Не розовая часть

      Когда Лаура уезжает, Фиш приглашает Освальда к себе. Густой запах сигар и чего-то металлического — крови или оружия. Освещение приглушенное, как будто сама комната не хочет видеть происходящее.       Она заперла дверь, сбросила пиджак на спинку кресла, расстегнула манжеты — медленно, угрожающе.       — Так что же ты делал для неё, Освальд? — её голос тише обычного, но опаснее, чем крик.       Он знает, что просто так Фиш не отпустит.       — Вот это, — его руки крепко обхватывают её бёдра, резко поворачивают к столу.       Фиш не сопротивляется — но её спина напряжена, ногти впиваются в дерево.       — Ей нравилось так, — он входит в её зад без подготовки, грубо, как будто мстит им обеим.       Фиш вскрикивает — не от боли (она терпит боль), а от неожиданности. Он не сдерживается. Каждый толчок резкий, глубокий, безжалостный.       — Освальд, стой, хва—       Но он не останавливается.       Наоборот, хватает ее сильнее, прижимает и чувствует, как её тело наконец отзывается предательской волной тепла.       — Ты хотела знать, что я с ней делал? — его голос хриплый, чуждый. Вот. Вот что.       Фиш задыхается — не только от боли. От стыда. От того, что её собственные бёдра начинают двигаться навстречу.       — А ещё… — его голос низкий, как скрип ножа по кости, — …она доплачивала за каждый палец в её жопе.       Фиш замирает. Его большой палец уже прижимается к её анусу — без масла, без предупреждения, только сухое, жестокое давление.       — Любила бонус к члену… — он вонзает палец внутрь, чувствуя, как её тело дико сжимается. Тебе сколько?       Фиш вскрикивает — но это не крик страха. Это что-то другое.       Второй палец входит с сопротивлением, слишком резко. Фиш взвизгивает, её ногти оставляют длинные царапины на полированном дереве.       — Лаура платила за три, — его голос обжигает её ухо, пока пальцы мерзко хлюпают внутри. Ты сколько выдержишь?       Её ответ — прерывистый стон, когда он сгибает пальцы, находит тот самый чувствительный узелок. Фиш вдруг выгибается.       — Т-три… — она выдавливает сквозь стиснутые зубы, её голос сорван, как бумага.       Он смеется — коротко, беззвучно, и вводит третий палец. Её тело рвётся. Она кончает — неожиданно, насильственно, с тихим воплем, который больше похож на предсмертный хрип.

***

      Гостиная Софии. Дорогие духи, бархатные шторы, золотистый свет ламп. София стоит посреди комнаты, поправляет платье, её движения нервные, но глаза горят любопытством.       Фиш толкает её вперёд, к Освальду.       — Мой парень хочет меня в попу, но у нас нет опыта, — София проглатывает слова, её голос слишком высокий, будто она уже пожалела, что согласилась. Я… перевела деньги.       Освальд осматривает её — взгляд холодный, расчётливый. Он не улыбается.       — Раздевайся.       Он не торопится ей помогать. София раздевается дрожащими руками, краснея, но не сопротивляясь.       Он берёт масло, но не согревает его в ладонях, холодные капли стекают по её коже, заставляя вздрогнуть. Никаких ласк. Никаких поцелуев. Никаких подготовительных пальцев. Он входит в неё сразу, грубо, без предупреждения. София вскрикивает, вцепляется в диван, её ногти рвут ткань.       — Т-так больно…       Он не останавливается.       — Ты заплатила за опыт, — его голос спокоен, но движения резкие, безжалостные. Вот он.       Он получает своё.       София плачет, но не просит его остановиться. Её тело напряжено, сжато, но он продавливает сопротивление. Фиш наблюдает не отрывая взгляда. Её лицо не выражает ничего. Освальд кончает внутрь. Потом отстраняется, вытирается её сброшенным платьем.       — Всё. Можешь идти.       Но София не может встать сразу, её ноги дрожат, на бёдрах красные следы от его рук. Фиш бросает ей полотенце и усмехается:       — Ну что, понравился урок?       Освальд уходит, не оглядываясь.       Но в дверях он слышит, как София шепчет:       — Спасибо.

***

       Номер. Тусклый свет лампы. Новая девушка, совсем юная, с тщательно уложенными волосами, в слишком дорогом для её возраста платье. Она едва дышит, стоя у кровати.       Он даже не смотрит на её лицо.       Его пальцы расстёгивают ремень с механической точностью, голос монотонный, как бухгалтер, ведущий отчёт:       — Раздвинь ноги. Шире. Да, вот так.       Она пытается что-то сказать, может, имя своё, может, «я передумала», но он уже входит в неё без предупреждения, без масла, без ничего.       Его руки впиваются в её бёдра не для страсти, а чтобы удержать на месте, пока он грубо долбит её в одном и том же ритме.       Он поворачивается к Фиш.       — Видишь, как она сжимается? Это не от удовольствия. Это страх.       Но девушка не плачет. Она зажмуривается, кусает свою же ладонь, чтобы не кричать.       Он кончает молча, без стона, просто останавливается, как заводная игрушка, у которой кончился завод.       — Всё. Можешь идти.       Она не двигается. Её ноги не слушаются.       Фиш задерживает его, протягивая пачку купюр. Её пальцы слегка дрожат, но не от стыда, а от возбуждения. Глаза слишком блестят.       — Вернись. Сделай это снова. Но сзади.       Он замирает, чувствуя, как деньги впиваются в его ладонь.       — Ты заплатила за шоу? — его голос хриплый, но в нём нет удивления.       Фиш не отвечает. Её дыхание слишком частое, слишком громкое.       Он возвращается.       Девушка ещё не успела одеться. Её руки застыли на пуговицах, глаза расширяются, когда он толкает её лицом в подушку.       На этот раз он не торопится, входит медленно, наслаждаясь её сдавленным всхлипом, дрожью в коленях. Фиш прикусывает губу, не отрывая взгляда. Её пальцы впиваются в дверной косяк, ногти оставляют полумесяцы в дереве.       — Да… вот так… — Фиш шепчет, но не ему, а себе.       Он не кончает снова, эмитирует, для Фиш.       — Заплачу втрое. Если вернёшься… и заставишь её кричать по-настоящему.       Он понимает, кончить должен не он и тем более не девчонка, это должна быть Фиш.       Деньги уже не имеют значения. Но он разворачивается, не ради купюр.       Девушка прижимается к изголовью, инстинктивно закрываясь руками, но он хватает её за волосы, откидывает голову назад.       — Ты закричишь. Или я сломаю тебе рёбра.       Фиш присаживается в кресло и расставляет ноги.       Он входит снова. Без жалости, выжимая из неё не крик, а вой, рвущийся из самого дна горла.       Фиш роняет пачку денег ему под ноги.       — Тройной тариф.       Девушка не может даже плакать. Её дыхание сбито, губы в крови.       Он выходит, оставляя дверь распахнутой чтобы все в коридоре услышали её рыдания.        Он добился своего. Лаура стоит на пороге, её каблуки впиваются в ковёр, а глаза горят холодным гневом.

***

      — Освальд, что за хрень происходит? — её голос не крик, не шёпот, а что-то среднее.       Он откладывает книгу, поднимает глаза.       Смотрит на неё вопросительно.       — Фиш чуть ли не в памперсе, — Лаура бросает бокал в стену. — Вся девичья верхушка впала в полнейший разврат. А главное…       Она делает шаг вперёд, пальцы сжимаются в кулаки.       — Ходит слух, что это всё я. Я себе такого не желаю, — она смотрит на него внимательно, с сочувствием, — я думала, что спасу тебя, если уеду, но сейчас. Не уверена. Прости.       Тишина. Осколки стекла на полу ловят свет, как слепые глаза. Воздух густой от невысказанного.       Лаура не уходит сразу. Её рука задерживается на дверной ручке, пальцы сжимают металл так, что костяшки белеют.       — Я себе такого не желаю, — она говорит тихо, но каждое слово падает как камень.       Он не двигается, не дышит, будто боится спугнуть этот момент.       — Я думала, что спасу тебя, если уеду, — её глаза поднимаются к его лицу впервые за вечер она смотрит прямо, без масок, без игры. — Но сейчас… не уверена.       Осколки под её каблуком хрустят, когда она делает шаг назад.       — Прости.       Его пальцы скользят по её животу, цепляются за пояс платья, тянут её к себе.       — Лаура, — его голос низкий, горячий, но в нём нет привычной насмешки. Пусть эти девки обманывают себя, когда принимают члены в жопу. Пусть плачут ночами, проклиная тебя… — он прижимается так близко, что её дыхание обжигает его губы. — …Разве тебе есть дело?       Его рука опускается ниже, пальцы находят её клитор — нежно, точно, как раньше.       — Я не мог сделать с Фиш то, что делал с тобой. А она не отступила.       Лаура вздрагивает — не от прикосновения, а от слов.       — Или ты хотела бы, чтобы я был с ней… как с тобой?       Лаура не отстраняется.       — Нет. Но если ты только попробуешь сделать со мной то же, — ее рука хватает его за запястье, ногти впиваются в кожу.— Я всем расскажу, что они страдают из-за твоей любви ко мне. Ты представляешь, что они потом сделают с твоей жопой?       — Я бы этого очень не хотел, — его голос тихий, почти нежный, но в нём нет сомнений.       Последнее движение — точное, безжалостное в своей правильности.       Лаура вздрагивает, её губы приоткрываются, но крик так и не вырывается, только короткий, сдавленный выдох, когда волна накрывает её.       Она кончает беззвучно, без театральности, как будто впервые стыдясь своего удовольствия.       — Хочешь войти в долю? Думаю, теперь можно построить а Готэме завод по производству памперсов для взрослых, — смеется она.       — Можем добавим ароматизаторы. Фиш любит лаванду.