Часть 3. Шанс

      Прозрачная, колющая боль в висках. Холод.       Абель очнулся, и первое, что он понял — что дышит. Воздух врывался в легкие резко, с хриплым присвистом, будто рваная ткань. Каждый вдох обжигал изнутри — соленая вода все еще стояла в ноздрях, на губах, в горле, едкая и тяжелая. Попытки дышать приводили к еще большему дискомфорту. Он задыхался с ощущением легких вывернутых наизнанку. По челюсти стекало что-то вязкое: то ли кровь, то ли слюна, то ли всё вместе. Попытка пошевелиться, и тело ответило ему тупой, разлитой агонией — мышцы свело так, словно их перекрутили в жгуты, а потом бросили. Опустошенный произошедшим человек смог лишь перевернуться на бок и продолжать покоиться на гальке.       Он лежал на камнях. Мокрых, скользких, уходящих из-под локтей. Шторм стих, но море еще дышало где-то рядом — глухие удары волн о скалы, шипение откатывающейся пены. Одежда — мокрая, тяжелая, пропитанная солью — прилипла к коже, будто вторая, чужая плоть. Воротник рубашки врезался в шею, брюки намертво обвисли вокруг колен. И даже так, она начинала высыхать на воздухе создавая соленую корку. Ресницы слиплись от морской воды, и когда он моргнул, мир на секунду расплылся в тумане. В таком состоянии он может быть и хотел по-брезговать ощущениями, но его телом восторжествовал тремор — чувство, сопроводимое гадким понятием «жить».        Тотчас Энгельс чувствовал расплату за свою беспечность. Смутный вкус удара под дых. Оно сводило все малочисленные мышцы пресса. Чья-то рука, впившаяся ему в живот с такой силой, будто хотела не просто вытолкнуть воду, а выдавить из него саму смерть. Только это странное, глубокое давление — как если бы чья-то рука еще несколько минут назад сжимала его изнутри покоилась в памяти пустой мыслью, которая осталась без подтверждения. Но удар — резкий, безжалостный, спасительный всё же был. Столь сильный, что можно было подумать о переломе ребер.       «Но это мог быть раскат волн, бивший об меня» — мысль, которую он пытался внушить себе, отчаянно игнорируя другие варианты.       Но было очевидно. Ему дали еще один шанс.       Море могло просто выплюнуть его — такое бывало. Течение, удачный поворот волны, слепая удача. Но тогда почему он помнил так фальшиво этот момент — последний перед тем, как сознание отключилось и вернулось обратно? Темноту, обволакивающую со всех сторон, и вдруг — резкий толчок, будто его выдернули из петли за ногу.       Абель поднялся на колени, и тут его вырвало соленой водой снова. Игнорируя любые преграды, через ноздри и рот она хлынула на камни, смешиваясь со слезами от боли. На нёбе осталось это рвотное желание, что помимо респираторного органа, пыталось вывернуть еще и желудок. Он посмотрел на лужу воды окрашенной красным. Теперь точно. Кровь.       Это слово — Шанс. Теперь оно вертелось в голове, тупое и необъяснимое. Кто-то или что-то дало ему второй… Нет. Это был уже третий шанс там, где по всем законам природы его быть не должно. Но этот был менее реальным, но к сожалению, таким же болезненным. И теперь, сидя на краю мира, дрожащий и полуживой, профессор впервые за долгие годы почувствовал нечто кроме апатии — ледяной ужас перед тем, что его рациональный ум отказывался принять.       — Господи. Боже.       Кому-то или чему-то он теперь обязан жизнью.       И если он не пошевелится еще немного и не заставит себя вернуться домой, то эти старания окажутся пустым звуком, что обесценили бы его отсроченный таймер. Надо было хотя бы встать.       К той секунде раскалывающаяся голова осознала свое местоположение: то же его любимое место, брошенный портфель и пальто с пиджаком. Сморщенные пальцы практически содрали дорогую душе брошь с верхней пуговицы и одним рваным и грузным движением сорвали мокрый жилет и рубашку. «Если не море, то гипотермия», сообразил он и верхняя половина одежды полетела плашмей на камни, издавая характерный хлюпающий звук. Сил хватило встать и надеть пиджак, а сверху теплое шерстяное пальто.       Голубые глаза упали на водоем сзади него. Проклятый и непонятный. На суше он мог отдать жизнь на его изучение, но что толку, когда непокоренная стихия остается загадкой: от водной глади, до бездны, о пределах которой оставалось лишь гадать. Может русал ему вообще почудился и разум, в надежде на избавление от гнетущего стресса, просто толкнул его к шагу закончить это всё? Неосознанный акт слабости, что ни к чему не привел. Лишь репетативное убаюкивание пуганного сознания, которое было всё еще где-то там, в своей наивной мечте.       Тогда в этом не было смысла. Показать что-то столь невероятное напоследок, что-то стоящее жизни, чтобы её закончить? Абель не поверит, что способен на такую глупость. Это было счастье. Искренний порыв к жажде ответов. Да, крайне опрометчивый. Но сие отчаяние не было связано с усталостью. Бывало хуже. Сильно хуже. Это же было, скорее, похоже на странного рода просьбу остаться и поговорить.       Отныне, даже если ответов не будет он не знает, как ему поступить.       Энгельс сжал виски пальцами, будто пытаясь вдавить обратно вырвавшиеся наружу мысли. Если ему не почудилось, значит вся его работа, занявшая месяцы — лишь суррогат реального положения дел. В действительности, те самые «пробелы» были заполнены еще сильнее. Но самое главное — тому, что он увидел, доказательств не было. Абель мог поручиться, что если бы новость о «“человечном” представителе морского народа» существовала, то он был бы первым, кто узнал про это.       «Один образ. Одно мгновение. И вся моя работа — все эти месяцы систематизации, анализа, отвергнутых гипотез — могли бы перевернуться с ног на голову». Он начал прокручивать этот монолог в раскалывающейся голове.       Он стиснул кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Где-то там, в чёрной воде, возможно, существовало живое доказательство его самых безумных предположений. Не сказочная нимфа с ракушками в волосах, а биологический феномен — плоть и кровь, человеку подобная нежная кожа и перепонки, дышащие жабрами под тонкой кожей, что могли сменяться легкими. Часть сознания биолога уже приписало русалу так характерную человеку разумность. Вопрос: «почудилось ему или нет?» стоял лишь номинально.       «Если он реален… Если я смог бы изучить его анатомию, взять образцы тканей, зафиксировать механизмы адаптации…».       Где-то в глубине души шевелилось что-то тёплое и детское — то самое, что когда-то заставило его выбрать эту безумную профессию и остаться в ней опосля всего происходящего в его жизни. Но сверху, словно ледяная корка, нарастал холодный голос подсознательного:       «Нет ни фотопластинки, ни образца, ни свидетелей. Только твои мокрые бредни, старина. Кому ты это расскажешь? Грир? Она первой потребует твою отставку за неадекватность.»        И он был бы чертовски в этом прав. А если бы доказательства были? Он представлял, как могло бы быть: лаборатория, оборудование, серия экспериментов... Нобелевская премия, чёрт возьми!        Однако следом за этим образом возникал другой — куда более мрачный и реалистичный. Сети. Мутный формалин в стеклянных банках, где рано или поздно оказалось бы это безвинное существо. И те самые глаза — невероятно человеческие, которые смотрели бы на него в последний момент не со страхом, а с пониманием, осознавая гадкое и горькое положение дел. В горле встал комок, когда он представил, что русал мог бы заговорить. Услышать его мольбы Абель боялся больше всего. Больше, чем признание собственного безумия. Больше, чем провала всей своей научной карьеры.       Но тут же губы его искривились. Даже если допустить чудо — даже если русал действительно всплывёт снова перед ним — что тогда? Опуститься до уровня какого-нибудь циркового ловца диковин? Тащить разумное существо в лабораторию, словно редкий экземпляр моллюска? Поступить так, чтобы выслужиться перед коллегами, чье снисхождение ученый не видел годами? Абель не посмеет. Ему не хватит совести и смелости перед самим собой принять эти лавры и закрыть глаза на отношение к кому-то равному по разуму, как к лабораторному препарату.        Абель поднял мокрую одежду и портфель с бумагами, сбрасывая с себя гипнотическую дрёму. Нет. Никаких экспедиций с сетями и гарпунами. Никаких ловушек из стеклянных аквариумов. Если это создание и правда существует — оно заслуживает большего, чем быть распятым на лабораторном столе под любопытными взглядами коллег. Даже если вся его научная работа — это бред, то с осознанием лжи ему жить проще, чем нести такой крест. А мысль о таком предательстве была чужда ему.       Ослабленный, он закрыл глаза, в последний раз вдохнув воздух, насыщенный йодом. Затем развернулся и зашагал прочь от воды — медленно, тяжело, будто против течения.       Доказательства остались за его спиной.       Он будет возвращаться сюда еще не раз, но не с надеждой на очередную встречу.       А сейчас — вернется домой где ему дадут в штык за внешний вид и за беспечность. Грейс будет зла, она точно будет в ярости. Абель же просто отшутится.       

***

      — Курите? — Слова вытянули Энгельса из пустых размышлений и смотрения куда-то в никуда.       — Нет, простите, не курю.       Он повернулся, чтобы посмотреть на человека, что так кстати решил составить ему компанию, разрушая привычное одиночество. Источником вопроса был педагог философии и истории с соседней кафедры — Любин Ванкувер.       — Жаль. Я тоже.       Абель поднялся со скамьи и пожал философу руку. Странный вопрос. Они были знакомы уже достаточно давно, но всё равно даже легкие мелочи друг о друге забывались. Оба теперь сидели вместе в небольшом парке под легкой тенью. Ветер приятно слуху теребил листья, что непроизвольно вызывали мурашки. Абель подвинул портфель, который отяжелел от книг, которые он хотел унести с собой домой, с обещанием вернуть. Разумеется, для дела.       — А если бы я ответил согласием? — Спросил профессор после секундной тишины.       — Боюсь, что это было не приглашение, да и папироски, даже для себя, у меня нет. — Любин улыбнулся, гордый тем, как мог играть словами и контекстами, в сути своей, полностью безобидными. — Да, и, вдруг, я спрашивал о вашем досуге?       — Полно. Нет. Правда, не курю. — Для Абеля эта ситуация теперь была комична: изо рта выскочил легкий смешок, и он отмахнулся.       Тень от дуба легла между ними неровным пятном, нарочито разделяя скамью на две части — одну солнечную, другую в прохладе. Любин, откинувшись на спинку, ловил взглядом зеленые листья. Солнце свербило ему глаза сквозь очки.       — Ну, раз уж мы заговорили о досуге... — он повернулся к Абелю, прищурившись от солнца, — как продвигается ваш magnum opus? Говорят, вы забрали из библиотеки пол-Геккеля да пару трудов по сравнительной анатомии. Уже страницы исписали или всё еще собираете мысли в кучу?       Как же быстро в закрытом обществе все друг о друге всё узнают.       — Скорее второе. — Абель говорил это с какой-то безразличной досадой. — Еще даже не садился. Там, конечно, дел всего-то переписать и уточнить.       — За все эти три дня? — Философ опомнился, что перебил собеседника, но эти слова кажется дернули в Абеле правильные нити. Пальцы непроизвольно сжали ручку портфеля. «Три дня? Неужели столько…». В горле встал комок — не от лжи, а от правды. Все эти дни прошли как в тумане, и если бы ему не ткнули этим прям перед носом, то Энгельс бы, наверняка, потерял счет дней еще сильнее, чем мог бы.       — Общее недомогание. — Первое, что пришло в голову. — Обычный исследовательский кризис. Завтра возьмусь за машинку с новыми силами.       — Завтра, — философ растянул слово, будто пробуя на вкус, а голова снова откинулась к солнцу, — замечательное время для всех, кто не хочет что-то делать сегодня. Люблю отговорку: «Если можно отложить, то это будут уже проблемы меня-будущего».       Слегка эпатажная речь, больше в попытке приободрить, чем посмеяться. Он достал из кармана записную книжку, вырвал листок и что-то начертал с преувеличенной важностью.       — Вот. Рецепт от умственной засухи: две части вальтера скотта, одна часть бренди, щепотка бессонницы. Принимать перед сном!       — Последнего в избытке. — Абель взял листочек и аккуратно его свернул.       — У любого порядочного и трудящегося человека этого «последнего» должно быть в избытке. — И Любин, увы, был прав. Любой честный труд зачастую окупался лишь в обратную сторону. — Впрочем, — философ вдруг стал серьезен, — если какие-то лишние мысли вас действительно гложут. Может, стоит сделать перерыв? Ваш вид, простите за откровенность. Но вы выглядите так, будто видели привидение.       — Хотел бы я, но просто, боюсь, не желаю перепечатывать этот объем работы заново и без ошибок.       — Резонно. Знаете, мне вас понять легче, чем кого-либо еще, — голос Любина звучал мягко, как шелест страниц в библиотечной тиши. — Наши кафедры — соседи, а мысли, кажется, и того ближе. — Две пары голубых глаз наконец встретились, разделенные лишь солнечным лучом, дрожащим между ними. Абель, кажется, теперь был более заинтересован во внезапном диалоге. — Позвольте небольшую гиперболу: я чувствую себя причастным к вашим изысканиям. Вы. — Он пытался подобрать слова. — Вы романтизируете море так, что даже сухие научные термины в ваших работах звучат поэтично.       — Сочту за комплимент. — Абель пробормотал с неожиданной для себя самого неловкостью, нервно сжимая ручку потрепанного портфеля. Любин вообще читал их? Если и читал, то вряд ли судил профессионально. Кожа на корешке слегка поскрипывала под его пальцами. Чувство странное и смутное, словно неожиданное подхалимство, к которому он не был готов и заставшее его безоружным. Но оставляющее после себя что-то приятное. — Но боюсь, что мне пора.       Любин медленно поднялся, и его тень легла на Абеля, словно вопросительный знак. В его взгляде читалось не просто любопытство коллеги — там горел искренний, почти детский интерес, тот самый, что когда-то приводит людей в науку.       — Не смею вас задерживать. Когда будете готовы поговорить о своих размышлениях, — он сделал паузу, — знаете, где меня найти.       Абель ответил лишь скупым кивком, уже отворачиваясь к аллее. Он знал — это приглашение останется невостребованным. Некоторые истины слишком опасны для того, чтобы ими делиться. Опасны не только для его репутации, но и для чего-то более важного — для той хрупкой реальности, в которой он привык существовать. Особенно когда эти истины касаются существ, чье существование отрицают все учебники.       И всё же. где-то глубоко внутри, под слоем страха и рациональных доводов, теплилось странное чувство. Кто-то кроме него проявлял интерес к его работе. Еще мгновение — и он мог бы сорваться, выложить все, что видел, просто из-за того, что его работа и жизнь стала кому-то интересна. Но вместо этого Абель лишь крепче прижал портфель к груди и зашагал прочь, оставляя за спиной и любопытного коллегу, и свои собственные сомнения.       Ровно настолько, насколько позволяли университетские коридоры и редкие случайные встречи в профессорской они знали друг друга. Годами пересекались лишь на работе, обмениваясь вежливыми кивками и шаблонными фразами о капризах английской погоды или последних новостях из научного мира. Иногда, когда звезды складывались особым образом, их беседа выходила за рамки формальностей — они могли обсуждать жизненные парадоксы или романтическую поэзию, находить неожиданные точки соприкосновения между биологией и философией. Но всегда оставалась незримая черта.       Они знали друг о друге ровно столько, сколько позволяют знать коллегам по академическому цеху: читали опубликованные работы, слышали отзывы студентов, замечали привычки (Любин всегда носил в кармане томик стоиков, Абель — таскал на себе вычурную борошь). Но что скрывалось за этими поверхностными знаниями?       Между ними существовала странная симметрия — как между двумя зеркалами, поставленными друг напротив друга. Оба блестящие ученые, оба в какой-то мере одиночки в своем поле, оба с репутацией чудаков. Но если Любин превращал свою эксцентричность в шарм, то Абель своей сторонился, потому что «не положено». И может быть, именно это негласное сходство заставляло их держаться на расстоянии — словно боясь узнать в другом собственную отраженную боль.       Так они и существовали все эти годы — достаточно близко, чтобы называться знакомыми, достаточно далеко, чтобы не лезть в душу.       Абель ушел из парка стремительно, почти по-воровски, будто боялся, что Любин окликнет его снова. К тому же почувствовал еще большую неловкость, что забылся и сам даже не поинтересовался о том, как господин Ванкувер поживает. Он шел быстро, не оглядываясь, чувствуя, как ветер треплет отросшие и похабно-неуложенные волосы, а тени от облаков скользят по дорожкам, будто преследуя его.       Дом встретил его запахом воска и лаванды. В прихожей, как всегда, горела лампа — мадам Бомонд ненавидела темноту даже днем.       — Вы опять забыли перчатки, — раздался ее голос из глубины коридора. Не вопрос, не упрек — констатация факта, сухая и бескомпромиссная.       Абель снял буднично пиджак и положил его на край кресла, как прошел немного вглубь дома.       — Они мне не понадобились.       — Желаете чаю к обеду?       Он не стал спорить. Чай действительно был кстати — горячий, с лимоном и ложкой меда.       Кабинет ждал его в привычном полумраке. Рукописи, не аккуратно сложенные на столе, казалось, смотрели на него с немым укором за бездействие. Он провел рукой по страницам — шершавым от пометок, испещренным чернильными пятнами. Да, это нужно перепечатать. Придать тексту четкость, выровнять абзацы, убрать все эти нервные зачеркивания, которые выдавали его сомнения. «Нужно перепечатать», — думал он, проводя пальцем по абзацу, где его почерк стал особенно неровным. «Сделать это презентабельным. Академичным. Убедительным».       Машинка ждала. Он опустил пальцы на клавиши, но вместо стука механизма в голове снова зиял блестящий взгляд.       «Как я могу писать о них как о биологическом феномене, если теперь я в нем не уверен?»       За окном зашуршали листья, прикидывающиеся морем, дотянувшимся до него даже здесь.       Абель глубоко вздохнул и нажал первую клавишу.       «Ложь должна быть хотя бы красивой», — он принял это за мантру.       Так он начал оформлять введение, и под мерные щелчки машинки «Underwood» первые страницы рукописи постепенно обретали академическую строгость. Чернильные пятна и нервные помарки уступали место ровным строчкам, но с каждым отпечатанным словом Абель чувствовал, как между строк проступает невидимая ложь. Этого хватило, чтобы откинуться в кресле и потянуться за черновиками — потрепанными листами с пометками на полях, где его обычно аккуратный почерк превращался в хаотичные штрихи.       Перо скользило по пожелтевшей бумаге, оставляя новые следы поверх старых. В некоторых местах от обилия исправлений бумага начинала расползаться, образуя коричневые «раны» на полях. Он вычеркивал целые абзацы резкими движениями, будто пытался стереть не только слова, но и размышления, которые за ними стояли.       — Завтра, — его шепот растворился в гуле полудня за окном, где где-то вдалеке гудок паровоза смешался с криками чаек и других певчих птиц. — Завтра все перепечатаю.       Но даже звон чайных ложек на нижнем этаже, доносившийся вместе с ароматом свежезаваренного «Earl Grey», не мог убедить его в собственной искренности. Впрочем, правдоподобно обманывать себя он будет потом.       Мадам Бомонд подавала послеполуденный чай с почти церемониальной строгостью: тонко нарезанные сэндвичи с огурцом, еще теплые сконы с клубничным джемом и фирменное миндальное печенье её рецепта. На подносе красовался новый номер «The Old Pier Press» — сегодняшний, что уже говорило о многом, ведь обычно газеты в доме отставали на день — два.       — Шторм утих, — невзначай заметила она, расставляя фарфор. — А доктор Финч заглядывал. — После того что было в субботу, мадам была обеспокоена и насильно притащила лечащего врача Абеля вразрез словам о том, что с ним всё хорошо. — Интересовался вашим состоянием.       И действительно. На улицах не было даже сорванных ветрами листьев, что уж говорить про иные последствия.       — Я зайду к нему потом. — Абель сделал глоток чая, забыв вынуть ложечку из чашки. — Если не зайду, то передайте, что стабильно. Иду на поправку.       — Найдите минуту заняться своим здоровьем, в конце концов! — Грейс села рядом с ним за стол, поправляя длинный подол платья, чтобы складки на стул ровно легли. — Я не буду вашим посредником, имейте совесть!       Абель промычал что-то невнятное в ответ, но сопротивляться не стал. Он давно свыкся со своими недугами, как и любые другие, кто свыкается с хронической болью — когда тело помнит каждый мучительный день, но душа уже перестает замечать. Жалость к себе сменилась равнодушием, затем пренебрежением, и теперь он носил свои проблемы, как порванный и заштопанный пиджак — неудобно, но поменять было нельзя, а заплатки наслаивались уже друг на друга.       Обед протекал в тишине, нарушаемой лишь звоном серебряных приборов о фарфор. К удивлению Абеля, в груди поселилось непривычное спокойствие. Даже незаконченная работа, изображавшая вечный источник тревоги, сегодня не давила сроками — до приезда делегации на августовскую конференцию оставалось еще шесть недель. 20 Июля только вступало в свои права, и время словно растеклось перед ним медленным, золотистым медом. На то среда была средой — долгой, и иногда крайне противной.       Чайный ритуал окончился, и Абель, поблагодарив, выбрался в сад — не столько ради прогулки, сколько чтобы избежать неминуемых расспросов. Сделать что-то полезное он бы еще успел, а пока убеждал себя, что имеет право на отдых. Блеклое солнце, пробиваясь сквозь знойную дымку, золотило кирпичные стены, где столетний плющ плел свои изумрудные кружева. Было душно. Высокая влажность, особенно после шторма, сводила с ума, и Абель, наверное, даже жалел, что он не грациозная дама, чтобы обмахивать себя элегантным веером с рюшами (а потому опахалом выступала шляпа). Светлые брюки и белая рубашка сегодня сопровождали его образ. Бриджи ему казались слишком неказистыми, чтобы их носить, а надевать, хоть и красивую, клетчатую жилетку, не позволял зной. Посему выглядел он слишком уж просто, а элементами приличия выступал лишь галстук и подтяжки. Где-то за оградой, в такт цокоту копыт по булыжнику, разносился крик устричного разносчика: «Пять шиллингов за дюжину! Свежайшие, только из лодки!»  — голос, неизменный как смена приливов.       Обойдя сад, позаглядывая что там у соседей из чистого любопытства, он вернулся взять недочитанную книгу из его малочисленного отдела домашней библиотеки — художественную литературу, и отдал этому занятию примерно с час под кронами старого дерева, посаженного еще в его детстве — как раз ради таких случаев. Меж пальцев всегда в руках был карандаш для пометок, но сегодня он как-то не пригождался из страницы в страницу. Энгельс же наконец вспомнил почему оставил это чтиво на потом — душность жары равносильно душно сопровождалась слогом автора. Желание занять себя любым возможным досугом пока приводило лишь к скучному разочарованию. Не возвращаться же к перепечатке рукописи?       Он отложил томик в плетеное кресло. Забежав в дом и в прихожей вынул из дубового шкафа кошель с вытертой монограммой, он машинально проверил содержимое — несколько шиллингов и горсть мелких монет, достаточно для скромной покупки. Кожаный портмоне исчез в глубине кармана брюк, издав приглушенный звон при ходьбе.       Его шаги прозвучали по булыжной мостовой, направляясь к «Edmunds’ bookshop» — той самой книжной лавке у перекрёстка, где витрины всегда были заставлены новинками, а воздух пропитан запахом свежей печати и старинного пергамента, куда Абель заходил с единственным запросом «посоветовать ему что-нибудь».       Хозяин лавки, мистер Эдмундс, едва заметно закатил глаза, увидев в дверях знакомую фигуру.       — Профессор Энгельс! — воскликнул он, протирая очки о клетчатый жилет. — Снова в поисках «чего-нибудь»?       Абель кивнул, его пальцы уже скользили по корешкам на ближайшей полке, где стояли новоизданные бестселлеры молодых авторов, которые полнились стихотворными сборниками — лирика нынче была в моде.       — Может, попробуете «Лунный камень» Уилки Коллинза? — предложил книготорговец, указывая на издание 1868 года с потёртыми уголками. — Детектив с налётом мистики, как вам нравится. Или — он понизил голос, — у меня есть редкий экземпляр «Дракулы» Стокера 1897 года.       Профессор мало был заинтересован в коллекционных изданиях — не его хобби. Конечно, если издания подешевле не было он мог позволить себе расщедрится на более свежую и качественную печать. От «Дракулы» он отмахнулся почти сразу же, но первый вариант был интересней и интригующей. Он вытянул книгу напротив прилавка и осмотрел ее нахзац, где красовалось краткое описание, автор и издание.        — Романтика? — Поинтересовался со скепсисом Абель.       — Не приторная до сахара на зубах, поверьте. — Ответил Эдмундс. — Не главная там линия.       Решение было принято спокойно — даже если ему не понравится, то возможно мадам Бомонд заинтересуется, либо книга будет просто трофейно стоять на полке добавляя массы к уже имеющимся.       — Восемь шиллингов. — Мужчина проверил цену и состояние старенькой книжки. — Вам завернуть?       Абель на секунду задумался:       — Не нужно, благодарю.       Энгельсу отпустили книгу и тот вышел. Маленький колокольчик, сопровождавший звоном на входе, также мило прощался с каждым своим посетителем. С новой покупкой тело направлялось туда, где всю юность он запойно читал без лишних любопытных глаз, в надежде, что бриз сгладит углы жаркого дня. На пути он встречал знакомые лица, с которыми никогда не разговаривал, но случайно встречал, запоминал внешность, и они теперь мелькали ему везде. Это казалось даже слегка забавным. Но город мал, а потому каждый знал друг друга хотя бы через три рукопожатия уж точно. Эти люди давно стали частью городского пейзажа, как фонарные столбы или вывески лавок. Он ни разу не обменялся с ними и словом, но теперь, ловя на себе их взгляды, вдруг осознал забавную закономерность — в этом городе все были связаны невидимыми нитями, словно персонажи шекспировской комедии, где каждый оказывается чьим-то кузеном или кредитором.       Мысли его прервал резкий порыв ветра с моря — соленый, слегка прохладный, несущий в себе предчувствие и свежесть. Когда он шел по знакомой гальке, спускаясь буквально на цыпочках, сердце его замерло в предвкушении так породнившемуся чувству тайны и благоговейной стабильности.       Когда он наконец спустился к воде, бриз уже смягчил дневной зной. Ноги танцевали знакомый вальс на скользких камнях. Тело протискивалось сквозь кусты, свободной рукой Абель ослаблял галстук. На гальке, в том самом месте, где в воскресенье он родился еще раз, сидел Он. Снова Он, представший ни миражом тумана и шторма. Теперь при дневном свете скользкая кожа хвоста с разными пятнами и полосам блестела как-то особенно.  И там, среди мокрых маленьких камней и плоских валунов, сидел с зелёными глазами и длинными чёрными волосами, струящимися по плечам, как водоросли во время отлива. Его хвост, переливавшийся изумрудными оттенками, лежал на камнях, а вибриссы шевелились от дыхания ветра. На мгновение плавники на теле дрогнули. Существо явно заметило его приближение, но не уплыло — лишь слегка наклонило голову, словно пытаясь рассмотреть человека получше. В этом движении было… любопытство? Ожидание? Хотя и толика «это опять ты?!» все же присутствовала.       Абель был похож на растерянного котенка, желая наладить контакт, но знаний как это сделать не было. Ему не известно ни о рамках разумности, ни о инстинктах, ни о восприятии речи у этой «рыбки». Но кажется в этот раз его карт-бланш шире — русал спокойно распластался на плоских камнях пока хвост шлепал по мелководью. Гениальным ходом было медленно приподнять книгу и указать на нее пальцем свободной руки.       — Я. — Он чувствовал себя идиотом. — Не к тебе. — Будто книга точно была указателем его намерений.       Книга в руках Абеля дрожала, как лист на ветру, но это от волнения. Он медленно присел на корточки, стараясь не спугнуть существо, и положил «Лунный камень» на плоский валун у кромки воды. Движение было неестественно плавным, будто он боялся разбить хрупкое молчание между ними.       — Чтение... — прошептал Абель, с трудом подбирая слова. Он коснулся пальцем собственного виска, затем указал на книгу. — Мысль. История. — На секунду он почувствовал себя имбецилом.        Наступила странная пауза. Где-то вдалеке кричали чайки, но здесь, в этой каменной бухте, время словно застыло. Абель заметил, как жабры на шее русала учащенно вздрагивают — то ли от волнения, то ли от усиленного дыхания. Перепонки. Перепонок на руках не было. Существо издало странный звук — нечто среднее между бульканьем и хихиканьем. Он протянул свою мокрую руку к потрепанному изданию в синей обложке.       «Он понимает» — сердце Абеля бешено застучало, «Но боится испортить».       Профессор совершил нечто, чего не позволял себе с тех самых пор, когда в студенческие годы поворачивался спиной к соперникам во время подпольных карточных игр (ради показательности чистоты игры) — медленно, нарочито демонстративно развернулся, оставляя за спиной пустое пространство для морского существа. Руками он осторожно попытался вывести тело в положение сидя с корточек, пока глотку сводило в напряженном ожидании — вот-вот раздастся плеск воды, знаменующий бегство, или же будет что-то еще.       Но вместо ожидаемого произошло иное — из-за спины донесся скрипучий голос, словно морская вода просочилась в человеческие голосовые связки и заставила их звучать по-новому:       — Ты... не рыбак. — Пауза. — Почему... возвращаешься?       Абель обернулся так резко, и сразу же опешил от изумления. Обернувшись он увидел русала в слишком непосредственной близости, крепкие руки смогли его, со всем длинным хвостом, подтащить ближе к человеку. Их лица и тела были на расстоянии примерно в фут.       — Потому что. — Абель с усилием сглотнул ком от ощущения столь тесного присутствия. Теперь уже не профессор пытался дать личное пространство биологической аномалии, а вернуть его обратно себе из рук любопытного существа. И внезапно, осознавая всю нелепость происходящего: он, уважаемый доктор биологических наук, пытался объяснить мотивы своего поведения мифическому созданию. Более того — эти слова он адресовал и самому себе. — Здесь я чувствую себя живым. Это место всегда принимало меня, каким бы я ни был. — Он сделал короткую паузу, стараясь дать русалу время на подумать и осмыслить речь. — Может, поэтому я возвращаюсь.       — Живым. — Русал произнес это слово медленно, растягивая каждый звук, словно пища, которую он давно не пробовал и теперь знакомый вкус снова щекочет его язык. Голос, хоть и звучал мягче прежнего, все еще сохранял ту странную, булькающую тембровую окраску — казалось, слова рождались где-то в глубине и, преодолевая водную толщу, вырывались наружу крошечными пузырями на водной пленке.       Абель невольно задержал дыхание. Он не ожидал, что его слова будут восприняты всерьез.       — Да, — прошептал он. — Живым.       Русал медленно кивнул, глаза наконец остановились на лице ученого и в его движении было что-то почти понимающее, с искренностью идентично прожитого опыта:       — Я тоже, — ответил он наконец, и в его голосе впервые прозвучала не просто осторожность, а что-то вроде признания. — Здесь я не один.       Его хвост слегка шевельнулся, вспенивая воду у берега, и Абель вдруг осознал, что, возможно, для сома это место значило то же самое, что и для него. Убежище. Тайна. Дом.       — Ты не боишься? — спросил русал вдруг, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли тревога, то ли надежда.       Абель рассмеялся — коротко, почти невольно. И действительно. Должен ли он?       — Боюсь. Но тебя — нет. — Он не заметил, как невольно диалог складывался на «ты». Существо взвешивало эти слова. Потом, неожиданно, его губы дрогнули в чем-то, что могло быть улыбкой.       — Я рад. — Прошептал он. И в этот момент, между ними что-то изменилось. Не договор, не обещание — просто молчаливое согласие на то, что теперь они оба знали друг о друге. — Гертруд. — Он внезапно представился.       Абель осторожно протянул руку, не зная, как еще можно выразить то, что не поддавалось словам. Гертруд посмотрел на его ладонь, затем, после секундного колебания, коснулся ее кончиками пальцев. Кожа его была прохладной и слегка шершавой. Действительно, морское создание, проведшее всю жизнь в соленой воде. Ученого повергло в шок, что ему была знакома концепция имен. Он не верил писателям, фантазировавшим на тему эволюционной патологии, но быть сейчас на месте одного из персонажей такой истории оставляло после себя странный дискомфорт: вопрос о первопричинах существования русалки перед ним все еще стоял остро. Но вместе с тем становилось понятно, что Гертруд о людях знает больше, чем Абель мог бы предположить.       — Абель. — Он осмелился представиться тоже, пока пытался осознать касание руки. Что теперь? Взять ее? Пожать?       — Завтра? — спросил Гертруд.       Энгельс опешил от вопроса. Он предлагает встретиться завтра? Или спрашивает придет ли он? Столько мыслей в голове вертелось пока глаза неловко таращились на руки. Человек почувствовал, как капли пота слегка пронизывают тонкую белую рубашку.       — Завтра?       — Ты придешь?       Предложение, от которого отказываться никак было нельзя. Ни за что в жизни Абель упустит такой шанс:       — Да! Разумеется! — Он едва не споткнулся о собственные слова, торопясь закрепить согласие, пока случай не ускользнул. — Вечером, может, часа в четыре вечера!       Гертруд лишь склонил голову, зеленые глаза сузились в немом вопросе. И тогда Абель понял — как существо, живущее вне человеческих часов и календарей, может знать о столь бескомпромиссном «четыре вечера»?       — Черт, — пробормотал он, суетливо расстегивая ремешок часов. Старый хронометр — подарок отца по случаю первой экспедиции, случившейся двадцать лет назад, все еще исправно отсчитывал секунды, стрелки мерно двигались под слегка поцарапанным стеклом, — вот, смотри. — Абель протянул их Гертруду, но тот лишь отпрянул, настороженно наблюдая за блестящим механизмом. — Они идут. — Объяснил Абель, поворачивая циферблат к свету. — Маленькая стрелка тут, видишь? Когда она дойдет до четверки, — он примерно ткнул в то место где красовалась «IV», — а большая — вот сюда, к двенадцати. — Он запнулся, осознавая всю абсурдность попытки объяснить время тому, кто, вероятно, ориентировался лишь по солнцу, луне и приливам.       — Как сегодня. — Абель пытался объяснить, завидев, что на часах время было примерно 4:13. Он оглянулся и указал пальцем на солнечную черту на скале за ними. — Когда линия солнца будет там же завтра — я приду.       — Ты придешь, — произнес он не утверждая, а как вопрос, что теплился надеждой, — когда солнце там... — он кивнул в сторону скал, где вечерние лучи обычно окрашивали камни в золото.       Абель замер, внезапно осознав, что Гертруд уже давно знал время — просто не так, как люди.       — Да, — он сжал часы в ладони, скрывая их по отсутствию необходимости, — когда солнце коснется скал.