Розовая часть

      Комната пахла дорогими духами и ложью. Фиш Муни расположилась в кресле, как королева на троне, но её улыбка была слишком широкой, слишком натянутой — будто кожа на барабане перед тем, как лопнуть.       Рядом стоял Освальд. Маленький, нервный, с глазами, в которых уже тогда зрел будущий хаос. Но сейчас он был всего лишь помощником. Хотя, конечно, это значило ровно столько, сколько значило.       А напротив них — Лаура. Невысокая. Брюнетка. Тёмные глаза, тёмные перчатки, тёмное платье. Всё в ней было правильным, как будто специально подогнанным под образ невинной гостьи.       — Как у вас организована логистика? — спросила она, и её голос звучал ровно, без единой зазубрины.       Фиш замешкалась. Ненадолго — на полвдоха. Но Освальд заметил.       Лаура же тем временем осматривала кабинет. Её взгляд скользил по стенам, по замкам, по тени под столом. Не восхищённо, не с любопытством. Тактически. Освальд решил копнуть глубже.       — Вы так интересуетесь нашими делами… — начал он, намеренно не договаривая.       Лаура повернула голову. Её губы дрогнули в улыбке — холодной, как сталь под пальто.       — Просто любопытно, — сказала она. — В нашем городе всё устроено… иначе.

***

      Чтобы греть постель Лауры ночью были приглашены лучшие парни. Фиш широко раскинула руки, демонстрируя «товар» — стройных, высоких парней, выстроившихся вдоль стены, как дорогие вина на полке. Каждый из них был тщательно отобран, отполирован до блеска — идеальные зубы, идеальные мышцы, идеальная пустота за глазами.       — Выбирай, дорогая, — Фиш улыбнулась, будто предлагала десерт, а не людей.       Лаура медленно провела взглядом по шеренге. Её глаза скользили мимо греческих профилей, широких плеч, натянутых улыбок… и остановились на Освальде.       — А этого можно?       Тишина.       Фиш заморгала, будто пытаясь перезагрузить реальность. Потом рассмеялась — громко, резко, как треск костей.       — Его? О, милая, он мой помощник, не для таких… дел.       Но Лаура уже подняла бровь. Её губы дрогнули в холодной полуулыбке.       — Мне нравятся… необычные вещи.       Освальд почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Это не был взгляд желания. Это был взгляд коллекционера, увидевшего редкий, уродливый экземпляр. Фиш повернулась к нему. Её рука сдавила его плечо — не ласка, а предупреждение.       — Она. Должна. Быть. Довольна, — прошипела она, и каждое слово было гвоздём в крышку его гроба. — Сделай правильный выбор, Освальд.       Он кивнул.       А внутри — позор, кипящий в жилах, как яд. Картина как её холодные пальцы, которые скоро коснутся его, и он возненавидит их больше, чем всё на свете.       — Конечно, мисс Муни, — прошептал он.       И пошёл за Лаурой, как агнец на бойню.       Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Номер был слишком тёплым, слишком душным — воздух пропитался дорогим табаком, тяжёлыми духами с горьковатым оттенком яда и чем-то ещё… страхом? Его страхом.       Лаура стояла у окна, спиной к нему, медленно снимая перчатки. Кожа отставала от её пальцев с тихим шорохом, обнажая бледные, почти прозрачные руки.       — Вы знаете, зачем вас выбрала? — Её голос был мягким, как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия.       Освальд не двигался. Фиш убьёт. Если я облажаюсь. Если она пожалуется, просто потому, что ей захочется.       — Чтобы унизить, — выдавил он.       Лаура повернулась.       — Нет. Чтобы посмотреть, как далеко зайдёт человек, которого все считают жалким. — Разденьтесь.       Он не дышал. Это была ловушка. Насмешка. Провокация.       — Я… не…       — Я не просила говорить, выбор прост или вы делаете то, что я хочу… или ваша Фиш узнает, что её любимый пингвинчик отказался от щедрости гостя.       Её глаза — тёмные, пустые, как осколки разбитого зеркала. В них не было ни желания, ни даже удовольствия.       Лунный свет лизал её тело, подчёркивая каждый изгиб — острые ключицы, впадину между рёбер. Платье лежало на полу, как сброшенная кожа, а шелковое бельё дышало на ней, будто второе тело.       — Покажи мне, что скрыто под этим костюмом, который ты носишь как доспех.       Освальд потянулся к пуговицам пальцы дрожали. Но он знал, остановиться — значит проиграть, а проигрывать он не любил.       Её губы скользнули по его шее. Освальд чувствовал, как его тело предательски откликается на эту пытку, кровь пульсирует в висках и… ниже, гораздо ниже.       — Разве мое тело не обещает удовольствие? — её шёпот обжёг ухо. — Разве тебе не хватит ума сделать нам обоим хорошо?       Хруст.       Его пальцы впились в её запястье с такой силой, что кости проскрипели в протесте.       — Ты хочешь играть в кошки-мышки? Но я не мышка. Я та крыса, что выгрызает глаза спящим кошкам.       Лаура не отпрянула. Наоборот — прижалась так близко, что он ощутил ровный пульс под тонкой кожей, ни единого лишнего удара и самое страшное — абсолютное отсутствие страха в её расширенных зрачках.       — Тогда докажи, — её губы наконец захватили его рот. — Покажи, на что способен крысиный король.       И в этот момент Освальд понял страшную правду: она не боится не потому что храбрая. А потому что уже мёртвая внутри. И теперь тянет его за собой. Губы Лауры жгли — не огнём, а холодным, обжигающим спиртом, будто она вылизывала рану, которую сама же и нанесла.       Она прижала его ладонь к своей груди. Кожа под его пальцами оказалась неожиданно горячей, живой, пульсирующей. Слишком человечной для той, что играла с ним, как кошка с дохлой мышью.       — Тебе нравится?       Освальд почувствовал, как внутри него рвётся наружу что-то чёрное и острое. Он хотел вырваться, чтобы не дать ей удовольствия, но её ноготь впился ему в запястье.       — Я спросила, Пингвин.       И тогда он сжал пальцы. Не лаская. Сжимая. Пока её сосок не стал твёрдым не от желания, а от боли.       — Нет. Но тебе ведь это и нужно, да? — Он шипел, чувствуя, как её сердце замерло на секунду. — Ты же не просто так выбрала меня, — он придвинулся ближе, его губы коснулись её уха. — Ты хотела посмотреть, как далеко зайдёт жалкий пингвин? Ну что ж, дорогая… Давай посмотрим, как далеко зайдёшь ты.       — Мне нужен оргазм. Жаль, что не нравлюсь тебе.       Освальд чувствовал, как его собственное тело предательски откликается, и ненавидел её за это. Ненавидел сильнее, чем когда-либо ненавидел кого-либо.       — Ты думаешь, я не замечу твой стояк? — её дыхание обожгло его губы. — Весь такой несгибаемый… а тело предаёт тебя, как и всех.       Она сама положила его руку ниже, с отвергнутой груди, ниже, она уже была мокрая. Его пальцы — предатели! — уже двигались, следуя её ритму. Каждое движение отзывалось в нём волной ярости и… чего-то ещё, чего он не хотел признавать.       — Быстрее, — она дёрнула его за волосы, заставив вскрикнуть. — Или тебе нужна мотивация? — Кончай. Свою. Работу.       В этот момент Освальд понял главное: это не унижение. Это урок.       И когда её тело вдруг затряслось в волне насильственного удовольствия, он знал — однажды он вернёт ей этот урок. С процентами.       А пока… пока его пальцы продолжали двигаться, выжимая из неё последние судороги, как выжимают яд из змеи. Коньяк в стакане Освальда дрожал мелкой, нервной рябью — то ли от дрожи в его пальцах, то ли от того невысказанного напряжения, что висело в воздухе между ними. Фиш налила ровно до черты. Не каплей больше. Как будто отмеряла не алкоголь, а степень его вины.       — Ты справился, — сказала она, и в её голосе не было ни одобрения, ни раздражения. Только холодная констатация факта, будто он выполнил очередное поручение — пересчитал пачки денег, привёл в порядок отчёт.

***

      Освальд поднёс стакан к губам. Коньяк обжёг горло — но это было ничто по сравнению с тем, как горело внутри.              Ему не хотелось ничего говорить, он хотел поскорее уйти, поэтому молчал.       — Сегодня двойной тариф, — Фиш наклонилась, и её духи — густые, удушающие, как венки на могиле — перекрыли всё: и запах коньяка, и память о вчерашнем. — И… чтобы ты там ни сделал вчера… повтори.       Освальд замер. Не потому что боялся. А потому что понял. Фиш не просто хотела угодить клиентке. Она использовала это. И теперь он — часть её игры. Но если так… тогда и он сможет использовать их обеих.       Он уже почти сбежал, когда она добавила.       — Она называла тебя по имени, кстати, «Освальд». — его имя на её губах прозвучало неестественно мягко, почти ласково — и от этого стало только хуже. — Как мило.

***

      Освальд не шевелился. Где-то в подсознании уже складывался план. Потому что теперь он знал главное: Лаура не просто использовала его. Она запомнила его имя. Как бы его не забавляла эта игра, к вечеру решимость покинула его и он написал записку. «Я не побегу к тебе, если хочешь, приходи сама», он надеется, что она не придет. Освальд так думал ровно до момента, когда услышал стук в дверь.       Она вошла, не дожидаясь приглашения. Дверь захлопнулась за ней с окончательностью гильотины.       — Мне нужен результат. Всё равно где, — Лаура стояла посреди комнаты, её пальцы уже ползли вверх по подолу платья. — Хочешь здесь? Пожалуйста. На столе у Фиш? Я договорюсь. Посреди этого чёртова клуба? Все будут завидовать нам обоим.       Шёлк скользнул по её бёдрам с резким, неприличным звуком. Под платьем не было ничего. Только мокрый отблеск между ног, выдававший, что она уже готова. Давно.       — Ну? — её голос звенел, как лезвие, проведённое по стеклу. — Выбирай. Здесь, на полу, как животные? Или хочешь, чтобы вся банда Фиш смотрела, как её пингвин меня трахает?       Шаг вперёд. Острый каблук впился в его ботинок, будто пригвождая к полу.       — Или ты всё ещё надеешься, что я передумаю?       Освальд почувствовал, как ярость поднимается по горлу, горячая и солёная.       Но ещё он чувствовал другое — своё тело, предательски откликающееся на этот вызов. И тогда он принял решение. Не её решение. Своё.       Его рука впилась в её волосы, резко запрокидывая голову назад.       — Здесь. Сейчас. Без зрителей, — он прошипел ей в губы, чувствуя, как она содрогается от его хватки. — Потому что твой оргазм — не шоу. Он — мой.       И прежде чем она успела что-то ответить, его зубы впились в её шею — не лаская, а метя, как зверь метит добычу. Лаура засмеялась. Это и было началом конца. Её ноги дрожали, широко расставленные, колени подкашивались от напряжения. Его палец двигался с методичной точностью — медленно, расчётливо, распределяя влагу, изучая каждую реакцию: как зрачки расширяются до чёрных бездн, как набухают губы, становясь пунцовыми, как её пальцы впиваются в его плечи, оставляя синяки.       — Прошу тебя, быстрее… — её голос сорвался в хрип, и в нём не осталось ни капли прежней надменности — только голая, унизительная потребность.       Он почувствовал это — её дрожь, её слабость — и уголок его рта дёрнулся в холодной ухмылке.       — Тогда завтра — тройной тариф.       Его пальцы ускорились без предупреждения — жёстко, технично. Она закинула голову, обнажив шею, где пульс бешено колотился под тонкой кожей. Её ногти впились в него глубже, рвали кожу, но он только прибавил темп. И тогда она взорвалась. Тело выгнулось в судорогах, пальцы судорожно сжали его плечи, а из глаз брызнули слезы — настоящие, неконтролируемые.       И в этот момент она перестала быть той холодной хищницей. Стала просто женщиной. Слабой. Настоящей. Он медленно убрал руку, вытирая пальцы о её бедро.       — Договорились, — прошептал он, глядя, как она пытается отдышаться. — Тройной тариф.       И где-то в глубине, под слоями ненависти, он почувствовал нечто опасное — удовлетворение. Не от её оргазма. От того, что наконец-то увидел её настоящую. Без масок. Без игр. Без защиты.

***

      На следующий день Фиш снова пригласила его. Она сидела за столом, её ногти отстукивали по дереву неровный ритм — словно считали секунды до взрыва. Её взгляд скользил по Освальду медленно, неспешно, будто она видела его впервые.       — Я не знаю, что ты там делаешь, — голос её был тихим, в нём слышалось шипение. — Но я тоже хочу.       Ящик стола со скрипом открылся. Пачка купюр шлёпнулась на полированную поверхность, как труп на землю.       — Она предлагает втрое? Я заплачу вчетверо.       Освальд замер. В горле пересохло.       — Фиш… — его голос звучал хрипло, будто его сдавили за горло. — Нам же ещё работать вместе. Не будем заходить так далеко. Я люблю и уважаю вас слишком, чтобы делать такое.       Фиш застыла.       — Любишь и уважаешь…, — она растянула слова, будто заставляя его отказаться от них. — Как трогательно.       Её рука медленно опустилась к ящику. Щёлк. Деньги исчезли. Но не предложение. И не угроза. Освальд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Фиш не отказывалась. Она откладывала. И это было страшнее.

***

      Она вошла без стука, уже не как гостья, а как тот, кто знает, где спрятаны все твои ключи. Юбка взлетела привычным движением. Нижнего белья не было. Только та же влага, тот же короткий вздох, когда его пальцы вошли в неё. Но сегодня что-то пошло не так. Она кончила резко, с тихим стоном, как всегда. Но потом… её рука скользнула к его члену.       Он не стоял.       Тишина.       Лаура смотрела на него. Не с насмешкой. Не с злостью. С чем-то новым, будто впервые увидела его настоящего.       — Или… я никогда и не нравилась тебе?       Её голос треснул, как тонкий лёд под ногой.       Она прижалась лицом к его плечу — не для ласки, а чтобы спрятать дрожь губ, мокрые ресницы. Освальд чувствовал как тело сжалось, будто от удара.       — Я и подумать не могла… что не нравлюсь тебе. Это же буквально насилие, — её смешок прозвучал фальшиво, как звон пустой бутылки. — Я просто омерзительна. Тебе. Теперь и себе.       Она соскользнула со стола, юбка сползла на бёдра, но она даже не поправила её сразу. Первый раз он видел её неидеальной. Лаура ушла. Не как всегда, не с высоко поднятой головой, не с унижающим взглядом.       Спина её была напряжена, а шаги слишком громкие для таких тонких каблуков.       Дверь не хлопнула. Она закрылась с тихим щелчком, будто что-то сломалось внутри. Он остался один.

***

      Кабинет Фиш. Утро.       Солнечный свет бил в глаза, в его лучах пыль висела, как застывший дым, а морщины у уголков губ Фиш казались глубже, чем обычно.       Она сидела за столом. Неподвижная. Её пальцы были сжаты так сильно, что костяшки побелели, будто обтянутые пергаментом.       — Вечером, — голос ровный, будто диктует меню, — пойдёшь к ней. — Делай хорошо.       Она не уточняла, что значит «хорошо».       — И если ты выйдешь раньше, чем через час, — лезвие ее ножа ловило свет, бросая зайчик прямо Освальду в глаза. — Я тебя убью.       Не угроза. Напоминание.       Дверь. Три стука.       Тишина. Потом — шарканье босых ног по паркету. Лёгкий звон стекла — то ли рюмка упала, то ли бутылка ударилась о стол.       Дверь открывается. Лаура. Пьяная.       Халат висит на одном плече, пояс болтается. Когда она отшатывается, ткань распахивается и он видит синяк на бедре, он даже не заметил когда поставил его, но был уверен, это его рука.       — Заходи, — голос хриплый.       Он переступает порог. Запах дорогих духов и алкоголя бьет в нос.       — Если я выйду раньше чем через час, — говорит ровно, но ногти впиваются в ладони, — Фиш меня убьёт.       Лаура фыркает. Проваливается в кресло. Закидывает ноги на стол — халат сползает совсем. Ей плевать.       — Тогда оставайся сколько хочешь, — машет рукой в сторону кровати, не глядя. — На этой кровати десяток таких, как ты, поместится. А я… спать.       Встаёт. Халат падает на пол как сброшенная кожа. Он падает на кровать спиной. Засыпает мгновенно, как будто вырубилась.       Он остаётся стоять рассматривая окурки, разбитую рюмку, считая бутылки. Часы на стене тикают. До часа ещё пятьдесят три минуты. А Освальд продолжает стоять.       Она спит. Слишком глубоко. Слишком беззащитно.       Чего он хочет? Прикоснуться? К её груди не так как она хочет, не так как оплачено, а как нравится ему. Задушить? Ощутить, как её яремная вена пульсирует в последний раз под его пальцами. Уйти? Оставить её голой, дрожащей, сломанной — именно такой, какой она себя сейчас ненавидит.       Но вместо этого пиджак соскользнул с его плеч, он повесил его на спинке стула как чёрный флаг капитуляции.       Он поднял халат. Ткань пахнет ею. Он накрывает её. Не поправляет. Не прикасается к коже. Просто накрывает. Так, чтобы не разбудить. Она вздрагивает во сне.              Подтягивает колени к груди, как ребенок. А он остаётся. Не из-за угрозы Фиш.       Не из-за денег. Не потому что должен.       А потому что здесь в этом дорогом номере он не Пингвин. Просто Освальд.       Утро.       Солнце режет глаза, золотые лучи припечатывают их к простыням.       Лаура просыпается первой.       Голова — чугунная. Он здесь. Она не помнит почему, но его рука на её груди не как любовника, просто лежит, потому что нужно где- то лежать. В спину упирается его возбуждение. Твёрдое, нестыдливое, честное. Она не отодвигается. Прижимается сильнее спиной, затылком, всей кожей. Минута. Две. Может десять. А затем она чувствует как его мышцы напрягаются, дыхание сбивается, а пальцы рефлекторно сжимают грудь. Она понимает, он проснулся. Вздох. Колкость.       — Мило, на утро у тебя стоит, а на меня нет.       Его пальцы знают её тело лучше, чем она сама. Скользят по внутренней стороне бедра нежно, чувствуют, как дрожит мышца под кожей именно перед тем, как она сдастся. Лаура зажмуривается. Но бёдра сами приподнимаются навстречу.       — Я этого не просила, — голос ровный.        Но низ живота уже живёт своей жизнью. Пульсирует в такт его пальцам.       Освальд молчит. Он помнит где прикусить шею, когда замедлиться, как провести языком по рёбрам, чтобы она забыла собственное имя.              Она кончает резко, будто падает с высоты. Выдох получается обрывистым будто не хотела.       Он отстраняется. Вытирает пальцы о простыню — медленно, демонстративно.       — …А значит, не заплачу, — добавляет она.       Лаура договаривает фразу через силу. Но её колени всё ещё дрожат. А пальцы сжимают простыню.       Она ещё не успела проглотить воздух после первого раза, как его руки впиваются в её бёдра и переворачивают на спину.       — Тогда я возьму плату иначе.       Голос не его. Низкий, хриплый, без привычной язвительности. Только чистая потребность.       Он входит в её влагалище одним движением, не торопится двигаться. Пусть она почувствует каждую прожилку на нём, как её собственное тело сжимается непроизвольно, как зубами закусывает губу, но бёдра сами поднимаются.       — Тебе нравится, — Констатация. Не вопрос.       Она не собиралась отрицать.       Он берет её быстрее, глубже. Она кончает с тихим стоном. Ноги сжимаются на его бёдрах судорожно, как последний аргумент. Он не останавливается. Ещё три толчка и оргазм приходит и к нему, больше похожий на предсмертный хрип, чем на наслаждение.       Лаура смахивает мокрые волосы со лба. Движение небрежное, но пальцы слегка дрожат.       — Я могу приходить к тебе по утрам… — пауза, взгляд скользит по потолку, — Если в утреннюю программу входит эта услуга.       Её нога случайно касается его — и мгновенно отдёргивается, будто обожглась током.       Он ещё не успел перевести дыхание и собраться с мыслями, не говоря уже о том, что дрожь в руках тоже унять не мешало бы, он всё ещё не хочет, чтобы она это видела. Когда её пальцы уже заскользили по его животу.       — Я тоже могу предложить кое-что…       Голос не её. Низкий, хриплый и без привычной язвительности. Что-то новое. Что-то… опасное.       Она опускается между его ног. Берёт в рот слишком медленно, слишком осознанно для простой услуги. Её губы обжигают исследуя и находя каждую чувствительную точку и грань между болью и наслаждением.       Он закидывает голову. Вцепляется в простыни. Стискивает зубы, но это бесполезно. Она чувствует как его бедра дергаются, а дыхание сбивается. И ускоряется. Когда он кончает она не отстраняется. Глотает. Не моргнув.       Лаура сидит на краю кровати, кажется, впервые он видит её сгорбленной.       — Я совсем запуталась, — говорит в стену. Не ему. — Вчера пила… потому что меня кто-то не хочет. Сегодня буду потому что не знаю, что делать с тем, что он всё же хочет. — Поворачивает голову. Смотрит прямо на него. — Что мне делать, Освальд? — Думаю, после вечернего оргазма мой разум прояснится.

***

             Лаура входит как всегда без стука, как всегда без белья. Деньги переведены. Тариф тройной. Во взгляде безысходность. Она не знает зачем идет. Она хотела легкости. Её интересовали только руки, как она позволила это изменить? Зачем она позволила это изменить?       Освальд стоит у окна. Она замирает. Не бросает колкость. Не задирает подбородок, не спешит расставлять ноги. Всего минуту она забывает зачем пришла. А после злиться на себя, как тогда, когда боялась заходить в кабинет к стоматологу.       Он же просто специалист. Он знает её тело лучше собственного. Поэтому она и пришла к нему. Его пальцы скользят как всегда, вот только что-то идет не так. Она чувствует тепло, но только и всего, пульс ровный, вздох не становится стоном. Она закрывает глаза. Кусает губу. Пытается. Но тело не слушается.       Двадцать минут.       Он не злится, не торопит, не бросает. Просто делает всё как всегда. Но. Ничего.       Лаура открывает глаза. Смотрит в потолок.       — Похоже, теперь не стоит у меня…       Лаура приглушенно вздыхает, когда его руки переворачивают её. Пальцы впиваются в простыню.       Он входит в её влагалище медленно, слишком медленно, давая каждому сантиметру её тела время на бунт или сдачу.       И становится лучше, её тело отвечает. Не яростно, как раньше. Не с тем отчаянным напором, когда казалось, она хочет его сломать. А тихо. Словно стыдясь собственной потребности. Освальд чувствует как её внутренние мышцы нехотя сжимаются вокруг него, а дыхание становится прерывистым у неё в горле.       Когда она кончает — это почти незаметно.       Он не удерживается сразу после. Даёт ей прочувствовать каждую пульсацию, каждый последний спазм, пока её тело не обмякнет полностью.       Только тогда отстраняется. Лаура не поворачивается.       Но её рука тянется назад, на мгновение касаясь его ноги, прежде чем упасть на простынь. Быстро. Словно нечаянно. Словно не хотела, чтобы он заметил. Но он заметил.       И в этот момент она понимает. Если бежать, то сейчас.