Глава 11

Мысли! Монета в фонтане! Я поймал монету! В фонтане! Господин приказал умыться в нём. «Фонтан» странный, как большая красивая лужа. Ещё и водой плюется. Можно руками поймать капли, и как будто дождь идёт. Свободным людям так нравится дождь, что они его поймали и посадили на площадь? Странные какие. Но это не важно! Важно, что там была монета! На дне — вода чистая-чистая, я сразу увидел. Большая, серебряная, блестящая. И лежала недалеко — руку протянуть и вот она. Ну, я и протянул. Рукав теперь мокрый, но господин даже не заметил. Спрятал монету в карман. Потом пошли куда-то, но я не смотрел куда. Главное — монета! Она же теперь моя? Моя? Ну, то есть, если господин прикажет отдать, то я отдам, но... Но ведь я же её нашёл. Он бы не стал её отбирать, да? И её же теперь можно потратить, да? Можно на неё что-то купить? А что можно? Можно купить еду? Я хотел бы купить еду, очень хотел. В городе всюду маленькие двери, а за ними вкусно пахнет. Или монета слишком маленькая, чтобы на неё что-то купить? Ну да, если бы она была большая, её бы в фонтан не выбросили... Сжимаю её в кармане, боюсь уронить, потерять. Думаю: что-то маленькое ведь точно можно купить? Что-то небольшое. Или рабам нельзя покупать? Точно, наверное, нельзя, наверняка нельзя. Раба же самого можно купить, как он сам покупать будет? Это как если бы хлеб купил сыр. Так же не бывает. Грустно. Ну ладно, монета — всё равно хорошо. Даже если ничего не купить, её в руках можно вертеть. Она такая круглая, большая, тяжёлая. И цифра нарисованная, только непонятно какая. На змею похожа. А на другой стороне лицо какого-то мужчины. Интересно, это господин? Господин точно достаточно важный, чтобы его на монете нарисовали. Но нет, не похоже. Или они плохо рисуют, или нарисован кто-то другой. Идём по улицам, идём, идём. Господин какой-то мрачный, но мне всё равно весело. Даже странно: я же знаю, что дома меня накажут. Накажут, обязательно накажут, я слишком плохо себя вёл. И плакал, и ревел, и опять плакал, и господина отпускать отказывался. Но всё равно! Пусть сколько угодно наказывают — главное, что дома! Главное, что не продали! Никакого наказания не боюсь, это пустяки. Какой господин всё-таки хороший. И добрый. И самый лучший. Не понимаю, как можно быть... таким. Он точно какой-то особенный. Как другие этого не замечают? Почему мне так повезло? Наверное, я такого не заслуживаю. Должно было достаться кому-то другому, но досталось мне. Странно. Ну, раз досталось, то никому не отдам. Мой господин. Но он, наверное, на меня сердится. Да, точно сердится. Так быстро идёт, на меня не смотрит, хмурится весь. Ну, я правда очень плохо себя вёл. Очень-очень. Странно, что он сейчас не побил, но, наверное, он не любит на людях. Ну, ничего страшного. Приедем домой и там уж я своё получу. И всё будет хорошо. Как надо. Правильно. Дошли до какого-то дома. Слишком красивый, чтобы мне туда заходить, но господин же вошёл внутрь? А мне за ним надо идти. Значит, можно. Наверное. Да и поместье тоже красивое, но мне туда можно заходить. Внутри богатое всё, красивое… Интересно, это тоже всё его? Это другой его дом? Слишком много незнакомых людей вокруг. Или это слуги? Хотя нет, не выглядят как слуги, да и с господином не здороваются, даже не кланяются. Это потому, что они плохие слуги, как Генрих, или это всё-таки не дом господина? Как у свободных людей всё сложно устроено. Пошли дальше. Господин с кем-то долго ругался. Длинными, сложными словами. Я не понимал, поэтому и не слушал. Подумал: монету надо показать Рену. Он наверняка знает, сколько она стоит. И что на неё можно купить. И он, наверное, купил бы что-нибудь, если бы я попросил. Я почти уверен. Интересно, ему можно ездить одному в город? И можно мне когда-нибудь с ним поехать? Надо спросить. Хотя нет, после того, как я себя вёл, никто меня второй раз в город не возьмёт. Не заслужил. Грустно. Но я сам виноват. Потом сели, посидели. Господин спрашивал про ту больницу, куда обычно рабов водят. Странно, он о ней не знал? Думал, мы сразу туда поедем, а он, оказывается, даже не знал. Хорошо, что мы не пошли. Плохое место. Потом пошли в другую комнату, маленькую. Господину там совсем не нравилось, а я не мог понять почему. Пахнет приятно, и книжек много, как у него в кабинете. Может даже больше. Тесно только, совсем не развернуться. А потом понял. Это из-за него. Человека в очках. Он какой-то ну очень плохой. Странный. И слова у него странные. У господина они прямые, чёткие, а у этого… Неприятные. Как будто верёвку на шее затягивают, и дышать не получается. Точнее, получается, но совсем чуть-чуть. А потом он затягивает сильнее, и ты задыхаешься снова. Странный человек. Человек в очк… Нет, слишком длинно. Пусть будет просто Очки. Вот! Надо всех называть так. Не по именам, а каким-то другим словом. И понятно, и запомнить проще. И Очки не нравился господину. А если господину не нравится, мне тоже не нравится. Пытался смотреть на него злобно, строго, но что-то опять не получилось. Или не заметил. Надо больше тренироваться. Потом опять всякие странные вещи. Рост померили, в глаза заглянули, в рот… Зачем всё это? Слишком похоже на то, когда тебя на рынке осматривают перед покупкой. Может господин всё-таки передумал? Конечно, он обещал, но он же может в любой момент передумать. Со свободными людьми всегда так, никогда им нельзя верить. Всегда врут. Я бы убежал, или ударил, или хотя бы просто не дался. Но господин приказал. Пришлось терпеть. А потом — раз! И всё прекратилось. Очки отошёл, стал что-то писать, потом говорить… Сразу встал поближе к господину. Чёрт! Раньше же говорили что-то об этом! Что-то там… «Раб должен держать… уважительное расстояние… между собой и господином… не менее полутора (никогда не понимал сколько это) метров… чтобы… что-то там…». Не помню дальше. А я всё нарушил! Господин теперь подумает, что я его не уважаю? Или он уже подумал? И из-за этого злится? Пока об этом думал, дверь вдруг захлопнулась. Оглянулся — а господина нет! Он ушёл! Всё! Бросил меня? Бросил! Обещал не бросать и бросил! — Ну что, Кай, — сказал Очки таким добрым голосом, что я почти поверил. Но нет, таким нельзя верить. — Не стесняйся, присаживайся. Мы с тобой немного поговорим, хорошо? Нет. Не хорошо. Не хочу с ним говорить. И делать то, что он говорит, не хочу. Встал у двери, подёргал ручку. Заперта. Очки рассмеялся. — Mon petit ami… А, ты ведь наверняка не знаешь французского. Прошу меня простить. Кхм, мой маленький друг, не нужно так меня бояться! Я не причиню тебе вреда, только… Попробовал подёргать сильнее. Всё ещё не открывается. Может, попробовать пнуть? Если ударить очень сильно, можно её сломать и выбежать. — Ха-ха, как мило… — голос стал другим. Совсем немного, но другим. — Принимая во внимание все возможные несовершенства и изъяны твоей психики, я бы всё-таки не советовал тебе так ярко проявлять девиантное поведение. Это может привести к не самым приятным для тебя последствиям, ты понимаешь? Вир заплатил за приём столько денег, ему наверняка не понравится видеть, как ты отказываешься идти со мной на контакт. …Нет. Не понимаю. Деви-что? Но звучало очень длинно и довольно страшно. Наверное, это было что-то плохое, наверняка плохое. Так что лучше послушаться. Немного. Да и говорил он так, будто господин всё ещё мой хозяин, так что, наверное, он не собирается меня покупать. Успокоился. Уже не так страшно. Но расслабляться нельзя. Сажусь на стул. Надо притвориться будто я делаю как он хочет. Как господин. Просто сидеть и ни на что не отвечать. И я сел. И сидел. — Так-с, хорошо… — он постучал ручкой по столу. Поднял глаза на меня. Притворился добрым. — Мы с тобой начали немного не с той ноты, верно? Смотря на то, как я общаюсь с твоим господином, обо мне можно подумать не самые приятные вещи, но поверь, на всё это есть причина. С Виром просто нельзя иначе. И молчал. — Мы же не хотим совсем размягчить его своей жалостью и снова допустить… Хотя ладно, тебе такое знать не обязательно. Не могу удержаться, вечно ударяюсь в описание деталей! В любом случае, просто знай, напоминание о его непосредственных обязанностях помогает ему гораздо лучше, чем понимание и жалость. Ничего не буду ему отвечать. — Ладненько, давай перейдём ближе к делу. Мне нужно будет задать тебе пару вопросом о тебе и твоей жизни. Ты сможешь немного рассказать о себе? Молчу. — Это совсем не сложно, и будь уверен, эта информация не уйдёт никуда дальше стен этого кабинета. То есть… Эм… — он задумался. — Я имел в виду, что я никому не расскажу то, чем ты сейчас со мной поделишься. Ох уж эти метафоры, так и сыплются из моего рта, да так, что забываешь излагать свою мысль просто. Тяжело нынче быть человеком образованным, сам понимаешь… Молчу. Опять молчу. Очки снова что-то говорит, говорит и говорит, что-то спрашивает, а я молчу. Он ещё поговорит и перестанет. Свободным людям всегда скучно, когда они не получают что-то сразу. Это их только злит. Злит… Злит. А он говорил что-то про последствия… Плохие… Чёрт! Только хочу на что-то ответить, как он перестает спрашивать и постучал ручкой по столу. — Хм-м-м… — Очки поправил очки (ха! Смешно звучит!), посмотрел на бумажки, на меня и снова на бумажки. — Что же, видимо я тебя не разговорю… Правильно говорят: собаки похожи на своих хозяев, да? Хотя нет, Вир в свои первые разы был совсем не таким. Наоборот, плакался и плакался, изливал душу… В таком объёме, что даже для меня это было почти невыносимо. Но ладно, пусть будет так, — он постучал ручкой по столу. — Якоб, иди сюда! Раз — и рядом появился тот мальчик. И откуда он взялся? А-а-а, там ещё одна дверь, сзади. Он почти как я, только поменьше. Очки что-то долго говорил ему, тихо-тихо. Он кивнул. С таким лицом, когда хочешь кого-то ударить, но не можешь. Очки вышел, а мальчик сел за стол. — Так, — он вздохнул и подвинул к себе непонятную штуку. Непонятная штука была странной и страшной, и зачем-то плевалась листами бумаги. — Я не хочу этим заниматься, и ты, судя по всему, тоже. Давай разберёмся со всем побыстрее, пока наши наставники нас не наказали. Надо было что-то сказать, что-то сказать, быстро, срочно. Всё уже явно было не так, я уже что-то испортил. Надо было отвечать сразу. Даже господин отвечал на его вопросы, ему не нравилось, но он отвечал, значит, мне тоже было нужно! Он застучал пальцами по штуке, и лист начал выплёвываться сильнее, только теперь там было что-то написано. — Вот, ответь на эти вопросы, — сказал... как его… Якоб? Якоб. Ладно, это вроде не сложно. Он дал мне листочек. — Держи ручку. И ручку. Такая, какой господин пишет. ...И что делать? Сижу. Сижу. Буквы расплываются перед глазами. — А... А как... Отвечать... Он поднял на меня глаза. — Что значит «как»? Вот вопрос, берёшь и пишешь на него ответ. Вопросы в основном прямые, так что подойдёт «да» или «нет». Некоторые требуют развёрнутого ответа, но можешь написать в двух словах. — А... А... А я... — Что? Можешь сесть за стол, если тебе неудобно. — Я... Писать не умею... Молчание. Долгое. — Так... Ладно... — Якоб вздохнул и отодвинул свою штуку на край стола. — Хорошо, давай по-другому. Читай вопрос и говори на него свой ответ, а я буду записывать. — А... А... А я.... — Ну что ещё? — Я... И читать не умею... Тишина. Опять. — Боже... И где он только таких находит? Я давно говорил, что нужно повысить цены за приём, — пробормотал Якоб. — Отдай сюда, — он забрал листочек и ручку. — Хорошо, совсем просто. Я читаю, ты отвечаешь, и я записываю. Понятно? Хоть с этим справишься? — Д-да... Хорошо... Стыдно. Очень стыдно. Почему я такой глупый? Даже читать не умею. И писать. Ничего не умею. Всегда думал, что это не пригодится, но нет, это нужно. Вот бы где-нибудь научиться... Только господин такой ерундой заниматься конечно не будет. Может Рен? Потом Якоб начал задавать вопросы. В этот раз старался отвечать, хотя вопросы были странные. Например: «Как хорошо вы спите?» Что значит «хорошо»? Нужно же всегда чутко спать, вдруг что-то случится! Всегда надо быть готовым! «Что вы чувствуете, когда смотритесь в зеркало?» — не знаю, не смотрелся в зеркало. «Какие сны вам снятся?» — никакие. Или как в меня стреляют, но в этот раз попадают в голову. Но этого я не сказал. «Как часто вы ощущаете чувство безопасности?» — никогда. «Как часто вы ощущаете беспокойство за будущее?» — всегда. «Цените ли вы себя?» — это вообще не понял. Оценивают на рынке, когда продать хотят, а как я могу ценить себя? Или это про то, какая у меня цена была? Вроде маленькая, не помню точно. И ещё много таких вопросов. Но этому Якобу отвечать легче, чем Очкам. Хотя я, наверное, его бешу. Стараюсь отвечать быстрее, но всё равно плохо получается. Потом он перестал спрашивать и стал всё быстрее бить пальцами по непонятной штуке. Я сидел тихо. Интересно, а уже можно идти? Господин ещё не ушёл? А если он ушёл, не стал меня столько ждать? Я смогу дойти обратно до дома? Надо было внимательнее смотреть в окно, запоминать дорогу… Пока Якоб писал что-то, Очки снова зашёл в комнату. Встал рядом со столом. Смотрел. Смотрел. — И что ты ему поставил? — Эм… Ну… — Якоб забегал глазами по бумажкам. — Без «ну» и «эм». — Простите, сэр, — он откашлялся. — Я… То есть, будь я на Вашем месте, я бы сказал, что у него наблюдается… — Якоб сглотнул. Его руки дрожали. — Н-нервная слабость… и… м-меланхолия?.. Тишина. Снова. Стало как-то неуютно. Мне ведь… Можно уже идти, да? Я хочу уйти. Очки вздохнул. — Мне нужно что-то говорить, или ты сам понимаешь, что это просто отвратительный результат? — Но… Но ведь… — Какая к чёрту меланхолия? Он что, валяется без сил и не видит смысла жизни? Нервная слабость ещё куда ни шло, но это… — Т-тогда может… Заменить на… На… истероидные реакции подчинённого характера… Очки промолчал. — Или, или на… Истерический невроз… — Господи. Ты сейчас просто перечисляешь случайный набор диагнозов, которая твоя никчёмная маленькая голова умудрилась в себя вместить? — Н-нет, сэр, я просто… просто предположил… — Сначала ты жалуешься, что я не даю тебе сложных заданий, а потом не можешь справиться даже с чем-то настолько элементарным? При всех тех знаниях, что я дал тебе за эти годы, не представлять из себя ничего, кроме приложения к печатной машинке — это, конечно, сильно. Он продолжал что-то говорить, долго-долго. Такими же длинными непонятными словами. Почему он его ругает? Что он сделал? Якоб же старался… И столько всего спросил… И написал всё на своей непонятной штуке… Его же должны похвалить! Я бы столько никогда не сделал. Я вообще мало чего умею, а меня господин всё равно хвалит. Очки, конечно, не такой хороший, как господин, но всё равно… Может, мне надо что-то сказать? Например: «не ругайте его, он же старался!» Или сделать? Но что? Не знаю. Никогда ни за кого не заступался. Наоборот, всегда радовался — ну и что, что ругают, главное, что не меня. А сейчас вдруг захотелось. Слишком много думал. Очки уже закончил говорить. Якоб вышел из комнаты с тихим «да, сэр, простите, сэр, в следующий раз я Вас не подведу, сэр». Не успел. Ничего не успел. Очки сам сел за стол. Посмотрел на бумажки которые писал Якоб. Скривился, отложил в сторону и начал писать что-то сам. Тихо. Скрип пера. Скрип пера. — А, да, кстати… Кай, сможешь мне оказать одну услугу? Нет. Не смогу. Но я теперь слишком его боялся, поэтому кивнул. — Ты же знаешь Марту, верно? Старшая горничная как-никак, так что наверняка знаешь, — Очки вынул из внутреннего кармана маленький конверт. — Будь добр, передай ей это письмо. Почта работает с такими перебоями, а навестить вас сам я, увы, не смогу. Да и твой господин вряд ли захочет видеть меня так скоро… Он протянул мне конверт. На нём ничего не написано. Просто конверт. — Только не говори об этом Виру, хорошо? — он улыбнулся. — Пусть это будет наш с тобой маленький секрет.

***

11 ноября. Всё ещё понедельник. Моё унизительное заключение в коридоре продолжалось не меньше часа, после чего дверь наконец открылась. Вышедший оттуда Кай мигом юркнул мне за спину, а Ланс показался мне слегка раздражённым. Когда я спросил о результатах столь долгого мероприятия, он, не снимая с лица своей хитренькой улыбки, ответил: — Ну, mon chere ami, Вы же мне так и не заплатили, так что, думаю, я имею полное право оставить результаты обследования при се... К счастью, я смог изобразить на лице достаточную степень раздражения и недовольства чтобы в миг заставить его передумать: — Ну-ну, дружище, ты совсем не понимаешь добрых приятельских шуток! — он похлопал меня по плечу с манерой, которая должна была считаться подбадривающей и успокаивающей, но на деле лишь заставила чувствовать себя ещё более погано и неуютно. — Конечно, можешь ознакомиться... Ознакомление с диагнозами мне, как человеку в психологии абсолютно несведущему, дало преступно мало информации. Корни слов «психо» и «нерв» смутно подсказывали мне, что значит это что-то не очень хорошее, но, в сущности, общая ситуация оставалась для меня размытой. От психотерапевта я получил лишь общие рекомендации уделять Каю больше внимания (как будто у меня есть на это свободное время) и обязательно привести его на общий курс прививок. А также он (наконец-то!) протянул мне все необходимые документы и заполненные формы о прохождении медицинского обследования. Удивительно, но бумаги даже не казались липовыми. На первый взгляд. Цель поездки была выполнена, так что можно было уносить ноги из этого ужасного места. Наскоро попрощавшись и раскланявшись, я уже собирался уходить, как в последний момент Ланс остановил меня за плечо. Его взгляд вдруг стал серьёзным. — И всё-таки, не забывай навещать меня хоть иногда. Это важно, Вир. Маргарет не хотела бы для тебя такой жизни. Как ты думаешь, разве она была бы рада, посмотрев на тебя сейчас? — Я не считаю нужным размышлять о том, что подумали бы обо мне уже мёртвые люди Глаза Ланса немного приоткрылись и посмотрели на меня так, что я перестал чувствовать себя в безопасности даже внутри собственного тела. Не удивительно что он постоянно держит их полуприкрытыми: выносить этот пронзающий душу блеск было очень тяжело. — Зря. Очень зря. У тебя осталось не так много вещей, которые ещё можно сохранить, — он бросил косой взгляд на Кая. — Постарайся не потерять хотя бы некоторые из них. Фраза осталась неуютно висеть в воздухе даже после того, как мы отошли от клиники на расстояние в несколько сотен метров. Завернув за угол, мы зашли в небольшую аптеку, где мне, скривившись, пришлось заплатить целое состояние за банку каких-то скляночек для себя и Кая. Конечно же, Ланс, будто бы специально, выписал всё самое дорогое. Готов поспорить, так он отыгрывался за бесплатный приём Кая. Я бы совсем не удивился, узнав, что он имеет своих людей в аптеке и какой-то процент с продаж. Выйдя из аптеки, я с запозданием вспомнил, что нужно ещё занести письмо на почту. Вручив Каю пакет с нашими общими лекарствами (который он, стоит признать, старался нести невероятно бережно — видимо, понимал дороговизну этих таблеток и баночек), я торопливо зашагал в сторону почты. Пока мой мозг был занят тревожными подсчётами расходов и зарождающимся желанием выпить чего-нибудь для успокоения нервов, сзади прозвучал тонкий и неуверенный голосок: — Господин... Можно спросить? Вынырнув из невесёлого потока мыслей, я убавил шаг, поравнявшись с неуспевающим за мной Каем. — М? Что такое? — Я... Я хотел спросить... Господин... — Кай прятал лицо за бумажным пакетом, явно стесняясь смотреть мне в глаза. — М... Можно? — Да, я же уже сказал, что можно, — мой голос прозвучал лишь слегка раздражённо, но Кай тут же это заметил и сгорбил плечи. Чёрт, чёрт, нужно срочно исправиться. — Что у тебя случилось? — торопливо добавил я, стараясь подражать той ласковой, поглаживающей интонацией, которой всегда говорила Маргарет. Получалось, признаться, паршиво. Нужно было больше тренироваться. — Я... Просто... — Кай сглотнул, но продолжил: — Вот если два человека ругаются между собой... А ты... Рядом стоишь... То... То что надо делать? Я ещё сильнее сбавил шаг. Ого, он уже обращается ко мне за советами. Неожиданно. Я был уверен, что сегодня уже неоднократно сумел подорвать его доверие и обрубить себе все шансы на его восстановление. Но вновь на руку сыграло это непонятное детское восхищение моей персоной. Не уверен, что я испытываю по поводу этого. Скорее склоняюсь к мысли, что было бы лучше, если бы он разочаровался во мне сразу, как все остальные. — Ругаются... В каком смысле? Эти двое в чём-то друг с другом не согласны и спорят на равных? Как семейные разборки? — внезапно я испытал отчаянное желание не упустить эту возможность побыть авторитетом и наставником, а чтобы дать по настоящему дельный совет, мне нужно было больше информации, чем пара неразборчивых слов. — Нет... Скорее... Ну... — Кай неопределённо повёл плечом. — Один ругается на другого, хотя тот не виноват. Ну, то есть, один всё сделал, но его всё равно ругают. И он ничего не может ответить. И... И ты знаешь, что другой, тот, что ругается, не прав. Я моргнул, быстро визуализируя эту картину в голове и подрисовывая себя в качестве наблюдающего. Чтобы я сделал в такой ситуации? Я мог вспомнить неприлично мало моментов, когда я смог за кого-то заступиться. Чаще всего я успокаивал себя словами, мол, это не моё дело, и поскорее шёл дальше, отряхиваясь от неприятных образов, как от грязи на сюртуке. Разве что та сцена на Медном Рынке с Генрихом, хотя это можно списать на юношеское, или даже скорее глупое мальчишеское безрассудство Пока я пытался раскопать ещё хоть какие-то примеры своих благородных поступков, Кай добавил: — Ну, то есть, Вы бы, конечно, заступились, господин. И всё бы решили. Я имею в виду, а мне? А мне так можно? Или мне лучше молчать? Ещё раз моргнув, я дополнительно подрисовал к сцене фигурку Кая. Получилось неожиданно реалистично: я представил, как он стоит рядом, смотря на меня своими большими синими глазами, ничего не говоря, но беззвучно ожидая от меня какого-то правильного, благородного, чуть ли не геройского поступка... Или даже не ожидающего, а абсолютно уверенного, что я поступлю именно так, застывшим скорее в предвкушении, чем в болезненном ожидании. Пожалуй, если бы на меня так смотрели, я бы и правда смог сделать что-то благородное. — Такие разборки — это личное дело каждого, однако, если ты чувствуешь острую социальную несправедливость, то, конечно, ты оставляешь за собой право вмешаться в происходящее. Оценивая все риски и возможные последствия, — Кай похлопал глазами и я перефразировал: — Можно. — О, спасибо большое что разрешили, господин! — Кай просиял и радостно подпрыгнул на месте. Стеклянные аптечные банки звякнули. — Ты мог это сделать и без моего разрешения, — проворчал я, на всякий случай забирая у него пакет, полагая, что сейчас это маленькое существо войдёт в состоянии крайней активности. И, конечно же, не ошибся. Хотя идти вместе через этот серый промозглый город и слушать чей-то радостный, хоть и не особо связный бубнёж, показалось мне на удивление приятным.