Точка невозврата

Вся жизнь Екатерины Медичи стремительно превращалась в кошмар на протяжении года. Обдумывая произошедшее холодным разумом, женщина ужасалась самой себе. Любовные утехи с сыном вели не только к разрушению его личности. Она сама стала заметно чувствительнее, раздражительнее и наивнее. От образа властной и жесткой королевы остался лишь фасад. Екатерина отчаянно пытаясь ухватиться за прошлое, надеялась, что все станет как раньше, если она сможет мужественно вытерпеть истерики и припадки короля. Стремление вернуть контроль над жизнью было превыше материнской любви, тем более что этот разрыв пойдет обоим на пользу. Другой вопрос — как это устроить? Ей не хватало силы духа поговорить с ним, и она всячески откладывала встречу, находя предлоги. Благо, когда ты беременна, это не такая уж трудная задача. На протяжении довольно посредственных дней, королева неустанно думала. Воображение рисовало различные варианты развития событий, сознание тщательно продумывало каждое слово, стараясь предвидеть выпады и уговоры короля. Он, конечно, станет возражать, или ещё чего похуже. Из всех детей Карл был наиболее непредсказуем. Интриги Франсуа были незаурядны, Генрих ничего не делал без её ведома, а вот что на уме у старшего сына, для неё всегда оставалось загадкой. Под видом важнейшей умственной деятельности итальянка отказывалась от неизменного предложения мужа наконец сделать несколько шагов к королевским покоям и поговорить с сыном. Герцог, имея едва ли не бездонное терпение выслушивал каждую версию, а после, подобно ее покойному, горячо любимому супругу, с умным видом говорил: — Пытаясь изменить предначертанное, ты именно этим его и приближаешь. или: — Господь всегда поможет тем, кто возвращается на путь, который был ему уготован, и простит свернувшего. Хотя Екатерина и кривилась, отмахиваясь тем, что не все так просто, мысленно соглашалась. Излюбленная многоходовка подводила. В условиях вечного хаоса и дворцовых интриг нужно было уметь действовать быстро, по ситуации. Ее редкие порывы и ставки на свои предчувствия, всегда приносили больше, нежели четкий продуманный план, который после появления в ее жизни Наваррского никогда не шел как было задумано. И даже сейчас толку от бесконечных, вязких мыслей было немного. Они только истощали и без того бесконечно уставшую Екатерину. Доводы рассудка были убедительны и правильны, но смысла перекручивание варианты развития событий то прошлого, то будущего — не было. Наконец, набравшись смелости в один из пресных вечеров Екатерина решила, что пора начинать действовать. Февраль выдался холодным и его силы не отступали даже в марте. Снега натрусило даже больше, чем зимой, поэтому большая часть дворян предпочитала безвылазно сидеть в своих высоко родовитых поместьях. Лишь некоторые отчаянные дамы были готовы рискнуть своим здоровьем, чтобы покрасоваться в шубках, ведь согревал их не размеренный треск дров в камине, а объятия любовника. Проходя твердой королевской поступью мимо окон, королева-мать не могла не залюбоваться и ненадолго уйти от тяжких дум страждущего сердца. Замок Шамбор, куда по распоряжению короля перебрался двор, выглядел по-зимнему нарядно. Словно подталкивая будущую мать к теплым воспоминаниям за окном стали витать снежинки. Екатерина вплотную подошла к стеклу, даже через него ощущая убийственный мороз улицы. Именно в такую погоду случались редкие минуты единения царственной четы. В начале января, после празднования именин соперницы, покойный супруг утешал ее своеобразной справедливостью. Генрих проводил время с ней и детьми, бегая по заснеженным тропинкам с таким задором, что в нем едва узнавались присущие монарху повелительные черты. — Он поймет, мадам, — подал голос уже нынешний благоверный, все это время находящийся рядом, на правах супруга и неизменной должности. Екатерина вяло улыбнулась, проворачиваясь к нему. За прошедшие месяцы пара сблизилась во всех смыслах. Королева всегда чувствовала снедающее одиночество при дворе и обрести приятного собеседника и человека, который не осудил ее — было высшим подарком судьбы, на который надеяться она перестала лет в шестнадцать. Когда флорентийка представляла, что сделает народ и дворянство, узнай они о тайной страсти короля, то на нее невольно накатывал ужас. Они и так отплевывались при упоминании ее имени; отношения с сыном, вероятно, стали бы отправной точкой бунту и судилищу. — Я так не думаю Франсуа... Впрочем, возможно, когда-нибудь он меня простит. В последний раз взглянув на будоражащие душу пейзажи единственное, что Катрин с трагической горечью осознавала – прошлое ушло безвозвратно. В часы минувшей зимы ее сыновья были еще лишь детьми. Она возлагала на каждого из них неоправданно большие надежды и сейчас горько разбивалась о реальность. Каждый вырос недостаточно хорошим для нее и королевства. Впрочем, возможно на одного из сыновей она все же сможет оставить государство. Если Генрике сможет вернуться. — Сир, как вы себя чувствуете? Королева-мать оглядела покои. Ее мальчик имел привычку заставлять комнату оружием, где бы он не находился. Карл питал страсть к оружию. Екатерина предполагала, что ему нравилось иметь власть над чужой жизнью, ведь над своей он был не властен. Перед глазами вспылили Лувровские покои и картины того, как все там изменится после смерти короля. Она не хотела об этом думать, но думала. Думала, когда видела перед собой Карла, увядающего с каждым днем. Остановив свое внимание на интересующем объекте, итальянка окинула безразличным взглядом картину утешения ее сына кормилицей. Монарх сидел за столом, а та, по обыкновению, ворковала у его ног. Что уж удивляться? Женщина провела с ним детство, заменила мать и была удостоена особого места в его сердце. Королева с радость выдворила бы эту еретичку из Лувра если бы та не имела особого влияния на короля. Мадлон действовала на любимого Шарло диаметрально противоположно самой Екатерине. Последняя, по большей части, доводила короля до припадков, первая же служила утешением. — Пошла прочь, — небрежно бросила ей королева победоносным тоном, понимая, что Мадлон служит лишь ее жалким подобием. Саму Екатерину мужчина всегда любил сильнее, несмотря на немалый список недостатков, как матери. И именно ее ласку пытался найти в других женщинах. Полненькая женщина спокойно поклонилась королеве, а затем вышла из покоев, осознавая, где именно ее место. — Вы пришли и стало лучше, — когда высокие двери затворились с нежностью ответил Карл. Хотя он и успел сунуть в стол покрытый алыми пятнами платок, по зеленовато-серому лицу было видно, его удручающее состояние. — Вдохновение подводит, сын мой? — осведомилась она, когда король порывисто отбросил очередной неудавшийся экземпляр своих рукописей. Только сейчас итальянка разглядела, что весь стол был завален бумагами. — Скорее реализация; вы всегда говорили, что таланту мне не достает. Говоряще на нее посмотрев он не смог сдержать обожающего вздоха. Низенькая Катрин, едва добиравшая пять футов росту всегда вызывала у него умиление и искренние сыновье чувство любви. Опьяненный этим самым чувством, мужчина любовно притянул ее к себе на колени, на что та едва заметно отстранилась. — По правде сказать, меня сейчас мало интересуют ваши творения... Не обладая умением подводить к теме, когда дело касалось старшего сына, королева думала, как именно начать с главного, не вызвав при этом бури гнева, перерастающей в страсть. Эти переплеты в их отношениях пугали Екатерину, ибо, она им поддавалась, укореняя в сыне чувство власти над ней. — А я уж было преисполнился надежды, что вы зашли повидать вашего сына, а не короля, — с издевкой заметил Карл, но тут же сменил укор обожанием. Он был безмерно счастлив ее вниманию и только крепче стискивал исхудавшими руками. — Я так редко вижу вас, а между тем вы моя единственная отрада в этом мире, матушка... Ее едва не передернуло от этого шепота... Какая после всего она ему матушка? Привычные сомнения захватили, а слова удушливым комом застряли в горле. В конце концов, может пускай умрет с осознанием, что мать его любит; что есть, по крайней мере, три женщины, которые будут страдать и искренне скорбеть об его уходе в мир иной. С другой стороны, она больше не выдержит того, что происходило между ними и если не закончит это сейчас, то не закончит никогда. Екатерина вглядывалась в его зеленовато-серое лицо уже начиная думать, что зря пришла. Решительность, с которой она входила в опочивальню короля — стремительно таяла. — Я так жалею, что не слушал вас, — тем временем продолжал Карл. — По правде сказать, ранее я считал, что меня скорее предадите вы, чем Анрио... Ну-ну, не кривитесь, — он перехватил ее недовольную ухмылку, в которой не было ни намека на радость. — Мне казалось, что он мне друг... Мужчина устало повел плечами. Генрих был ближе, чем друг. Он мог бы стать братом и быть чудесным королем после его смерти. Уж Анрио не допустил бы того, что допустил он сам. Родных братьев Шарль более чем презирал: один незаслуженно получал слишком много материнской любви, второй был труслив, но тщеславен. А Анрио... Его душа не была отравлена властью и жизнью при кровавом дворе. Нрав оставался добродушным несмотря на все горести, которые принесла ему он сам и семейка Валуа. Анрио — был тем светлым лучиком августовского солнца, которое дарит последнюю надежду на тепло, на неиспорченность мироздания. Но, конечно, все это было «до». До побега и предательства. Карл не осуждал его, но и не прощал. — Человек не может быть другом тому, кто имеет власть над ним. Отдающий металлом голос прозвучал над самым ухом монарха. Несмотря на собственные горькие чувства перед неизбежностью, Екатерина также испытывала странное удовлетворение, сродни материнскому «а я же говорила!» — Теперь я это отчетливо вижу, матушка и преклоняюсь пред вашим разумом, который раньше меня, доверчивого и глупого, распознает фальшь. — Сын мой, я пришла поговорить не о вашем проходимце...— наконец смогла выдавить из себя Екатерина, после того как Карл стал поглаживать ее с раннего утра потягивающий живот. От этих прикосновений ей становилось не по себе. Искушаемая каждой секундой, она все отчетливее хотела сбежать. И это желание достигло апогея, именно в тот момент, когда ей нужно было быть сильнее своей любви. — Я слушаю, мадам, — безцветно согласился Карл. — Я хочу, чтобы вы забыли о том, что было, а точнее о том, чего не было. Я не прошу, чтобы вы после всего были любящим сыном, но и любящим мужчиной вы больше не будете. — после непродолжительного молчания, на одном дыхании выпалила она и едва не свалилась на пол, от порывистого движения сына. Он, кажется, и сам пожалел, что так резко встал, чему свидетельствовало головокружение и прикосновение к уставшему лбу, покрывшемуся морщинами на двадцать третьем году жизни. — Вы опять за свое, матушка? Мне порой кажется, что вы не можете жить спокойно и счастливо! Вам обязательно нужна драма! Мужчина бегло отвернулся, хмурым взглядом скользя по многочисленному оружию. Огромным усилием воли он удерживал себя, чтобы не сделать недостойное сына и короля действие. Его чувства к этой женщине всегда метались от «пристрелить» до абсолютного обожания. — Вы просто несчастны, Карл, — ей словно открылся взгляд на ситуацию целиком. — Этому несчастью послужила я. Я вовремя не остановила вас, а в нужное время не додала любви. Всяко ставя интересы королевства выше ваших, я стала ужасной матерью. Прости меня за это. Екатерина поморщившись коснулась ноющей поясницы. Еще с утра она понимала, что со дня на день разродится, но все же решила переговорить с Карлом. Мало ли, что с ней случится... Сын не должен думать, что потерял «любовь всей жизни» и уж тем более страдать по ней. Она отчаянно на него посмотрела, лелея надежду, что мужчина поймет. Но Карл молчал. Лишь вздувшаяся на лбу вена выдавала его истинные чувства и душевные метания. Неужели эти слова он мечтал услышать всю свою жизнь? Мужчина не единожды представлял слова раскаяния, слова искренней любви от скупой на сладостные речи матушку. Но не в таком амплуа. — Вы сами понимаете, — женщина медленно подошла к нему, неподвижному и в ужасе внимающему каждому ее жесту, слову, шелесту парчового платья. — Что это не может продолжаться. Да и не должно было начинаться. Королева аккуратно, боясь вызвать новую бурю, коснулась его унизанных перстнями пальцев. Екатерине и правда показалось, что сын понял ее. Мелькнувший в глазах блеск, выдававший в нем маленького мальчика, а не короля, давал основания полагать так. Но это было так же мимолетно, как и вся его жизнь, которая грозила закончится очень скоро. Болезнь не отступала: Карл не раз чувствовал металлический вкус крови во рту, и едва не захлебывался гноем. Каждый вдох — приносил боль, усиливая чувство безысходности. — Конечно, Черт возьми! Если бы не ваши излюбленные перипетии — я был бы счастлив! — Любовь — не панацея от всего, — холодно отрезала она. Король собирался крикнуть очередную недостойную брань, но передумал, сменив тактику поведения. — Я сделал что-то не так, мама? Прости меня, прости... Только скажи, что и я исправлюсь! Скажи, что мешает тебе любить, и клянусь Дьяволом — я исправлюсь! Женщина сделала несколько шагов назад, стараясь отогнать призрачные видения юности. Екатерина узнавала в сыне себя. Подобные речи она твердила Генриху II в пору ранней юности и искренне не понимала почему тогда он смотрел на нее с жалостью. Теперь поняла. Жизнь определила сменить роли. — Противоположность любви – безразличие, а не ненависть, а значит я еще могу все исправить... Только скажи как! Тот подхватил едва не падающую от ужаса мать и с надеждой заглянул в глубины глаз. Екатерина же видела через пелену зависимого безумия, что только смерть способна разлучить их и прервать порочный круг, пусть не действий, но мыслей. Сама она продолжала разбиваться о свою жертвенность вплоть до кончины мужа. И слава Богу, что перестала, а не кинулась в утешительные объятия желавших. Просто поняла, что Генриха не заменит никто, а в таком случае, лучше быть одной. — Вы любите меня не как женщину, а как мать, которую нужно сделать счастливой любой ценой, — утвердительным тоном заявила королева, скорее для самой себя. — Нет! — воскликнул он и тут же залился сдавленным кашлем. — Вы, — из последних сил старается вымолвить мужчина, утирая смрадную жидкость со рта. Приступ не отступал. — Бестия, мадам! Карл задыхался от того, сколько всего хотел сказать ей. Обида и гнев соленой жидкостью выступали в уголках зеленых глаз, пока он наконец не рухнул на пол под грузом собственных чувств и болезни, слившейся во едино с душевной болью. Екатерина Медичи впечаталась коленями в пол, дрожащими руками касаясь лица сына. Возможно, что она стала слишком впечатлительной, ведь раньше подобные сцены не вызвали у нее сильных эмоций. Например, когда он вывел ее из себя своей глупой ревностью, которая диктовала усадить ему на трон хоть бакалейщика, но не родного брата. Но сейчас все было иначе: дыхание перехватывало от ужаса. Возможно, в ней сыграло материнское предчувствие, а возможно она почуяла запах смерти, который витал по всему Парижу не далее, как год назад. — Франсуа! Она взглядом указала на сына, надеясь, что тот прочтет в ее широко распахнутых глазах фразу «позови врача». Стоило лишь негромко крикнуть, как капитан охраны, до этого учтиво стоявший за дверью, влетел в оружейную монарха. Пока тот отдавал приказания Екатерина тщетно пыталась подняться. Она решила, что пришла в оцепенение от страха за сына, и искренне пыталась успокоиться, но через несколько секунд пронзившая боль, заставила ее схватиться за живот. Эта минута показалась ей пытливой вечностью, которая отняла у нее способность говорить и двигаться. Нансе был единственным, кто сохранял здравый рассудок в это время. Мужчина на секунду взглянул на королеву, пробормотав что-то вроде «началось». Он прекрасно понимал, что в момент родов должен быть рядом, чтобы успокоить наибольшие страхи жены. — Катрин, я сделаю все, что смогу. Ты будешь жить, я клянусь, — пробормотал Франсуа, подхватывая ее на руки. Он мог снести женские слезы, разделить ее боль и страдание, но совершенно не был готов к тому, что ему придётся слышать жалобные вопли женщины, страшащейся не сколько за свою жизнь, сколько за сына. — Пусти, пусти меня к нему! — кричала та в передышках между учащающейся болью. — Я не рожу пока не увижу его! Не попрощаюсь с моим ребенком! Она предприняла жалкую попытку вырываться из рук мужа, который едва не на крыльях летел к ее покоям. На ладонях выступило что-то липкое, окрасив ее юбки в красный цвет. Нансе предположил, что это воды с кровью. Все развивалось так стремительно, что он опасался, как бы любимая не родила в коридоре. — С чего ты взяла, что он умирает? — спросил он, скорее, чтобы отвлечь ее заинтересованностью. Очевидно, герцог не собирался нести ее к сыну. — Пусти! Пожалуйста! Я хочу посмотреть на моего несчастного мальчика перед тем, как его тело положат в холодный гроб! Франсуа пугало больше состояние любимой, которая замирала и впивалась ногтями в мужские плечи от режущих сокращений внизу живота, чем то, что уже не в первый раз случилось с королем. Тем паче, после того, что Нансе узнал о нем, тот стал искренне полагать, что во всех болях и несчастьях виноват лишь Карл. Нагло пользоваться любовью матери, довести ее до такого состояния мог поистине эгоистичный и бездушный человек. — Господь Бог не дал ему даже шанса изменить начатое – он умирает. Понимаешь, умирает! Я знаю, я чувствую! — она коснулась дрожащей рукой груди прямо напротив сердца. Правда, уже вскоре ей было не до Шарля и не до своих предчувствий. За 18 лет она уже несколько позабыла о том, какие прекрасные ощущения сопровождают мать при рождении ребенка. Помнила только, накатывающие чувство ужаса после того, как едва не лишилась жизни сама и похоронила двух девочек. Это чувство сопровождало королеву и сейчас. Успев вспомнить практически все бранные слова, которыми нередко разбрасывался старший сын, и одновременно покаяться в грехах, Екатерина начинала терять сознание. Она не думала о умирающем Карле, не думала о собственной смерти. Ее захватила неимоверная, нескончаемая боль. Королева сжимала зубы от боли, которая пронзала, как острый нож, несколько раз прокрученный в теле. Каждая схватка отзывалась эхом в её сознании, заставляя хватать воздух ртом все быстрее. Она, в очередной раз постигала адовы пытки, которые усиливались с каждой минутой. Оконные ставни несколько раз распахивались, и Нансе казалось, что вместе с холодом в покои влетает что-то более зловещее. Ветер пел реквием и предостерегал о надвигающейся беде. Франсуа знал, что женщины редко выходили из родов живыми, и мысленно вспоминал лицо первой жены, стараясь себя уверить в том, что Екатерина не повторит ее судьбу. Он сделает вся для этого. Но надежда таяла с каждой секундой. Роженицу трясло, мокрыми от пота руками она впивалась то в простыни, то в руки Нансе. Королева пыталась, изо всех сил пыталась вытолкнуть дитя и прекратить распирающее чувство, красной молнией мелькавшим перед глазами. Спустя несколько часов Катрин практически теряла сознание, что грозило тем, что она больше никогда не проснется. Екатерину резко взметнули вверх и вдавили коленями в собственную кровь на покрывале. Акушерка стала водить руками по животу, а Франсуа держал жену сзади, впервые в жизни от чистого сердца читая молитву. Через несколько минут попыток седоватая женщина взглянула на контрастно покрывалу белую итальянку, с жалостью в глазах. Шансов спасти ребенка не было. Она поняла это еще когда узнала о беременности королевы, но попытку все же нужно было предпринять. По крайней мере, она сделала все что могла. — Мадам не разродится. Положите ее на спину, месье. Я вытащу дитя, пока оно не отняло у матери жизнь. — Да что же вы за врачи такие!? Он с неистового силой надавил ей на живот, и итальянка клюнула носом о простынь, от разрывающего хруста в бедрах. Создавалось ощущение, что ей только что переломали все тазовые кости. Захлебываясь собственными слезами, Екатерина ощущала, что из нее вытрясли всю душу и выбили всю жизнь. — Аллилуйя! — раздалось над ней, а затем послышался сдавленный детский плач. Мужчина переложил жену на спину, благодаря всех святых за то, что она жива. Уже не было дела ему и до собственного испуга от увиденного, которое он непременно должен запить не одной бутылкой вина. Теперь его переполняло чувство любви, усилившейся в несколько раз от осознания, что он может потерять Катрин. Повитуха тем временем осматривала ребенка. К всеобщему удивлению, дитя появилось на свет здоровым, лишь одна ножка была явно короче другой. — У вас девочка, госпожа... — Я не спрашиваю кто! — злобно отчеканила та, следом смягчившись. — Мертва? — Нет, мадам, но... — Значит скоро умрет, — без особого инетереса добавила Екатерина. Она, разорванная от усталости, повернула голову к мужу. Сейчас ее интересовала судьба другого ребенка. — Пожалуйста... Пожалуйста, Франсуа... — засыпая просила та.  — Передай, что я его люблю. Слёзы продолжали катиться из глаз, в преддверии уже не собственного конца. Законы жизни незыблемы. Кто-то рождается, кто-то умирает. И эти законы одновременно вершились в одном доме и в одной семье. Карл тоже не оставался один в этот роковой час: над его телом лила слезы несчастная кормилица. — Я захотел сыграть с огнем и теперь удивляюсь, что он сжег меня дотла! Я подписался под такой судьбой в день, когда впервые поцеловал ее, а может… Все было предопределенно намного раньше. — мужчина говорит шепотом, или ему кажется, что говорит. В действительности, он уже давно захлебывается собственной кровью, потом и гноем, а легкие надрывает от боли. — Моя любовь меня погубит – мама была права... Он был вполне спокоен и еще не в полном бреду. Прожитая жизнь казалась ему сущим пустяком и фрагментами всплывала в сознании. Именно пред холодящим ликом смерти ты осознаешь, насколько ценна была жизнь. Каждый день, каждый вдох, каждое слово — стоило больше всего того, чему люди, по обыкновению, предают большую важность. — Возможно матушка была бы счастлива умри я в младенчестве, или вовсе не появись на свет. Я разрушил все ее мечты, разлучил с тем, кого она на самом деле любит. В гонке за ее любовью я неизменно остаюсь проигравшим. Анжу получил все, о чем мечтал я. Вот увидишь, Мадлон, его правление будет другим, более удачным, ведь самая умная женщина в королевстве будет опорой и поддержкой новому королю; она наконец будет счастлива, пусть для этого и нужна моя смерть. — Что такое, в сущности, моя жизнь? Она была дана для того, чтобы брату стать героем. И для этого, кто-то должен стать злодеем на его пути... И им буду я. В истории меня запомнят, как кровавого короля Варфоломеевской ночи. Я был нужен только для того, чтобы взять на себя эту ношу..., и я ее выполнил. Мадлон отрицала и что-то шептала не в силах перестать плакать. Кто-кто, а ее мальчик меньше всего виноват в произошедшем. — Я знаю, что мама каждодневно пишет ему любовно-слезливые письма: Генрих наверняка уже галопом мчится сюда. Он пытался нащупать рукой её лицо. — Всё будет хорошо. Я не стою твоих слёз. Я буду ждать её там, буду ждать и тебя... Только не плачь, Мадлон:у меня уже почти ничего не болит. Зная, что он никак не может прекратить страданий женщины, он продолжил: — Ты знаешь, что там хорошо? Мой отец приходил ко мне во сне, недавно. Он показывал, где мы будем жить с ним. Там спокойно и светло... Почему-то я помню, что всё было залито мягким светом: искрилось в лучах солнца. Отец сказал, что такие яркие дни там всегда. Я без устали спрашивал могу ли я взять в это прекрасное место матушку, но он молчал с мягкой улыбкой указывая на поляну, где у ручья сидели мои сёстры: Елизавета присматривала за близняшками. После долгих уговоров отец серьезно ответил, что ещё не готов принять маму, хотя очень её ждёт. Ему есть за что извиниться перед женой, но она каждый раз плачет, когда он пытается это сделать во сне... — Карл нежно улыбнулся, уже ничего перед собой не видя.