Часть 2. Счастье

      Окна института стонали под натиском ветра, а узловатые ветви старых вязов, будто живые пальцы, скреблись по мутному стеклу, покорно подчиняясь ярости шторма, что вынуждал их это делать. Этот вой не утихал с самой ночи, а к рассвету превратился в монотонный, почти гипнотический гул. Для одних эти звуки пробуждали хтонический ужас. Для других — становились странным утешением, колыбельной природы. Абель же занимал промежуточную позицию: до тех пор, пока погода не представляла явной угрозы, он оставался равнодушным к её капризам.       Профессор рассеянно провел пальцами по стопке рукописей на столе. Желтоватые страницы, исписанные его же размашистым почерком, казались теперь чужими — словно их писал не он, а какой-то другой человек, полный надежд и академического рвения в теме, в которой он не был до конца уверен. Он дернул руками край бумаг, что в толстой стопке привлекали внимание лишь его взгляда. Чернильные кляксы, пометки на полях, вычеркнутые абзацы, местами текст печатался на машинке — все это было свидетельством его давних интеллектуальных битв. Никакой графической структурированности не было даже в помине, и ею не пахло. Он прочитал введение, потом тезисы, смачивая палец слюной и пролистывая страницу за страницей, он похлопал себя по брючному карману пытаясь найти карандаш. Иррациональный перфекционизм: тут помарка, здесь грамматическая ошибка, а там нет логической связи. Но карандаша не оказалось, и потому пометки он делал себе в голове, будто по приходу домой вспомнит их все, а не отдаленное «что-то такое было, вот где-то здесь». И вот ученый уже рефлекторно падал в рабочее кресло читая текст себе под нос:       «...морфологические изменения демонстрируют явную прогрессию от полностью приспособленных к водному обитанию, к телу, близкому телу человека…»        «…особый скачок изменений был зафиксирован в 1877 году, когда контрольное число особей с упомянутыми рудиментарными изменениями превысило…»       «Трансформация тазового пояса указывает на постепенный отказ от полностью водного образа жизни в пользу амфибиотического, однако хвостовой отдел остается неизменным...»       Он резко откинулся на спинку кресла, ощущая, как в висках нарастает знакомая тяжесть. Нет, это не просто адаптация. Где-то между строк угадывалось нечто большее — почти преднамеренное изменение, будто сама природа решила слепить из этих существ нечто промежуточное. Между существами, что хоть и имели схожие человеку руки, строение позвоночника и голову, и человеком разумным начали заполняться пробелы, которые не требовали заполнения. Но это не имело никакого логического смысла. Процесс просто был, и Энгельс желал его анализировать.       Они не просто эволюционировали. Они подражали.       В голове всплывали образы: бледные, с выцветшими глазами, с нежной кожей, и хвостом покрытом не только чешуей, а чем-то вроде перламутрового налета. Каждая особь подобно рыбам была уникальна в своем строении, почти разные виды, и даже в этих различиях, спаривание проходило гладко — создавались гибриды, здоровые и фертильные, чем не могли похвастаться многие живые организмы на суше и в воде. И всякий гибрид всё равно оставался рыбешкой. Кроме свеже зафиксированных случаев.       И были литераторы, писцы, люди, чья вера в разум морских дев не знала преград фантазии — те, кто населял страницы своих историй существами из пены и лунного света, наделяя их то трагической мудростью, то детской жестокостью. Это были лишь мечты, ведь людям свойственно очеловечивать всё, что на них похоже, вышивая на чуждой природе узоры собственных страхов и желаний. Для одних эти создания становились нескончаемым источником вдохновения, для других — аллегорией неутолимой тоски, но все они сходились в одном: море, это вечное зеркало человеческой души, не могло породить ничего, что не отражало бы их самих. Нескончаемые мореплавания веками романтизировали встречу с существом, что было так похоже на человека, но оставалось таким иным — их холодная грация, полузабытый язык волн, взгляд, в котором читались целые эпохи, непрожитые на земле. Этот флёр запретной любви, этих границ, что нельзя переступить без последствий, этой тайны, доступной лишь избранным — всё это превращало простую биологическую аномалию в миф, в который так отчаянно хотелось верить, даже зная, что за поэтичными метафорами скрывается лишь слепая игра эволюции, равнодушная к человеческим мечтаниям.       Что, если это не эволюция?       Абель вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Рукопись выскользнула из пальцев, рассыпавшись по столу аккуратными стопками. Он не стал поднимать страницы. Вместо этого потянулся к ящику стола, где среди бумаг, писем, печатей, обрывков газет и личных вещей, что трогали душу, лежали старые очки-авиаторы, приспособленные к нырянию резиновой затиркой на стыках стекла и оправы. Он любил море до беспамятства, но в мире нет месту чему-то необъяснимому, в рационализации — жизнь.       Абель просидел так минимум с час. Быстрый поход за бумагами превратился в дотошную вычитку, любопытство абсорбирующее мысли, словно раньше он не писал этого текста.       Он посмотрел, прикинул силы, и пущай остается так, как оно есть. Оформит, перепишет, и с этим будет выступать. Ничего лучше он соскрести из себя не сможет, даже если захочет. И ведь если пробелы начали заполняться, это не значит, что они уже заполнены целиком. Пусть себе на здоровье потомки любви биологии и бушующих волн будут разбирать его работы: думать и опровергать — он лишь даст основу этому действу!       И шум мыслей и шторма за окном прервал беспардонный и громкий хлопок сухой двери, что поднимал пыль столбом. В кабинет, не потрудившись постучать, вошла Аксель — высокая, сухопарая, с тростью, которую она скорее носила для вида, чем по необходимости. Мысли Энгельса, тонкая паутинка, снова разорвана присутствием людей, чьё появление в его жизни травит оставшиеся силы и желание трудиться.       — Вот где вы прячетесь, профессор. — её голос напоминал скрип ржавых ножниц по шелку. В нос мужчины резко ударил запах её противных духов с камфорой, что всегда воняли аптекой, какие бы ноты не звучали дальше, это всегда было то самое фенольно-медицинское амбре, выветрить которое невозможно.       — Я занят, миссис Грир. — он намеренно не предложил ей сесть, в надежде, что беседа закончится не начавшись. — Если это о редактуре — мое решение окончательно.       — Манфред так надеялся, что ты прислушаешься к нашему совету. Но ты ведь всегда знаешь лучше, не так ли?       Ее улыбка не достигала глаз, которые не отрывались от бумаг. В них читалось не раздражение — нет, что-то похуже: развлечение. Она наслаждалась тем, что он отказался от её помощи, потому что это давало ей право наблюдать, как он тонет в работе, которую — она была уверена — никогда не завершит без нее. Легкая и дешевая провокация, которая вынуждала Абеля отстаивать свои права. Игнорировать он пытался, но когда это продолжается нескончаемо терпение к такому становится бессмысленным.       — А я, простите, и не обязан брать вас, как своего редактора! — И крючок рвет Абелю рот — дальше только барахтаться. — Это моя работа, не идеальная, но от первой до последней строчки в ней только моя элукубрация! Умоляю, я имею право работать над своим трудом один!       — Когда вы один, — женщина ткнула ему в грудь тростью, — легко допустить глупые ошибки. Хорошо, когда найдется тот, кто разбирается в теме и может дать правки.       — Ваши правки, Аксель, всегда сводятся к одному — переписать все под ваши взгляды и стандарты, — сказал он, отодвигая предмет от себя. — Я не намерен превращать свою работу в вашу.       — Но ведь вы превратили мою работу в свою в прошлый…       — Я повторяю еще, — он прервал её на полуслове, — что никогда не присваивал ваших трудов. А если бы вы потрудились посмотреть на список всех работ, к которым я ссылался, то обнаружили бы не только дюжины чужих фамилий, но и свою!       В момент окончания монолога, сказанного на одном дыхании, встала тишина. Кажется ветер ударил в окно и гулко завыл, сочетаясь с дыханием биолога. Она посмотрела на него, в глазах прочлось «не верю, оправдания», уголки её губ дрогнули в едва уловимой гримасе торжества — она считала себя победительницей уже только потому, что сумела вывести его из равновесия, заставить сбросить маску холодной учтивости. Каждое его нервное движение, каждый мускул, сводивший на лице, были для нее доказательством, что она нашла слабое место, и теперь будет методично давить, пока не добьётся своего.       — И чего вы такой нервный? — Пожилая женщина оперлась о трость, её длинная юбка собрала немного пыли со шкафа пока та разворачивалась к выходу. — Неужели вы снова ошиблись с дозировками?       Если бы Абель мог что-то ответить — слова бы не заставили себя долго ждать. Но мужчина обомлел. От наглости, от этого пренебрежения к нему и его недугу. Это было чистосердечное насмехательство над мучениями длиною в половину жизни. Но женщина уже ушла, напущено-учтиво медленно закрывая дверь, будто хороня этот разговор. И остался Абель один — с разбросанными по столу бумагами, с гулом в ушах от собственного голоса, который требовал справедливости в борьбе с «А. Грир».       Он медленно рассмотрел пожелтевшие рукописи, пальцы скользили по страницам, будто проверяя — целы ли они после этого вторжения, диалог, который занял всего около двух минут. «Трансформация тазового пояса...» — мелькнуло перед глазами. Теперь эти строки казались смешными. Но это лишь осадок, Абель знает, что прав, знает, что даже если его раскритикуют, то теми людьми будут кто угодно, но не она. Её он слышать не мог.       Руки поправили пиджак и брюки. На выдохе он принялся складывать всё, что собирался унести домой для дальнейшей работы. Унести весь кабинет, разумеется, было невозможно. Абель замер на мгновение, пальцы непроизвольно сжали край стола, словно пытаясь удержать равновесие в этом внезапно опустевшем пространстве. Потому, медленно, почти механически, Энгельс начал собирать бумаги. Каждый лист он разглаживал ладонью, будто стирая невидимые следы её присутствия, затем аккуратно складывал в потрепанный кожаный портфель. Портфель щелкнул. Он накинул пальто, не застегивая, и потушил лампу. Кабинет погрузился в полумрак, освещаемый лишь полуденной серостью за окном.       Домой. Просто домой.       Дорога к поместью стерлась из его сознания еще на ступенях института. Ноги сами несли его вперед, мимо фонарей, клонящихся под напором ветра, мимо притихших витрин, где за стеклами качались тени. Он не чувствовал ни мороси, хлеставшей по лицу, ни холода, пробиравшегося под одежду. В ушах стоял гул — то ли от шторма, то ли от собственных мыслей, путаных и тяжелых: волнами бьющихся о береговую линию. Он шел склонившись, смотря под ноги, лишь иногда обходя препятствия в виде спешивших укрыться дома людей. Шаг уверенный, немного грузный, волосы прикрывают обзор, но это было не так уж и критично. Рука, несущая портфель начинала замерзать от влажного ветра, что пробирал каждую малую кость на кисти и сводил мышцы не позволяя им разогнуться. Холод атрофировал нервные окончания.       Он прошел узкую набережную, знакомые лавки и кафе. Ноги вели его мимо малых портов, где рыбачьи лодки, привязанные на растяжках, метались на волнах, как пойманные птицы. Ветер срывал с них брезентовые покрывала, и те хлопали на ветру, будто чьи-то бесполезные попытки позвать его назад. Запах рыбы, дегтя и мокрого дерева висел в воздухе, но Абель не замечал его. Он шел, не видя ничего, кроме вспышек фонарей, дрожащих в ливне, и собственных мыслей, кружащихся, как чайки над пристанью. С каждой новой мыслью о том, как он мог бы ответить, как заставит старую пожалеть о том, что она ему морочит жизнь он не замечал окружающего мира: ни буйного моря, ни пустых улиц.       Ни того, что он свернул с дороги домой.       Наизусть он знал не много путей, но путь домой в эту секунду, кажется, его мысли даже не рассматривали. Но дом сейчас не был там, где книги, лампы, лекарства в ящике стола. Так было уверено его сознание. Он обернулся и понял, что прошел так, в неясности, почти полкилометра. Полкилометра это почти десять минут пешей ходьбы. Именно тогда он пропустил нужный поворот. Позади тянулась пустынная дорога — ни души, ни звука. Только когда ботинки с характерным хрустом врезались во влажную крупную гальку, сознание вернулось к нему, словно вынырнув из мутных вод забытья.       Что теперь? Возвращаться? Идти вперёд?       До дома — не меньше двадцати минут пути. А вот до его тайного места у моря — всего несколько шагов. Это укромное убежище, спрятанное за скальными выступами и густыми кустарниками, знал только он. Даже местные рыбаки, ни с суши, ни с моря, изучившие каждый метр побережья, вряд ли подозревали о существовании этого крохотного пятачка земли.       Здесь время текло иначе. В детстве он прятался среди этих скал от всех; в юности — читал запрещённые книги и мечтал; однажды даже встретил здесь рассвет, наблюдая, как шторм взбивает море в кипящую пену. В последние годы это стало местом, где можно было остаться наедине со своими демонами — кричать до хрипоты, бродить кругами, покрывать страницы дневников бессвязными набросками. Здесь его никто не видел. Здесь его никто бы не услышал.       Сейчас, когда ветер рвал на теле одежду, а волны с рёвом разбивались о скалы, это место манило его особенно сильно. Там, за этим каменным углом, никто не увидел бы, как дрожат его руки от накопившегося раздражение. Не делать же этого прямо перед Грейс. Никто не услышал бы, как он вслух разговаривает с призраками своего прошлого. Всего в паре сотен метров отсюда, Абель мог почувствовать себя человеком.       Галька снова заскрипела под ногами — на этот раз осознанно. Выбор был сделан. Камни под ногами постепенно сменились крупными валунами, покрытыми скользкими водорослями. Абель, привыкший к этому пути, машинально находил опору для ног даже в полутьме — то выступ скалы, то корень, вросший в камень. Ветер, еще недавно рвавшийся в лицо с яростью загнанного зверя, здесь, за скалистым выступом, стихал, превращаясь в едва уловимый шепот. В суетливом бризе пахло йодом и мокрым камнем, а в ушах стоял гул прибоя, приглушенный естественным барьером скал.       Абель раздвинул колючие ветви кустарника, чувствуя, как влажные листья оставляют на его пальто холодные следы. С каждым шагом вой ветра становился тише — скалы принимали удар стихии на себя, создавая за своей спиной странный оазис спокойствия. Шум ветра здесь, за каменным выступом, становился приглушенным — будто сама природа создала эту нишу специально для тишины. Море дышало глубже, медленнее, волны уже не бились о скалы, а лишь лениво лизали гальку, оставляя на ней пенную окантовку. Воздух здесь был плотный, насыщенный запахом моря и мха, растущего в расщелинах. Он сделал последний шаг вглубь — и замер.       На том самом плоском камне, где он обычно сидел, склонившись над блокнотом, теперь сидело оно.       Нет. Не оно. Повернувшись, Абелю предстал образ. Перед ним сидел мужчина — если можно было назвать мужчиной существо с длинным, гибким хвостом цвета мутной зелени, без единой чешуйки на теле, лишь с едва заметными продольными полосами вдоль полновато-мускулистого тела. Это был русал. Его черные волосы, тяжелые от воды, слипались на плечах, а из щек и подбородка тянулись странные наросты — вибриссы, тонкие и подвижные, как у сома, которые дергались от каждого вдоха.       Но лицо... Лицо было человеческим. Слишком человеческим. Мягкие щеки, широкие зеленые глаза и густые черные брови. Кожа не знала бледности бездны и была по-здоровому загорелой.       Они замерли одновременно.       Абель замер, перестав дышать. Даже сердце, еще минуту назад бешено колотившееся в груди, словно застыло между ударами. Время растянулось в тягучую, почти нереальную паузу. Русал (если это создание вообще можно было назвать так знакомым словом) оставался неподвижным, лишь жабры — да, это определенно были жабры, узкие щелевидные прорези вдоль шеи — слегка трепетали, выдавая жизнь под этой странной кожей. Странной, конечно, только для русалок, как для человека — совсем здоровой.       Профессор мысленно фиксировал детали с клинической точностью, даже сейчас не мог отключить ученого в себе: необычное расположение дыхательных органов — только на шее, тогда как по всем исследованиям они должны были быть и на боках. В тех местах так кстати был ответ —шрамы, слишком ровные и органичные на его теле, чтобы быть случайными, нанесенными извне. «Возможно, врожденный дефект? Срослись еще в утробе» — пронеслось в голове, но тут же было отброшено. А почему отброшено? Разве был иной вариант? Это противоречило всем его исследованиям, всем известным случаям. Да, аномалии встречались, но не такого масштаба. «Может ли он вообще существовать по всем биологическим законам?» — ударила в виски крамольная мысль.       Но больше всего потрясло Абеля даже не анатомическое несоответствие. Вернее, не только оно. То, как это существо смотрело на него, заставило кровь стынуть в жилах. Это не был взгляд хищника, высматривающего добычу. Не было в нем и слепой животной настороженности перед угрозой.       В этих глазах — глубоких и широких, зеленых, человечных — читалось полное осознание происходящего. Они излучали целую гамму эмоций: сожаление, странный, почти детский страх, жгучее любопытство... и какое-то необъяснимое желание остаться, хотя каждая мышца в этом нечеловеческом теле явно рвалась к бегству. Русал не желал покидать этой ситуации, но был насторожен.       Абель заметил, как напряглись мускулы на тех руках, готовых в любой момент оттолкнуться от камня и исчезнуть в темной воде. Поэтому он не шевелился, боясь спугнуть этот момент. Боясь потерять этот поразительно человеческий взгляд в существе, где его, по всем известным исследованиям, быть не должно было.       Море вокруг них дышало тихо, почти неестественно тихо. Вода, как иронично, кидала пыль в глаза притупляя бдительность. Какое бы спокойствие не источалось, волны все еще были предметом рационального страха. И в этой внезапной тишине стало невыносимо неловко. Абель почувствовал, как в горле пересыхает, язык прилипает к нёбу. Он хотел заговорить, хотел сделать хотя бы шаг навстречу, поднять руку в мирном жесте, но вместо этого из его пересохшего рта вырвался лишь бессмысленный звук, даже отдаленно не напоминающий человеческую речь.       И этого, увы, оказалось достаточно.       Русал не исчез со скоростью мурены — его движение было скорее похоже на отпружинивание, мощный толчок мускулистых рук от каменного уступа. Лишь кончик зеленоватого хвоста на мгновение сверкнул над водой, обдав Абеля ледяными брызгами.       В этот момент внутри профессора что-то надломилось. Его оцепеневшая рука сама собой разжалась, и дорогой кожаный портфель с грохотом упал на камни — все его исследования, все записи внезапно стали бессмысленными в эту секунду. Он не мог позволить существу уйти! Не как ученый, жаждущий открытия, а просто, как человек, не готовый расстаться после этой роковой встречи.       Пальто и пиджак сами соскользнули с его плеч, пока он бежал по скользким камням. Разум отключился, остался только слепой порыв. И прежде чем он успел осознать безумие своего поступка, его тело уже рассекало холодные волны.       Вода обожгла ледяным огнем, пропитывая каждый сантиметр одежды и тела. Штормовая волна тут же накрыла его с головой, соленая влага хлынула в нос и рот. Он отчаянно забился, пытаясь всплыть, но следующая волна швырнула его обратно в пучину.       Мысли метались в панике:       «Он там, где-то рядом... но где?»       «Боже, я умру здесь, в этом проклятом море!»       Каждый глоток воздуха давался с трудом и большой удачей. Руки и ноги наливались свинцовой тяжестью, а легкие горели огнем. В эти секунды он проклинал наличие одежды на себе. Где-то в глубине сознания теплилась иррациональная надежда — если он сможет доплыть, если сможет найти того, кто стал причиной этого безумия, то будет не так обидно. Но берег был уже так далек, а волны все сильнее затягивали его в свою пучину. Тело уже наливалось свинцовой усталостью, но он продолжал беспорядочно грести, выискивая в темной воде хоть проблеск зеленоватого хвоста. Легкие, — этот слабый, поломанный орган, — горели, в висках стучало, а где-то в глубине сознания уже звучало холодное и рациональное понимание: он не успеет доплыть до берега.       И сквозь этот хаос — единственная четкая картина: глаза русала, полные того самого человеческого понимания, которого ему так не хватало на суше. И в эти секунды его наконец пронзил главный вопрос:       «Зачем?»       Зачем он побежал? Зачем прыгнул? Кого он хотел поймать в чужой земле обетованной?       Синие волны скрывали его в толще воды с головой. Удары моря были столь сильными, что в этом бреду, который он окрестил посмертным, профессор, как ему казалось, чувствовал чьи-то ласковые прикосновения. Это было смирение. Его апогей. И не было у него столько сожалений за научную работу, сколько за то, что он больше не увидит русала, чьё существование ставило под вопрос каждую строку его толстой рукописи.