Эпилог

Екатерина пережила. Она с высоко поднятой головой перешагнула через очередной труп, который ранее был близким ей человеком. Королева-мать пережила, как велит ей долг перед оставшимися детьми, которым она должна стать опорой и поддержкой во всем. Она устроила самые достойные похороны и с приличествующей случаю церемонностью выстояла реквием, не в силах отвести глаз от исхудавшего лица сына, в котором всего несколько лет назад светилось счастье, а на румяных щеках играл юношеский азарт. Екатерина, к собственному удивлению, почти ничего не ощущала. Горечь уступила пустоте, оставив королеву наблюдать, как бы со стороны, за происходящим. В отличие от невестки — бедное дитя сокрушалось и несколько раз теряло сознание от удушающих слез — она выглядела, как и всегда, собранной. Лишь когда пришло время прощаться, мадам едва смогла добрести до резного гроба. Откидывая плотную черную вуаль, Екатерина дрожащими губами оставила на лбу своего короля и сына поцелуй, всем существом желая лежать в семейной гробнице Сен-Дени вместо него. Господь Бог не забыл про ее грехи и выбрал поистине жестокую пытку, отмерив жить дольше всех родных и видеть, как они освобождаются от бремени мирского бытия. Оказавшись дома и отделавшись от бесконечных соболезнований придворных, Екатерина наконец дала волю чувствам. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, стараясь выдавить из себя хоть одну слезинку. Но слезы не шли, а боль не умалялась. Скорее наоборот. С каждой потерей ее собственная жизнь становилась все хуже, заставляя умирать заживо: терять интерес ко всему, терпеть тянущиеся день за днем часы, в которых ничего не происходит; скорее существовать, чем жить, и покорно ждать своей участи. Быть может, будь Генрих Наваррский при дворе, королева еще могла бы поддерживать неугасимый азарт, коварство и вечную цель умертвить его, но даже враги оставили августейшую мадам. Частичка её души покоилась в холодном фамильном склепе, и ничего не могло утешить рвущегося на части материнского сердца. Впрочем… Сразу после смерти Карла флорентийка послала королю Польскому письмо: «Мой государь и любимый сын, С глубокой печалью сообщаю вам, что ваш брат, король Карл IX, скончался. Не передать словами то горе, что я испытываю от того, что его больше нет на этом свете. Ваша корона в Польше, хоть и блестяща, не может сравниться с тем светом, который вы приносите в мою жизнь. Приезжайте! Ибо без вас нет мне утешения. Без вас нет меня. Я нуждаюсь в вашем присутствии, чтобы вместе справиться с утратой и восстановить порядок в нашем королевстве. Всегда любящая и мечтающая увидеть вас, мать. Екатерина.» Уже вскоре, любовно бросаясь ему на шею и благословляя на царствование, она наивно полагала, что всё наконец изменится. Она дожидалась изменений и когда же наконец будет счастлива — всю свою сознательную жизнь. Когда плыла из Италии на встречу с женихом и новой жизнью, когда спустя 10 лет забеременела первенцем, когда на трон взошел тот самый первенец, и когда он покинул его, уступив место Карлу. И в этот раз Екатерина не изменила старой привычке. Помощь сыну в управлении Государством, придворная жизнь, новые интриги, новые свершения должны были, по ее собственным расчетам, привести ее в себя. И ей правда стало легче. На какое-то время. Смотря, как Божественный свет солнца, сквозь витраж, изображающий Успение Богородицы, спадает на Генриха, которому в этот момент возлагали венец, Екатерина чувствовала гордость и предвкушение скорых перемен. И чувства её, по обыкновению, не обманули. Перемены произошли. В новом короле. Примчавшийся с Польши Генрих был благодарен за то, что она сберегла для него престол, но настоящей заинтересованности в материнской помощи не проявлял. Он елейно улыбался и обнимал матушку, стараясь вести себя как образцовый сын, но прежней теплоты Екатерина в нем не пробуждала. Ее любимый Генрих считал, что матушка, как и он, всю жизнь будет по-настоящему любить одного человека. В начале царствования юноша с трудом мог представить женитьбу на ком-то кроме Марии. Но долг, государство и смерть любимой все же подтолкнут короля к Луизе де Водемон. Это его долг — обеспечить потомство, но матушка! Матушка была свободной в своих страстях и любовях женщиной. К чему ей было обременять себя узами брака с каким-то, пусть и не самым последним, дворянчиком? Он не порицал её за связь с герцогом, но и не одобрял замужества, которое, как он понял из сплетен, было по любви. В конце концов, презрение заняло почетное место былой сыновьей привязанности. Лишь Нансе была не безразлична участь Екатерины. Он с неиссякаемым упорством пытался выводить жену в свет, возить в любимые до этих пор замки. И она была искренне благодарна, говоря, что без него, вероятно, совсем зачахла. Однако что в Лувре, что в Шенонсо Екатерина неизменно сидела у окна, долго-долго вглядываясь в небо и перебывая в невеселых рассуждениях о старшем сыне. Нансе не мог вдохнуть в неё вторую жизнь, хотя, видит Бог, готов был это сделать ценой своей. Но как можно помочь тому, кто сам этого не хочет? — Катрин, как помочь тебе? — вкрадчиво поинтересовался он, присев подле неё на парковой скамье. — Я вижу, как ты страдаешь, но, право, не пойму, что могу сделать, чтобы облегчить твою участь. Екатерина вздрогнула от прикосновения к руке, словно очнувшись от неприятного сна. И лучше бы вся её жизнь и правда была сном. Ей было о чем жалеть и о чем сокрушаться. Но былого не воротишь. — Ты и так сделал больше, чем должен был. Екатерина не любила соболезнований и вовсе не собиралась воспользоваться предложенной помощью. Она считала, что только перед жалкими людьми пляшет весь этот круг доброжелателей, а истинно сильные натуры всегда ищут утешения в самих себе. Он ласково коснулся губами её виска. — Я хочу сделать тебя счастливой, — прошептал Франсуа.  — Ты сделал. Сколько лет я мечтала о любви, счастливом замужестве... Мои мечты исполнились, — она склонила голову к его плечу, устало прикрывая веки. Её мечты исполнились — это было правдой, но она с трудом признавала, что была счастлива, а когда была — корила себя за него. Почему дали счастье ей: жестокой убийце, а не несчастному светлому мальчику, который был самым достойным королём Франции? Екатерина никогда не говорила ему и уже никогда не скажет, но то будущее, которое могло быть у Государства — погубила она сама. Женщина была уверена, что Карл прожил бы дольше, не терзайся он муками совести от Варфоломеевской ночи — бойни, которую устроила она. Пытаясь спасти, Катрин губила, а потому больше не интересовалась политикой, стараясь сберечь хотя бы то, что у неё осталось. Нансе, при всех его достоинствах, не вызывал в ней чувств, и она не была готова терпеть с ним то, что терпела с мужем и сыном. Но он, безусловно, был лучшим из всех её жизненных неожиданностей. Обручись они в юности, итальянка смогла бы полюбить его. Именно такому человеку стоит отдавать руку и сердце, если хочешь, чтобы этот дар сохранили. Но уже было поздно. Для неё всё стало утрачено в тот миг, когда всепрощающая любовь толкнула её в объятия короля. Мы все ищем эту самую любовь, даже если знаем, что будем горько сожалеть после, все равно выбираем поддаться её чарам. На этой цитате можно было бы и закончить, но остается еще один вопрос, который запустил череду многих печальных событий и до этого оставался без должного внимания. Это, конечно, недавно появившаяся на свет дочь. Екатерина поначалу даже не заходила к ней, полностью переложив материнские заботы на нянек и Нансе, которому было поручено организовать крестины и дать девочке имя. Мужчина был несколько сконфужен от такого поведения жены, ведь всегда видел в ней скорее заботливую мать, чем королеву. Перечить ей герцог тактично не стал и окрестил дочь Анной. Такое поведение новоявленной мамочки объяснялось тем, что королева была убеждена, что ребенок скоро умрет и не хотела привязываться к девочке. Но та, к всеобщему удивлению, со всех сил цеплялась за жизнь и совсем не собиралась покидать этот мир. В один из дней Екатерина все же посетила комнаты Анны, которая спала мирным сном, объевшись молока кормилицы. Королева-мать долго вглядывалась в колыбель, пытаясь понять, что испытывает к девочке. Затем, с необъяснимым душевным трепетом, взяла на руки, словно делала это впервые. — У тебя довольно миловидное личико, хотя и глуповатый взгляд... Но только зачем ты родилась? Я не ждала тебя живой. Тебе будет трудно, очень трудно... Впрочем, как и всем на земле. Дитя не вызывало в Екатерине особых чувств любви и наверняка не пробудит их позже. Плод порочной связи, живое напоминание о содеянных грехах, просто не мог подействовать иначе. — У Аннушки ваши глаза, мадам, — послышался знакомый голос над ухом королевы, а следом она ощутила тепло рук на своих плечах. Мужчина появился бесшумно и был рад, что королева наконец проявила интерес к девочке, которую упорно избегала с самого момента рождения. — У всех детей голубые глаза, — возразила та, слегка покачивая начавшую хныкать мадемуазель де Нансе. — Она еще слишком мала, и внешние признаки ни отца, ни матери пока не проявились. — Ей тебя не хватает, Катрин… Она хотела бы, чтобы ты проводила с ней время, хотя бы иногда, — оставив без внимания эту обыденную шпильку жены, продолжал Франсуа. — Прямо так и сказала? — попыталась отшутиться итальянка, но наткнулась лишь на укоризненный взгляд. — Дочь не заслуженно лишена твоего внимания. Вспомни, Маргариту. С ней ты вела себя также. Женщина промолчала и недовольно поджала губы, всем видом показывая, что такой тон беседы ей неприятен. Екатерина положила ребенка обратно в люльку и уверенной поступью направилась к дверям. Отношения с другой дочерью всегда вызывали у неё замешательство. Она не знала, как вести себя с ней, не знала, что у неё на сердце, и уже было слишком поздно что-то менять. Да и Марго, кажется, не захотела бы. Их взаимоотношения ограничивались парой дежурных фраз и интригами друг против друга. У обоих семейные чувства оставались в проигрыше у личных выгод и побуждений. Тем не менее, к мужу королева прислушалась. Флорентийка забрала девочку в свои покои и соизволила даже иногда кормить её. Хотя она и была далека от любви, но понимала, что малышка ни в чем не виновата. Невозможно заставить себя чувствовать то, чего нет, но можно выбрать, как вести себя. Анне предстояло многое пережить и, вероятно, когда-нибудь, узнать правду своего появления. В эти минуты с ней должен быть рядом кто-то такой, кто сможет разделить горести и печали. Последний король разочаровал; политика, словно яд, медленно уничтожила, но попытка сделать счастливым хотя бы одного ребенка стала новым смыслом жизни для Екатерины.