4

Повествование от лица Веноны Снег в январе был серым. Не белым — нет. Он ложился на землю как пепел. Тихий, оседающий, немой. Я узнала раньше, чем пришла телеграмма. Я чувствовала это всем телом. Пустота не начинается с известия — она начинается в груди. С утреннего молчания. С чашки, к которой не тянется рука. С зеркала, в котором не видишь отражения. Только глаза. Потухшие. Телеграмму принес курьер. Я узнала хруст бумаги — тот же, что был, когда сообщили о Стиве. Стив… как же давно я слышала его голос. И вот — снова. Только теперь имя другое. Джеймс Бьюкенен Барнс. Пропал без вести. Нет гроба. Нет прощания. Нет кольца, которое возвращается назад. Только я — и та фотография, где он держит меня за талию, а солнце золотит его волосы. Она стоит на комоде. Я иногда ловлю себя на том, что говорю с ней. С ним. Через неё. Я пыталась петь. Сначала. Пыталась выйти на сцену. Театр — дом, утешение, привычка. Но когда дошло до слов… «Что есть имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет» — я не смогла. Голос дрогнул, глаза застлало. Я видела его в каждом силуэте. В каждом незнакомце в зале — искала его. В каждом шаге за кулисами — прислушивалась. Я ушла после второго акта. Просто сняла парик, отстегнула микрофон. Взяла пальто. Больше я не возвращалась туда. Письма я писала ночью. Одно за другим. На плотной бумаге, с тем же шрифтом, теми же чернилами. Мой Джеймс, Сегодня был первый снег без тебя. Я вспомнила, как ты пытался поймать хлопья языком, и я смеялась, потому что ты был весь в снегу, как ребёнок. Ты говорил, что зима — твоё время. А теперь она — моё наказание. Ты там? Слышишь меня? Мой Джеймс, Стив… ты бы гордился им. Даже если бы его не стало. Он всегда был сильнее, чем сам думал. И ты — всегда был моим светом. Ты бы сейчас усмехнулся, если бы услышал, как я называю тебя “моим”. Но ты был. Есть. Будешь. Навсегда. Я не снимаю кольцо. Оно у сердца. Оно там, где ты. Я писала письма каждый вечер. Складывала, перевязывала лентой. Потом начала прятать их в ящик стола. Потом — под подушку. Теперь они хранятся в старой шкатулке из театра. Внутри ещё лежит его зажигалка. Не знаю, зачем он её оставил, но запах табака и металла всё ещё живой. Как память. Мёртвая мать говорила в голове: «Вернись в реальность, дочка». А я смотрела в окно, где снова шёл снег, и думала: А где реальность, если он в ней больше не дышит? Через две недели я собрала чемодан. Не как бегство. Скорее, как прощание. Я шила пальто на зиму. Серое, тёплое, строгое. Внутрь подкладки зашила кусочек его старой рубашки. Его запах. Пусть будет ближе к телу. На вокзале я стояла с маленьким чемоданом. Станции сменялись одна за другой. Я ехала без цели, без плана. Просто — от. От театра. От улиц. От ожидания писем, которых больше нет. Но всё, что внутри, я всё равно унесла с собой. Каждую строчку его писем. Каждый взгляд. Каждую ночную улыбку, когда он звал меня: «Моя любимая Венона». *** Иногда боль — не резкая. Не громкая. Иногда она медленная. Как капельница. Как шаги в коридоре, где гул отражается от металла. Я понятия не имела, куда меня везли. После всего… после письма, после того, как я исчезла с карты Нью-Йорка — меня нашли. Они сказали, что хотят поговорить. Что я важна. Что служила стране в своем роде. Я думала, может, это связано с Джеймсом. Может, они нашли его. Или нашли правду. Я ошибалась. Они не сказали, кто они. Но формы были со штампом S.H.I.E.L.D. Мне объясняли что-то о проекте. Говорили, что я обладаю редким устойчивым генотипом. Что мне вшивают «адаптационную формулу». Я смеялась. Я актриса. Я женщина, которая потеряла всё. Зачем я вам? Ответ был прост: Ты – прошлое, которое мы можем использовать в будущем. Сначала уколы. Потом — дрожь. Температура. Потом пришёл сон. Слишком глубокий. Без сновидений. Как будто выключили всё во мне. Когда я очнулась, время не двигалось. Я смотрела на свои руки — и не видела морщин. Губы, кожа, волосы — всё такое же, как в тот день, когда я стояла в театральной гримёрке. Но я не чувствовала себя собой. Меня тестировали. Водили по лабиринтам. Спрашивали — какова моя реакция, как быстро я читаю, как далеко могу ударить. Они дали мне оружие. Сначала — в руки. Потом — в голову. — Вы не обязаны это делать, — говорил кто-то в белом халате. — Я не обязана быть живой, если это не моя жизнь, — ответила я. Спустя месяцы я стала идеальной. Быстрой. Сильной. Тихой. Они называли меня «контролируемым фактором». Они дали мне имя в досье: Agent Veil. Потому что я — завеса над прошлым. И никто не должен знать, кем я была. Но я знала. Я знала, что была любимой. Что меня называли моя Венона. Я хранила кольцо под формой. На цепочке. И фото в компасе, что остался в сейфе. Я вытравила из памяти голос Джеймса. Но сердце — нет. Оно стучало по-прежнему. Где-то — всё ещё рядом с ним. Повествование от третьего лица Прошли годы. А она не старела. Мир менялся. Президент сменял президента. Люди старели, умирали. Она — оставалась. Театр давно сгорел. Квартиру сдали. Цветы завяли. Но где-то в тени, в спецоперациях, в чётких выстрелах и бескровных решениях — двигалась женщина с глазами, в которых когда-то отражалась сцена и любовь. Они создали оружие. Но забыли: оружие помнит, кого оно любило. Повествование от лица Веноны Первый выстрел раздался в двух метрах от моей головы. Я пригнулась. Второй — снёс камеру наблюдения. Чисто. Хладнокровно. Точно. Я видела таких раньше. Легенды о нём шли по всем архивам Щ.И.Т. Его называли «призраком», «феноменом». Зимний Солдат. Моё задание было простое: засечь объект, не вступать в бой, передать координаты. Но когда я увидела его вблизи — всё рухнуло. Он двигался, как зверь. Без единого звука. Металл левой руки блеснул на солнце. Лицо закрывала маска. Но глаза… Глаза я бы узнала среди тысячи. Холодные, как в январе. Безжизненные. Но те самые. «Моя любимая Венона», «Ты светишься, когда смеёшься, знаешь?» Эхо этих слов пронзило меня, как пуля. Он стоял на краю здания, как призрак прошлого, и прицелился. Прямо в мою голову. Не дрожащей рукой. Металлической. Как будто он уже не был человеком. И я сказала вслух, тихо: — Джеймс… Он не дёрнулся. Не моргнул. Палец был на спусковом крючке. Я пошла вперёд. — Джеймс Бьюкенен Барнс. Он вскинул голову. Один шаг. Второй. Я не двигалась. Он мог убить меня. Он должен был. Таков был приказ, я знала это. Он подошёл почти вплотную. Дышал тяжело. Из-за маски не было видно его губ. Только глаза. Они искали что-то. Или вспоминали. — Ты… — прошептала я. — Ты не просто кто-то. Ты — моя жизнь. Ты был моим. «Ромео и Джульетта», помнишь? Ты говорил, что ты не Ромео. Но я была твоей Джульеттой. Он застыл. Плечи дрогнули. Палец соскользнул со спускового крючка. Глаза метнулись вбок, будто что-то ломалось внутри. И я увидела это. Миг. Тонкую трещину в маске. Не физической — душевной. Он резко развернулся и исчез. Словно растворился. После этого я долго сидела на крыше. Меня нашли другие агенты, обыскали место, но его следов уже не было. Я не сказала ни слова в отчёте. Я не могла. Как можно написать: «Я увидела мёртвого. Он дышал. Он забыл меня. Но внутри — он был жив»? Я провела ночь в пустой комнате. Открыла старую шкатулку. Достала компас. Он всё так же блестел. На фото — он, смеющаяся, в день, когда он надел мне кольцо. В отражении — его нынешние глаза. Другие. Глубже. Тише. — Я найду тебя, Джеймс, — сказала она. — Не ради себя. Ради нас. Ради того, что было. Ты обещал вернуться. А я обещала ждать. Секретная база Щ.И.Т, 2013 год. Я не помню, как оказалась в этой комнате. Белые стены, холодные лампы, металлический стол, за которым никого нет. Ни врачей, ни охраны — только я, привязанная к креслу, с онемевшими руками. Мелькают тусклые силуэты за зеркалом-наблюдателем. Я не знаю, кто они. Я не знаю… кто я. — Субъект активен. Готовность… ввести сыворотку, — раздалось с динамика, и холод пробежал по коже. Субъект? Я? Игла вонзилась в шею, как укус змеи. И вместе с ядом в тело хлынула тишина — такая густая, что стало сложно дышать. В голове будто обрушились стены: память стала стеклом, которое кто-то бил изнутри. Где я была… до этого? Свет вспыхнул. Не снаружи — внутри. Глаза застил туман. Я моргнула — и вдруг увидела комнату, которой здесь не было: золотой свет свечей, чёрно-белая фотография на столе, чья-то мужская ладонь на моей талии. Он… Он называл меня… — Моя Венона, — шепчет в темноте голос. — Ты моя. Всегда. Я вскрикнула, дёрнулась, но руки не слушались. Сердце билось в горле. Воспоминание? Сон? Он был так близко, так реально, что я потянулась — и вдруг осознала, что стен больше нет. Я стояла посреди комнаты — та же лаборатория, но пустая, зеркала разбиты. Стекло хрустело под босыми ногами. Я не помнила, как вырвалась. — Тревога. Объект вне изоляции! — Камуфляж. Она исчезла! Чёрт, где она?! Я стояла прямо перед ними. Видела, как один из агентов прошёл мимо, не заметив меня. Моя кожа будто слилась со стенами — свет, отражения, воздух — я стала комнатой. Я исчезла для глаз. Но внутри — я горела. Мелькали обрывки чужих снов, чужих лиц. Один за другим. Как в театре, где я была и актрисой, и зрителем, и тенью за кулисами. Вдруг перед глазами возник он — тот, кто звал меня своей. Мужчина с длинными ресницами и кольцом в ладони. Он держал его крепко, как обет. И тогда память… ушла. Я знала, что должна что-то помнить. Что-то важное. Кто-то любил меня, кто-то знал, кто я такая. Но всё, что осталось — это дрожь. И имя, которое больше ничего не значило. Венона. Щ.И.Т, 2014 год. Я не сбежала. Мне просто некуда было идти. Годы слились в бесконечную белизну стен и голосов, которые говорили за стеклом. Сколько лет прошло — я не знала. Меня держали не наручниками, не цепями, — меня держали ложью. Каждый день один и тот же вопрос: «Кто ты, Венона?» Каждый день — ни одного ответа. Только вспышки. Чужие сны. Чужие лица. Мужчины с оружием, женщины в слезах, дети, убегающие в дыму. Я их не знала. Но они снились мне, будто я прожила их жизни. Я больше не принадлежала себе. В камере не было часов, только лампа, которая не выключалась. Её свет выжигал тени, но не мои страхи. Мне говорили, что я опасна. Что я эксперимент. Что я обязана подчиняться. — Ты уникальна, — сказал один из кураторов в белом халате. — Ни один проект не дал такой устойчивой реакции на сыворотку. У тебя… дар. — Это не дар, — ответила я тихо. — Это проклятие. Он улыбнулся, как улыбаются палачи. Воспоминания стирали регулярно. Каждую неделю, может, каждый день. Я больше не сопротивлялась. До поры. Пока один день не стал другим. Всё рухнуло слишком резко. Сигналы тревоги, крики, автоматные очереди. ЩИТ пал. Гидра — разоблачена. Все, кого я знала по голосам, кричали, бежали, стреляли друг в друга. И впервые за всё время… Дверь не открыли. Она распахнулась. — Объект 47. Уничтожить! — кричал кто-то в маске. Пули ударили в стену рядом со мной, но не в меня. Я растворилась — кожа слилась с серым фоном, тело исчезло. Меня не было видно. Я прошла мимо двух охранников, ощущая, как в груди бьётся нечто новое — ярость. И страх. На нижнем этаже был архив. Я не знала, зачем иду туда. Но ноги вели сами. И там — под слоями пыли и грифами «секретно» — я увидела её. Свою фотографию. Чёрно-белую. С сияющим кольцом на пальце. Я знала этот день. Я знала того, кто снимал. Я любила его. И тут же в голове зазвенело — сирена внутри меня. Воспоминание, которое они не смогли стереть. Лица, которое я хранила даже в чужих снах. Он. Джеймс. И в это мгновение — в самый разгар хаоса — в архив зашёл кто-то ещё. В дорогом костюме, в черных очках, с лицом, в котором читалась осторожная усталость. — Ты — Венона Ширли? — спросил он, осматривая руины. — А вы кто? — Тони Старк. И, похоже, ты… моя головная боль на ближайшие пару лет. Он подошёл, протянул руку. — Идём. Я тебя вытащу. *** Он не задавал вопросов. Может, потому что сам знал слишком много. А может, потому что знал: я больше не могла вынести ни одного допроса. — Ты не обязана доверять, — сказал он, когда мы вышли из подземного комплекса. — Но если хочешь жить — придётся. — А жить можно, когда ты больше не ты? — спросила я, и он на мгновение замолчал. — Возможно. Если тебе вернуть то, что было твоим. Он отвёз меня не в лабораторию, не в бункер, не в психиатрическую клинику. Он отвёз меня в Бруклин. На знакомую улицу. К знакомому зданию. Театр. Мой театр. Тот самый, в котором я когда-то играла Джульетту. Двери открылись с глухим скрипом. Запах дерева, старой пыли и потёртого бархата ударил в ноздри, как выстрел из прошлого. Я стояла в фойе, словно чужая. Словно девочка, что снова пришла сюда, только теперь не в кожаных ботиночках и с текстом в руках — а в пальто, которое мне выдал Старк, и с сердцем, которое больше не умело биться так же легко. Театр… он был почти таким, как прежде. Люстра сияла над головой. На стенах — золотая патина. Всё было восстановлено, тщательно, с любовью. Но в моих глазах всё равно виделся пепел. — Добро пожаловать, мисс Ширли, — сказал молодой человек, держащий список в руках. Улыбка у него была открытая, чистая. Наверное, не старше Джеймса в день, когда мы познакомились. — Просто Венона, — ответила я, проходя внутрь. — В этом зале и стены помнят моё имя. Я поднялась на сцену одна. Без костюма. Без грима. В пальто, в котором прожила десятки лет заключения и бессмертия. Зал был пуст. Но я ощущала взгляд. Я встала в центр. Ровно туда, где когда-то умирала, играя Джульетту, — в сотый, двухсотый, тысячный раз. Пусто. Тихо. Сцена звенела от молчания. И вдруг — всё вернулось. «Ты, возможно, слишком красивая для сцены.» «А ты — слишком дерзкий, чтобы сидеть на балконе.» Смеющийся Стив, подтягивающий друга в фойе. Джеймс — чуть сутулящийся, но не сводящий с меня глаз. Первый букет. Первый танец. Первый поцелуй. И боль. Письма. Молчание. Похоронка. Я закусила губу и закрыла глаза. — Ты всё ещё моя сцена. Моя тюрьма и моё спасение, — прошептала я. — Я не играю для публики. Я играю для призраков. Я слышала, как кто-то вошёл в зал. Кто-то живой. Но мне было всё равно. Я сделала шаг вперёд. Один. Второй. И произнесла свою первую реплику за 70 лет: — «Мой сладкий Ромео… где ты?» Когда всё кончилось, я стояла, глядя в зал. Пустой, как сердце. Но больше не чужой. Он был моим. Таким же, как когда-то — он. Пыль ещё не успела полностью сесть на кресла в зрительном зале. Кулисы были поношены, но стояли. А сцена… сцена всё ещё дышала воспоминаниями. Я встала на неё, словно не прошло и года. Словно всё было как прежде. В голове щёлкнуло что-то: я превратилась. Нет, не внешне — внутри. Мимикрия — это не только про тела. Это про попытку быть. Я тянулась к себе прежней. — Документы твои восстановлены. Удостоверение актрисы, даже архивные афиши. — Старк протянул мне папку. — Не спрашивай, сколько я за это заплатил. — Почему ты это делаешь? — Потому что я знаю, каково это — быть чьим оружием. И потому что, если Джеймс Барнс жив… он бы хотел, чтобы ты была в безопасности. Я вздрогнула от имени. Он сказал его. Он ещё жив? — Никто не знает точно. Ни жив, ни мёртв. Но если он когда-нибудь вернётся — пусть у него будет шанс тебя найти. Не объект. Не эксперимент. А Венону Ширли. Я не плакала. Слёзы сожгли меня за те годы. Но что-то внутри начало расправляться. Как крылья. Прошло несколько месяцев. Театр ожил. Меня никто не узнавал, не помнил. И это было спасением. Я снова выходила на сцену. Не Джульеттой. Не Офелией. Просто женщиной, которая пыталась вспомнить, как дышать без боли. Кольцо всё ещё было со мной. Фотография — в потайном ящике гримёрки. Имя Джеймса — в каждом сне. И даже когда я ложилась спать в квартире над театром, я чувствовала — он рядом. Где-то. А значит, я должна ждать. *** — Ты всё ещё отказываешься пользоваться айфоном? — голос Тони раздался за моей спиной так резко, что я уронила кисть с пудрой. — Я не уверена, что это не шпионское устройство, — пробормотала я, глядя на своё отражение в зеркале гримёрки. — Это шпионское устройство. Но такое удобное, что ты перестаёшь это замечать, — ухмыльнулся он, подавая мне белую коробочку. — Это называется наушники. Беспроводные. Я вздохнула. Он был невыносим, но и в чём-то… мил. Может, потому что в его глазах не было страха. Только знание. И сочувствие. — Ты ведь понимаешь, что тебе лучше не выходить в свет? Не слишком часто. Не привлекать внимание. — А мне лучше умереть снова? На этот раз уже по-настоящему? Он ничего не сказал. Только сел на край подоконника, опершись на ладони. — Я хочу, чтобы ты знала, — начал он мягче, чем обычно, — они не забудут. Ни ЩИТ, ни остатки Гидры. Всё, что ты делала. Всё, чем ты стала. — Я не становилась этим по доброй воле. — Я знаю. Но они — нет. У них нет нюансов. Только отчёты. — Ты меня прячешь? — спросила я. — Я тебя защищаю. Пеппер вошла в тот момент, когда Тони протянул мне плед. — Ему не нравится, что ты спишь с открытым окном, — сказала она, улыбаясь. — Говорит, может простудиться. — Учитывая, что я физически не старею, это будет забавно. — Я натянуто улыбнулась. Они остались на спектакль. Третий раз за месяц. Пеппер приходила чаще, чем Тони. Она приносила мне кофе, рассказывала про новые фильмы, помогала разбираться в интернет-магазинах. — Всё проще, чем ты думаешь. Главное — не читать комментарии. — А зачем их тогда пишут? — Чтобы ты тренировала хладнокровие. Мы сидели на крыше театра, смотрели на город. Он шумел, как и в сороковых. Только выше, ярче, быстрее. — Иногда мне кажется, что я умерла в 1945. — А потом родилась заново, — ответила Пеппер. — Слишком многие не получили и шанса на вторую жизнь. В один из вечеров Тони принес коробку с записками. Старые архивы ЩИТа. — Всё, что смог найти. О тебе. Я открыла папку. Сухие протоколы. Снимки. Вены, прожжённые иглами. Список команд, которые должны были запускать мою мимикрию. Я почти вырвала его из рук. — Это ты. Но уже не ты, — сказал он. — Ты больше не программа. Не оружие. — Я не знаю, кто я. — Тогда начни с малого. Попробуй снова стать Веноной. — А если она умерла? — Тогда ты её оживи. Они ушли после спектакля. Он похлопал меня по плечу и пробормотал: — Если кто обидит — зови. Я прилечу в латах. Я усмехнулась, впервые по-настоящему. Я всё ещё жива. И если Джеймс жив — он найдёт меня. А если нет… Я всё равно останусь собой. Иногда улицы Манхэттена выглядят до боли знакомо. Дом, где раньше был обувной мастер, теперь пестрел неоном сети кофеен. Там, где стояла лавка тканей, теперь торговали телефонами, которые не казались мне живыми. Я шла медленно, словно пробуя город заново на вкус. — Мисс, вы в порядке? — спросил кто-то. Парень лет семнадцати, с рюкзаком, в наушниках. — Всё хорошо, — улыбнулась я, — просто… давно здесь не была. Он пошёл дальше, не оборачиваясь. В 1943-м юноша бы предложил подать руку. В 2025-м — ты часть фона, пока не проявишься на экране. Первый визит в супермаркет оказался испытанием. — Простите, где у вас молоко? — робко спросила я женщину в форме продавца. Она даже не подняла головы: — Проход восемь, с левой стороны, под табличкой «безлактозное». Я шла по рядам, как по чужому городу. Всё упаковано, ярко, будто кричит: «купи меня!» Половину продуктов я не могла опознать. — Кимчи?.. — Это корейское, — пояснила девочка-подросток, проходящая мимо. — Вам помочь? Я кивнула. — Я… просто давно не ходила по магазинам. — Вы актриса? — спросила она вдруг, сдвинув очки на лоб. — Простите? — Моя бабушка показывала мне старый фильм. Вы играли Джульетту? На чёрно-белой плёнке. Сердце сжалось. — Да, это я. — Вау… Вы выглядите… как тогда. Я молча кивнула. Врать уже не было смысла. Девочка сделала сэлфи — я не возражала. Потом сказала тихо: — Вы красивая. И настоящая. У нас таких уже нет. Дома я сидела с пакетом чипсов и смотрела рекламу на телевизоре. Пеппер научила включать Netflix. Там была подборка старых фильмов. Я промотала до одного, где была я. Двадцатилетняя. В белом, с руками, сжатыми от волнения. Джеймс тогда сидел на третьем ряду. — Я твоя Джульетта, — шептала я с экрана. Я выключила звук. И закрыла глаза. Во снах он всё ещё звал меня “моя Венона”. Я не сразу поняла, почему меня вдруг потянуло туда — на 47-ю улицу, в сторону старого кинотеатра, где когда-то играли чёрно-белые ленты. Возможно, потому что день выдался пасмурным, а вечер тянулся вязко, как мед. Или потому что я видела афишу, мельком, сквозь отражение стекла: «Классика Америки. Джульетта. 1943 год». Я замерла на тротуаре. И пошла. Зал был почти пуст. Несколько пожилых дам у окна, мужчина в одиночестве, парочка подростков с попкорном — и я. Я выбрала последний ряд, чтобы остаться в тени. Ткань кресел всё ещё хранила запах времени, как старое пальто — табак и дождь. Экран вспыхнул. Мои глаза впервые за долгие годы увидели саму себя — двадцатичетырёхлетнюю, живую, наивную, влюблённую. — “Мой единственный враг — моё сердце, что любит сына врага моего отца…” — голос звенел так же ясно, как тогда, в театре. Я знала каждую интонацию. Каждую дрожь ресниц. И вот сцена на балконе. Я — Джульетта. А Джеймс тогда сидел в третьем ряду. Он не отрывал глаз. Я играла для него. Только для него. Я сжала подлокотник. На пальце — кольцо. То самое. Он подарил его в ту ночь, когда впервые остался у меня до рассвета. Я тогда не знала, что он уходит. Не знала, что останется только эта лента, только этот образ, только игра. — Вы похожи на неё, — вдруг прозвучал голос рядом. Мальчишка лет десяти, с пухлыми щёками и кока-колой в руках. Он смотрел на экран, потом на меня. — Это ведь вы? Я улыбнулась. — Да, — тихо сказала я. — Когда-то давно. — Она красивая. — Спасибо. — Она любила? — Очень. Он кивнул. — Я тоже кого-нибудь полюблю. Но потом. Сейчас мне нравятся только динозавры. Я рассмеялась. Слёзы сами выступили на глазах. Не от боли — от чего-то более глубокого. Того, что переживает только человек, у которого прошлое никогда не ушло. Фильм закончился. Я вышла одна, в тёмный город, в шум такси и сирен. На стекле афиши моё отражение совпало с юной Джульеттой. И я сказала себе вслух, почти молитвой: — Я всё ещё жду тебя, Джеймс. Я здесь. В этом городе. Под тем же небом. Я всегда была невестой, но никогда—женой.