замирает, как тогда, на сцене, когда ты впервые не пришёл. Я скучаю по тебе, Джеймс. Но не тем словом, что пишут в газетах. А каждой частью себя. Я скучаю, когда пью кофе. Когда шью. Когда выхожу на сцену. Ты в каждом прожекторе. В каждом аплодисменте. Я всё ещё играю Джульетту. Смеюсь, когда думаю о том, как ты скептически фыркал, а потом сидел на каждом спектакле. Иногда я смотрю в зал — и почти вижу твой силуэт. Я берегу кольцо. Оно на цепочке, у самого сердца. Ты не говорил вслух — и не нужно было. Я всё поняла. А ещё — я нашла твой платок. Синий. С твоим одеколоном. Я зашила в него несколько слов — шепотом, почти молитвой: «Вернись». Может, он улавливает их там, на фронте. Возвращайся, Джеймс. Пусть даже не завтра. Пусть даже не скоро. Но возвращайся. Я люблю тебя. Навсегда твоя, Венона.