День 1. Выцветшие письма

Она никогда не заходила в этот кабинет. Сердце или мозг — что именно, Чаяна не знала — заставляли остановится, подняв руку над потускневшей дверной ручкой, и затаить дыхание. Чего она боится уже 3 года? Может, ей страшно отвлечь отца, который умер в революцию? Чаяна сглотнула. Сегодня день памяти ее смелой подруги, Веры. Если она хочет быть такой же, Чаяна не должна отступать. Но рука также висит над ручкой, а в гладко отполированном и покрытом лаком дереве видно лицо, полное страха.

***

3 года назад Вера Фоэнис устроила революцию. Она, 15-летняя девочка, подняла на ноги всю страну. Чаяна и другие дети того же возраста шли за ней. Вера казалась путеводной звездой, которая ведет в счастливое будущее. Им удалось свергнуть императора и сделать "Вождем", как он сам себя называл, доверенное лицо Веры. Ее компания действовала по принципу: если Вера это одобряет, то мы тоже это одобряем. В целом, помыслы Веры были чисты — освободить Империю от тирана, чем не благородная цель? Правда, остальные граждане государства такой высокий порыв не оценили. Веру быстро убрали, хотя день спасения страны официально стал днем ее памяти. Чаяна поежилась от нахлынувших воспоминаний. Она присутствовала на казни, как и остальные — Фрис, Милли... Даже Арсен пришел попрощаться с ней.

***

Горло пересохло. Она слишком долго думает, а 2 июля подходит к концу. Еще несколько секунд Чаяна сверлит взглядом свое отражение и, наконец, нажимает ручку. Дверь медленно и со скрипом открылась, приглашая внутрь. Она осторожно супила на старые половицы. Удивительно, но ни одна не скрипнула, пока Чаяна шла к огромному письменному столу. На пыльном полу остались следы сапог без каблука — в них удобно, ведь никогда не знаешь, когда нужно будет бежать что есть мочи. Садится в потрёпанное кресло отца — сразу чувствуется жесткая спинка под обивкой. Он и сам был таким, как кресло — немного полноватым, но жестоким и твердым внутри. Первым делом девушка зажгла свечи взмахом руки — магию не запретили, и на том спасибо. Когда кабинет озарился светом, а в воздухе запахло воском, Чаяна решила начать обыск — именно за этим она пришла — с выдвижных ящиков стола. По очереди открывая каждый ящик, она чихала от пыли — да, здесь давно никого не было. Бумаги-бумаги-бумаги. Отчеты о делах министерства лежали ровными стопками в каждом ящике. Чаяна поджала губы. Видимо, отец не был ни сектантом, ни кем-либо другим, так что смотреть тут не на что. С легким шуршанием она сложила бумаги обратно. В целом, она могла бы остаться ночевать здесь. От скуки Чаяна начала обводить пальцем кольца дерева, в точности повторяя петляющую линию, пока не наткнулась на странную выпуклость. Не просто выпуклость — прямоугольную, чуть больше, чем конверт для письма. Она надавила, зажмурившись. Ничего не взорвалось, лишь крышка тайника приподнялась, открывая вид на стопку писем, перевязанных бечевкой. Просто письма. Желтые, как зубы их кухарки, но совсем не пугающие. Она открыла первое попавшееся которое вытащила из середины и погрузилась в чтение последнего абзаца — его было видно лучше всего.

Каролина, прошу, пиши мне почаще! Я переживаю за тебя, ведь ты так далеко... Пиши, как наша девочка, как сама? Я молю тебя, пиши...

Навеки твой, Мирослав

13.06. ××34

Чаяна сжала в пальцах письмо. Ошибки быть не может — письмо написано за месяц до ее дня рождения и смерти мамы, да и почерк совпадал. Письмо за письмом, и вот Чаяна роняет на дорогие брюки первые слезы. То ли от содержания, то ли от обиды. К матери он относился, как к фарфоровой кукле, а к ней, как... Будто ее и не было никогда. Будто ее схожесть с матерью — об этом говорил каждый первый — что-то настолько отвратительное, что даже перечеркивает их родство. Чаяна открыла последнее письмо — оно лежало самым верхним. Карие глаза мутны, но она кое-как читает.

Здравствуй, милая. Прошло ровно 15 лет, как ты покинула нас с Чаяной. Она, наверно, ненавидит меня — я отдалился от нее и не могу найти в себе силы поговорить с ней. Я отвратительный отец. Раньше я не думал о себе в таком ключе, но теперь... Она сбежала. Я не знаю, что мне делать. Я беспокоюсь, я... Боюсь за твою маленькую копию, Каролина. Пожалуйста, пошли мне знак! Передай — что мне нужно сделать? Я надеюсь, что когда-нибудь она меня поймет, став постарше.

В тишине раздается дрожащий шепот. — Нет, я не поняла. Чаяна лишь вытирает глаза рукавом рубашки, которая тут же промокает насквозь. Если бы не было этой революции, она могла бы поговорить с отцом! День памяти Фоэнис закончился несколько секунд назад, вместе с громким боем часов. Теперь можно не быть смелой и задыхаться, захлебываясь слезами от боли.