часть 1. Дождливый день

***

      В маленькой комнате пахло резко и тяжело — смесью медикаментов, спирта и хлорки, от которой щипало в носу. Но среди этих стерильных запахов пробивалась тонкая ниточка уюта — свежий аромат горячего кофе, принесённого из ближайшего круглосуточного магазина. Пар от напитка медленно вился в холодном воздухе, добавляя в унылый вечер каплю домашнего тепла.       Повсюду лежали коробки с медикаментами, баночки с таблетками, крошечные пузырьки с микстурами. Бумаги и папки были навалены на стол в хаотичном порядке, увешанные пёстрыми стикерами с небрежно нацарапанными цифрами и пометками. В старой колонке нежно прокручивались джазовая песня, её мелодия лениво рассыпалась по комнате, словно приглушённые капли дождя по стеклу.       Две девушки, погружённые в свою рутинную работу, оживлённо болтали, стараясь не дать себе уснуть в этот долгий вечер ревизии. На окраине города таких, как они, было немного — фармацевты за копейки. Работа тяжёлая, благодарности — никакой.       — Давай уже включим что-нибудь поэнергичнее, — вдруг капризно простонала Соми, с шумом наклеивая на очередную коробку яркий стикер. — Я под твой джаз сейчас усну, честное слово! — Она фыркнула и, закатив глаза, добавила: — Ты слышала новый альбом RAZE? Я от него просто без ума!       Наён недовольно сморщила нос, ловко подсчитывая банки и стараясь не сбиться со счета. Только когда осторожно наклеила стикер с цифрой «10» на бутылочку с сиропом, позволила себе ответить:       — Не слышала. И, честно говоря, не хочу. Эта музыка — не для меня. Я хочу хоть немного спокойствия и тишины… хотя бы на работе. — Она тяжело вздохнула, снова принимаясь за пересчёт.       Соми выразительно надула губы и демонстративно заёрзала на месте.       — Вот зануда! — протянула она с обидой. — Если бы ты только увидела его… ты бы точно не устояла. Твой Хисон и рядом бы не стоял! Ты бы видела его руки… его тело…       Наён резко вскинула голову и бросила на подругу укоризненный взгляд:       — Перестань! Просто у тебя нет парня, вот и мечтаешь о всяких там «звёздочках». На экране они такие идеальные… а в жизни, поверь, всё совсем иначе.       Соми закатила глаза и театрально вздохнула, потянувшись за стаканчиком кофе. По пути она легко подтолкнула второй стаканчик к Наён.       — Лучше мечтать о звезде, чем мучиться с таким… — она осеклась, ловя на себе серьёзный взгляд подруги, — Прости, Наён, но я не могу молчать. Я терпеть не могу твоего Хисона. Он просто не достоин тебя. Ты работаешь день и ночь, чтобы оплачивать квартиру, его долги, его жизнь. А он что? Сидит у тебя на шее!       Наён нервно сжала пальцы вокруг стаканчика и тихо ответила:       — Ты же знаешь, у него проблемы. Его мама… была тяжёлая операция. Столько денег ушло… Я просто хочу помочь.       Соми с упрямым видом покачала головой, словно отбивая каждое слово подруги:       — Помогать — это хорошо. Но, чёрт побери, он тоже должен что-то делать! Ты не машина! Ты должна жить, любить, смеяться! Ходить на свидания, чувствовать себя женщиной, а не его нянькой и спонсором. Когда он в последний раз дарил тебе цветы? Или просто сводил в кино? Когда у вас вообще что-то было… в постели?       Наён неловко отвела взгляд, невольно поджав губы.       — Соми… — голос её дрогнул, — ему сейчас тяжело. Он переживает за мать, за их долги… У него на интим нет сил.       — А тебе хочется, — спокойно и чуть грустно проговорила Соми. — Я это вижу, Наён. По глазам.       Наён закрыла глаза на секунду, будто отгоняя эти мысли.       — Я потерплю, — еле слышно прошептала она. — Я люблю его. И если нужно — подожду.       Она знала, что Соми права. Знала уже давно. И всё равно — цеплялась за любовь, как утопающий за обломок лодки.       За последний год жизнь Наён превратилась в бесконечную гонку за выживанием. Днём — фармацевт в аптеке, ночью — официантка в баре, сиделка в детском саду, уборщица. Она хваталась за любую работу, лишь бы помочь Хисону.       Он потерял работу после того, как его оклеветали бывшие друзья — обвинили в краже крупной суммы. Судимость стала клеймом. Никто не хотел нанимать его, никто не верил в его невиновность… кроме Наён. Она верила. Верила всем сердцем, как тогда, на первом курсе, когда он, такой обаятельный и внимательный, окутал её своим теплом.       Она платила за всё: за лечение его матери, за его долги, за еду, за крышу над головой. Их квартира — единственное, что осталось ей от отца — тоже держалась на ней.       И всё равно она продолжала верить. Продолжала любить.       И молчать.       Потому что иногда любовь — это не чувство, а тихая, упрямая борьба за того, кто уже давно не борется сам.       — Ладно, не будем о плохом, — первой нарушила тишину Соми, встряхивая себя словно после дурного сна. — Нам осталось ещё пять полок и четыре коробки с поставками. А потом… ещё всё это разложить, как по учебнику.       — Давай сначала доведём до конца пересчёт на полках, — предложила Наён, тепло улыбаясь, несмотря на ноющую усталость. — Я уже заполнила два отчёта. Думаю, за ночь управимся.       Соми фыркнула, но тоже улыбнулась в ответ. Они знали: другого выбора всё равно нет.       Ночь тянулась долго и вязко, как сироп. Девушки методично двигались от полки к полке, их пальцы механически пересчитывали коробки и флаконы, в глазах рябило от мельтешащих стикеров и цифр. «Пластинка» с джазом давно замолчала, и теперь их окружала тишина, нарушаемая лишь шуршанием бумаг, скрипом маркеров и приглушённым постукиванием по клавишам планшета.       За ночную смену им обещали маленькую премию — на фоне их мизерной зарплаты это казалось почти богатством. Хоть какой-то свет в бесконечном коридоре рутины.       Когда часы пробили восемь утра, обе, словно по команде, одновременно выдохнули, бросая ручки на стол. Последние записи в отчётах были сделаны дрожащими руками, глаза слипались от недосыпа, а ноги гудели от усталости.       Не говоря ни слова, девушки плюхнулись на скрипучие стулья у входа, обессиленные, с пустыми взглядами, впитывая в себя утреннюю прохладу из приоткрытого окна.       Тишину нарушил скрип двери. Слегка сутулая женщина лет пятидесяти, с добродушной улыбкой и пакетами в руках, вошла в аптеку.       — Ну здравствуйте, труженицы! — бодро проговорила госпожа Им, потряхивая пакетами. — Я вам тут пирожков захватила. Разбирайте и марш по домам, обе бледные, как стены.       Наён и Соми с трудом выдавили из себя улыбки, но их голоса прозвучали удивительно хором:       — Спасибо, госпожа Им! Ваши пирожки — как всегда супер!       Они с благодарностью приняли пакеты, запах горячего теста и начинки моментально пробудил аппетит, о котором усталость заставила забыть. Быстро накинув куртки, девушки вышли на улицу.       Утро встретило их свежестью: недавний дождь оставил на асфальте серебристые лужи, а воздух был насыщен ароматами мокрой земли и молодой зелени. Лёгкий ветерок трепал волосы, напоминая о весне, о жизни за пределами серых стен аптеки.       Наён достала из кармана телефон и привычно проверила сообщения. На экране вспыхнуло новое:       «Извини, я не смогу встретить тебя с работы. Уехал к маме.»       Она невольно сжала губы, борясь с разочарованием, но быстро набрала ответ:       «Ничего страшного. Передавай ей привет! Надеюсь скоро увидимся.»       На экране мигнуло «доставлено», но за ним не последовало ни синей галочки, ни короткого «люблю», ни даже сухого «ок». Только тишина.       Как всегда.       Наён машинально убрала телефон обратно в карман и вздохнула, пытаясь прогнать неприятные мысли. Всё нормально. Так бывает.       — Он опять не смог приехать? — тихо спросила Соми, бросая на неё быстрый взгляд исподлобья.       Наён лишь слабо улыбнулась:       — Уехал к маме. Всё хорошо.       Соми ничего не сказала, только крепче прижала к груди пакет с пирожками. За годы дружбы она научилась понимать, когда лучше промолчать.       Они пошли вдоль улицы, промокшей от ночного ливня. Асфальт блестел, отражая в себе кусочки голубого неба, тяжёлые капли скатывались с листьев, оставляя на асфальте тёмные росчерки. Где-то вдалеке начиналась суета нового дня — гудели машины, хлопали двери кафе, скрипели ставни маленьких магазинчиков.       Наён шла чуть впереди, опустив голову, сжав руки в карманах куртки. В груди было пусто и тяжело, словно после долгой бессонной ночи ничего не осталось — ни сил, ни веры, ни желания бороться.       И вдруг в животе что-то болезненно сжалось.       — Может, я действительно что-то делаю не так? — шепнула себе под нос Наён, так тихо, что даже сама едва расслышала.       Но вслух ничего не сказала. Только плотнее закуталась в куртку и зашагала дальше, в этот обычный серый день, пропитанный дождём и тоской.

***

      Наён открыла глаза, когда за окном уже сгущались вечерние сумерки. Серое небо, дождь, лужи — всё за стеклом было похоже на размазанную акварель. Несмотря на долгую бессонную ночь, тело наполняла странная лёгкость, будто несколько крошечных искр оживили её изнутри.       Она посмотрела на часы — семь вечера.       Хисона дома всё ещё не было.       Тревожная мысль кольнула сердце. Сжавшись от какого-то неопределённого предчувствия, Наён взяла телефон и, устроившись за небольшим кухонным столом, поджала ноги под себя. Она набрала его номер.       «Абонент занят. Перезвоните позже.»       «Абонент занят. Перезвоните позже.»       «Абонент занят. Перезвоните позже.»       Каждый короткий гудок, каждый отказ будто давил на грудь тяжелым камнем. Может, телефон сел? Может, что-то случилось? Или… он просто не хочет брать трубку?       Наён быстро отогнала эти мысли и, чтобы унять нарастающее беспокойство, решила привести себя в порядок. Она зашла в душ, медленно раздеваясь перед зеркалом. Отражение встречало её тусклым взглядом и исхудавшим телом. Волосы безжизненно свисали по плечам, кожа казалась слишком бледной.       «Пора что-то менять…» — мелькнуло у неё в голове.       Тёплая вода обнимала тело, смывая усталость и страхи. Она тщательно намазалась кремами с давно забытыми ароматами, укуталась в мягкое полотенце и вернулась на кухню. На столе уже стояли чашка горячего чая, ароматные пирожки госпожи Им, аккуратно разложенное печенье. Всё выглядело так по-домашнему уютно, так спокойно…       Как вдруг в тишине хлопнула входная дверь.       Наён, с замиранием сердца, побежала в коридор, подсознательно улыбаясь — она так ждала его весь день. Но её шаги замерли. На пороге стоял Хисон. Его взгляд был мутным, походка — неуверенной. Он еле держался на ногах, запах алкоголя резко ударил в нос.       — Где ты был? Что-то случилось? — с тревогой спросила Наён, осторожно делая к нему шаг.       Хисон презрительно усмехнулся, небрежно скидывая грязные кроссовки прямо в коридоре.       — Встретился с другом по поводу работы… — голос был хриплым и ленивым. — Он налил мне соджу… Заебался я сегодня.       — Почему ты не отвечал на звонки? Что с твоей мамой? Как она?       — Нормально всё! — отмахнулся он, как от назойливой мухи.       — Я спрашиваю серьёзно. Почему не отвечал? Ты… договорился насчёт работы?       Хисон обернулся к ней, его глаза налились злобой.       — Ты что, ебанулась что ли? — огрызнулся он. — Что за допрос, блядь? Я взрослый мужик, сам разберусь!       Наён побледнела. Больно резанули его слова, но она старалась удержать голос ровным:       — Я просто переживаю за тебя… Я волнуюсь!       — Переживает она! — громко фыркнул Хисон, сделав шаг ближе, тяжело дыша ей в лицо запахом алкоголя. — Да ты просто ебанутая на контроле! Вцепилась в меня мертвой хваткой, как псина!       Наён сжала руками полотенце на груди, словно это могло защитить её от его слов.       — Я просто хотела знать, что с тобой всё хорошо… — едва слышно прошептала она.       — Просто оставь меня! — резко бросил он и развернулся к спальне. — Мне спать надо, а не твоё нытьё слушать!       Дверь спальни с грохотом захлопнулась перед её лицом.       Наён всё ещё держала в руках полотенце. С влажных волос капали редкие капли воды, падая на пол, оставляя маленькие тёмные пятна. Стол перед ней был аккуратно сервирован: чашка чая остывала, пирожки от госпожи Им уже не источали аромат.       Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается, как трещина медленно идёт через сердце, через веру в то, что всё ещё можно исправить. Наён села за стол. Её руки машинально взяли чашку, но губы так и не смогли к ней прикоснуться. Её мысли вернулись к тому, как всё начиналось: как он ухаживал за ней, как заботился, как ловил каждое её слово. Где это всё исчезло? Когда?       За окном моросил мелкий дождь, словно природа сочувствовала её молчаливой тоске. Наён посмотрела на дверь спальни. Ей хотелось верить, что завтра всё станет лучше. Что он извинится. Что всё наладится.       Она прогнала эту мысль, с силой вытирая слезы с глаз. Затем встала, убрала со стола еду в холодильник и, не зажигая света, прошла в маленькую гостиную. Там, на старом диване, под тонким пледом, Наён свернулась калачиком. Впервые за долгое время она не стала ждать, когда Хисон обнимет её или позовёт в постель.       Её собственное тепло было всем, что у неё оставалось в этот вечер.

***

      Утро для Чонгука выдалось паршивым. Голова раскалывалась так, будто внутри стучали тысячи молотков. Горло пересохло, губы обветрились. Он медленно приоткрыл глаза и только тогда осознал: он спал в машине, припаркованной на обочине какой-то безлюдной улицы.       За окном тянулось серое, ещё сонное утро. Воздух был влажным и прохладным после ночного дождя. Несколько старушек прогуливались с собаками, вяло перетаскивая ноги по тротуару, изредка кидая подозрительные взгляды на Чонгука.       Он приоткрыл окно пошире — прохладный воздух хлестнул в лицо, заставляя его поёжиться. Нащупав в бардачке мятую пачку сигарет, он вытащил одну, прикурил, выпустил густую струю дыма. Казалось, вместе с дымом он выдыхал остатки вчерашнего безумия.       Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза, вслушиваясь в городскую тишину.       «Чёрт бы побрал Чимина и его идеи покупать бухло у какого-то стремного типа…» — подумал Чонгук мрачно, затягиваясь сигаретой.       Он не любил пить до отключки. Но вчера… Победа на уличных гонках захлестнула его эйфорией. И желание отпраздновать стерло последние остатки здравого смысла.       Пытаясь по кусочкам собрать в голове вчерашнюю ночь, он докуривал сигарету, когда вдруг уловил обрывки громкого разговора. Прямо на крыльце ближайшей аптеки девушка ругалась с мужчиной. Чонгук убрал сигарету в пепельницу, чуть сильнее приоткрыл окно и прислушался.       — Прости, я был пьян и не контролировал себя… Ты же знаешь, я люблю тебя… — голос мужчины был тягучим, жалким.       — Я… я устала, Хисон. — Голос девушки дрожал, но она старалась держаться. — Пожалуйста, найди работу. Мне очень тяжело тянуть всё это одной…       — Что за внезапные жалобы, дорогая? — с ленивой насмешкой перебил её парень.       Чонгук сжал челюсть, почувствовав, как внутри закипает раздражение.       — Это не жалоба… Это просьба! — Голос девушки стал твёрже. — Ты же обещал. Я… Я хочу на свидание, хочу хотя бы встретиться с твоей матерью…       — Наён, какие к чёрту свидания?! — взорвался парень. — Тебя твоя тупая подружка накрутила? Маме нужна помощь, а не твои ебаные прогулки! Я не собираюсь тратить на это деньги!       Чонгук нахмурился. Ситуация перед аптекой его всё больше напрягала.       — Тратить мои деньги, Хисон?! Мои! — вдруг громче воскликнула девушка. — Если бы не я, где бы сейчас была твоя мать?!       Резкое движение привлекло внимание Чонгука: парень грубо схватил девушку за запястье, сжав так сильно, что та вздрогнула.       Чонгук уже взялся за дверную ручку — он не собирался оставаться в стороне.       Но на крыльцо стремительно выбежала ещё одна девушка — рыжеволосая, бойкая, она с силой оттолкнула парня, заслоняя собой подругу.       — Пошёл вон отсюда, ублюдок! — прошипела она сквозь зубы.       Тот что-то пробурчал в ответ, но под злым взглядом рыжей свернул с крыльца и исчез за углом. Чонгук выдохнул, отпуская дверную ручку.       «Всё же не зря я сюда заглянул…» — подумал он.       Голова всё ещё трещала, и обезболивающее было бы весьма кстати. Он вышел из машины, щёлкнув замком, и направился в аптеку. Дверь тихонько зазвенела над головой, когда он вошёл.       — Здравствуйте! Чем могу помочь? — прозвучал вялый голос.       Наён стояла за прилавком. Вид у неё был измученный, усталый, без привычной для продавцов улыбки. Но Чонгук знал почему — он только что стал свидетелем её разговора с тем мерзавцем.       — Доброе утро, — лениво бросил он. — Для начала… что-нибудь от головы.       Наён подняла глаза, посмотрела на него без особого интереса:       — Боль давит или ноет? Спазмы или пульсация?       — Спазмы… — протянул Чонгук, а потом, усмехнувшись, добавил: — И отсутствие вашей улыбки тоже беспокоит.       Наён замерла на секунду, впервые за весь день растерявшись. Из угла раздался тихий смешок рыжей девушки — её коллеги. Чонгук, уловив реакцию, лениво провёл языком по губе, задевая кольцо пирсинга. Его глаза пронзительно смотрели прямо на Наён. Она быстро отвела взгляд, справляясь с нарастающим жаром в щеках. Приведя мысли в порядок, Наён вытащила с полки коробку обезболивающего и положила на прилавок.       — Оплата картой или наличными? — её голос был почти безэмоционален, но руки слегка дрожали.       — Картой, — не сводя с неё взгляда, ответил Чонгук.       Он провёл оплату, не скрывая заинтересованности.       — Спасибо за покупку. Всего доброго. — на автомате бросила Наён и, словно убегая, скрылась за дверью каморки.       Чонгук ухмыльнулся, забрал пакетик с лекарством и вышел на улицу.       Садясь в машину, он закинул таблетку на язык, запивая её тёплой водой из бутылки, валяющейся в бардачке. Наугад открыл карты в телефоне, не совсем понимая, зачем — просто ткнул в текущее местоположение и поставил метку «Избранное». Словно что-то подсказывало ему, что ещё сюда вернётся.       И в этот момент впервые за долгое время Чонгук ощутил лёгкое, почти забытое волнение — странное, приятное, необъяснимое.

***

      Утренняя тишина нарушается рёвом мотора — чёрный Dodge Charger с матовым покрытием плавно притормаживает у массивного автосервиса на окраине города. Машина блестит в лучах утреннего солнца, будто только сошла с обложки гоночного журнала.       Чонгук неспешно глушит двигатель, хлопает дверью и бросает быстрый взгляд по стоянке. Он тут же замечает знакомые машины: тёмно-вишнёвого цвета Mazda RX-7 Чимина с кастомными фарами и кислотными акцентами по бортам, грозно припаркованную Nissan GT-R Юнги — чёрную, как полночь, с карбоновым капотом и заниженной подвеской, и стоящий чуть поодаль Lamborghini Huracán Намджуна — серебристый, будто покрытый инеем, сверкающий на солнце как лезвие ножа.       Чонгук ухмыляется и направляется внутрь гаража. Металлическая дверь со скрипом отворяется, открывая просторное помещение с бетонными стенами, разукрашенными граффити, стеллажами, набитыми инструментами, и подвешенными на тросах каркасами машин.       Внутри пахнет моторным маслом, горелой резиной и… пивом.       На ярко-жёлтых диванах, контрастирующих с индустриальной обстановкой, развалились Чимин и Юнги. Первый сидит нога на ногу, весело щурится, держа банку пива, второй лениво потягивает свой напиток, закинув одну ногу на стол, заставленный деталями и пепельницей.       — Здарова, мужики, — глухо бросает Чонгук, проходя мимо инструментария и подходя к друзьям. — Ну как вы после вчерашнего?       Он жмёт руки сначала Чимину — громкий шлёпок и хлопок по плечу, затем Юнги, который вяло поднимается навстречу, с тем же фирменным жестом.       — Да я, блядь, охуел, — с ухмылкой отвечает Юнги, проводя рукой по голове. — После этой вашей жижи еле встал. Чимин, ты откуда вообще это притащил?       — Да ладно вам, — защищается тот, рассмеявшись. — Весело же было. Победа, бабки, музыка. Гуляли как надо, чё ноете?       — Весело — это когда я хотя бы помню, как домой попал, — бурчит Юнги, криво усмехаясь.       Дверь гаража с грохотом открывается снова, и внутрь заходит Намджун, неся в одной руке кофейный стакан, а в другой — планшет. На нём уже стандартно: телеметрия, схемы трассы и статистика гонщиков.       — Мда, все живы, чудо. — Он кивает остальным, ставит стакан на стол и поднимает глаза на Чонгука. — Как башка?       — Как после взрыва. — тот усмехается, делая вид, что не хочет вспоминать утро.       — Надеюсь, осталась хотя бы пара нейронов, потому что через неделю ночь заезда. — Намджун присаживается, активируя планшет. — Нас записали на кольцевую трассу у старого порта. Гонка «Слепой занос». Закрытая, но в этом весь кайф — полиция не успевает даже к финишу подъехать.       — Там разве не грунт с асфальтом вперемешку? — уточняет Юнги. — Значит, шины надо будет подбирать по уму. Ни тебе дрифта, ни нормального ускорения без зацепа.       — Вот именно, — кивает Намджун. — Я уже заказал комплект полусликов. Подвеску бы тебе, Юнги, тоже глянуть — твой GT-R чуть подпрыгивал на последних кругах.       — Подпрыгивал? — фыркает тот. — Он парил, мать его. И всё равно обошёл троих.       Чимин хохочет и поднимает банку:       — За наши бессмертные тачки! Даже с дерьмом в баке едем как боги!       Чонгук, всё это время молча слушая, встал, опёрся спиной о стол и сжал губы в тонкую линию. Пока парни обсуждали трассу, сцепление и новую поставку запчастей, Чонгук молча жевал зубочистку, глядя на яркое пятно солнечного света, пробивавшееся сквозь оконную щель. Мысли понесли его назад, в прошлое — туда, где всё началось.       Он не всегда был частью этой «стаи». Раньше у него была совсем другая жизнь — тихая, серо-бытовая, с работой на складе днём и бессмысленным зависанием в дешёвом спортзале по вечерам. Отец ушёл, когда Чонгуку едва исполнилось десять, мать работала сутками, а брат связался с плохими людьми и пропал. Город глотал людей, если они не находили, за что зацепиться.       Он зацепился за скорость.       Первый раз он оказался на гонке случайно. Был вечер, он подвозил соседа за город на старом, разваливающемся Ford Mustang, который достался ему по знакомству за гроши. Ночь. Асфальт блестит от дождя. Музыка бьёт из багажников. Глухие удары баса сотрясают рёбра.       Тогда он впервые увидел Юнги — тихого, как тень, парня с цепким взглядом и машиной, выглядевшей как продолжение его характера. Он не говорил лишнего, но каждый поворот его руля будто кричал. Чимина он запомнил как фейерверк: тот вышел из машины в кожаной куртке, сверкнул пирсингом и улыбкой, и швырнул кому-то ключи от машины, как будто бросал вызов. А Намджун… он стоял в стороне, всегда с планшетом, всё записывал, анализировал, считывал слабости трассы, людей и машин.       Той ночью Чонгук поставил всё. Старый «Мустанг», остатки зарплаты, и свою гордость. Он проиграл. С треском. Прогорел на первом же повороте — тормоза подвели, мотор захрипел. Его почти высмеяли, почти… но тогда Чимин кивнул:       — Я видел, как ты шёл. Без опыта, но с инстинктом. Хочешь остаться — оставайся. Таких, как ты, не учат. Они либо есть, либо нет.       С того вечера началась новая жизнь. Юнги помог восстановить старого «Мустанга», Чимин научил чувствовать трассу, а Намджун — думать наперёд. Он стал их братом по асфальту. Вместе они глотали километры ночных улиц, обводили полицию вокруг пальца, ставили на кон всё, что имели. Не ради славы. Ради этого дикого, ни с чем не сравнимого чувства — когда в груди гремит мотор, и всё вокруг замирает.       Он вынырнул из воспоминаний, когда Чимин легонько толкнул его в плечо:       — Ты с нами или в облаках? На следующей неделе будет жарко, малыш. Надо быть на ходу.       — Я всегда на ходу.       Прошёл почти час, как в гараже стих гул разговоров о новой трассе, закипающих тормозах, турбонаддуве и шансах на победу в ближайшей нелегальной гонке. Пустые банки из-под пива звенели при каждом движении, а в воздухе ещё витал запах машинного масла, табака и мужской самоуверенности.       Чонгук, откинувшись на спинку ярко-жёлтого дивана, зевнул и потянулся. Его пальцы щёлкнули в воздухе, как будто он закрывал невидимую книгу.       — Ладно, мужики, я сваливаю. Поспать бы пару часов, а то башка всё ещё кувалдой стучит после этой дерьмовой настойки Чимина. — Он ухмыльнулся, глядя в сторону виновника.       — Эй! — засмеялся Чимин. — Ты сам пил! И просил ещё!       — Просил — значит, доверял, — отмахнулся Чонгук, поднимаясь. Он хлопнул Юнги по плечу, кулак в кулак с Намджуном, кивнул всем троим и направился к выходу, пружинисто ступая, словно в нём всё ещё пульсировала энергия трассы.       Но едва он оказался в машине, как в голове, будто всплывшая из воздуха, нарисовалась её черта — девушка из аптеки.       Светлые короткие волосы, такие мягкие, что казались нарисованными акварелью. Зелёные глаза — не кричащие, не вызывающе яркие, а тихие, глубокие, с каким-то тревожным блеском. И губы… пухлые, нежно сжатые, словно она всё время проглатывает фразу, которую хочет сказать, но не решается.       «Интересно, кто она вообще? Что у неё за жизнь? Кто был тот парень?»       Чонгук хмыкнул, качнув головой, будто стряхивая с плеч назойливую паутину.       — Не начинай, Гук. Не твоё. — Проговорил он себе под нос и включил двигатель.       По дороге домой он нарочно усиливал музыку в салоне, перебивая собственные мысли. Улицы мелькали за окнами как слайды — город ещё спал, только редкие прохожие, витрины и сонный свет фонарей. Машина, как живое существо, мягко скользила по асфальту, отзываясь на каждое движение его руки.       Наконец он подъехал к подземной парковке своего дома. Современный жилой комплекс, на верхних этажах — вид на город, отдельный лифт, камеры, охрана. Всё, что нужно, чтобы жить без лишних лиц, лишних вопросов, лишнего шума.       Он оставил машину на своём месте, закинул куртку на плечо и лениво пошёл к лифту. Когда двери закрылись, в зеркале он краем глаза вновь увидел себя — волосы чуть растрёпаны, кольцо в губе поблёскивает, под глазами легкая синь. «Надо бы выспаться, а то на зомби похож», — подумал он.       В квартире, как обычно, встречала тишина. Холодная, обволакивающая. Она больше не пугала его, даже не раздражала — стала чем-то привычным, почти родным. Он включил свет, прошёлся по просторной гостиной: стеклянные стены, кожаный диван, дорогая техника. Всё — результат гонок, скорости, риска. Он ни в чём не нуждался.       И всё же… иногда, особенно после таких встреч, когда у Юнги мелькает новая девушка, а Намджун обмолвится о том, как жена снова забыла выключить утюг, в груди что-то покалывало. Не больно, не тревожно. Просто… как напоминание, что где-то у других — жизнь. А у него — только дорога и выхлоп.       Чонгук прошёл в спальню. Разделся до белья, бросил вещи на кресло и рухнул на кровать, разметавшись по широкой, прохладной простыне. Он отключил телефон, глядя в потолок. Образ девушки всё ещё стоял перед глазами — неуловимый, но почему-то тёплый.       — Бред… — пробормотал он. Закрыл глаза.       И уже через минуту дыхание его стало ровным и глубоким. Сон накрыл Чонгука, как волна. Без сновидений. Только темнота и редкое, почти забытое чувство покоя.

***

      Весенний вечер опустился на город серым покрывалом. Дождь моросил тонко, будто иглой прокалывая воздух, и сливался с мутными отражениями фонарей на асфальте. Наён устало натянула капюшон пальто и, захлопнув за собой дверь детского сада, тяжело выдохнула — последний ребёнок наконец уехал с родителями. Шум детских голосов всё ещё стоял в ушах, как отголосок.       Она шла не спеша, будто каждое движение требовало усилия. Холод пробирался под пальто, но в сердце, несмотря на промозглый дождь, было спокойно. Она любила свою работу, хоть и уставала до одури.       На полпути к дому, свернув к знакомой витрине, Наён толкнула дверь супермаркета, с силой приглушая звон колокольчика. Укрыла мокрый зонтик, быстро пробежалась по списку в голове. Паста. Соус. Немного зелени. Сыр. Может, и вина бутылочку… Хотя нет. Она не хотела праздновать. Хотела тишины, тепла, и хотя бы одного вечера без разговоров на повышенных тонах.       С пакетами в руках она вышла под дождь, не открывая зонт. Бежать было недалеко — её дом находился всего в двух кварталах. Вода попадала на лицо, холодными каплями щекотала ресницы, но это только отрезвляло.       Она ворвалась в подъезд, вытирая ботинки и стуча по полу каблуками, поднималась по лестнице быстрее обычного. Ключ щёлкнул в замке — и в квартире её встретил знакомый звук посуды, глухой грохот кружек. Он дома.       Сбросив пальто на вешалку, Наён прошла на кухню. Влажные волосы прилипали к шее, пальцы зябко теребили ремешок сумки. Хисон стоял у раковины, спиной к ней, промывая кружки, будто что-то пытался вымыть из себя заодно. Она подошла сзади и осторожно обняла его — неуверенно, как после долгой тишины.       — Привет, — прошептала она, уткнувшись носом в его спину.       — Привет… — ответил он, почти сразу, и его руки легли на её запястья, скользнули по ладоням. Не крепко, но достаточно, чтобы она почувствовала — это не холод, не отторжение.       Он повернулся, коснулся её виска губами. Мимолётно. Как будто по привычке.       — Как день? — спросила Наён, ставя на стол тяжёлый, промокший пакет.       — Да нормально. Мама… вроде полегче стало. Только теперь другое — сказали, что нужны лекарства посильнее. Ну, ты понимаешь…       Он замолчал, отодвинул мокрую прядь с её лба, и добавил тихо:       — Мне… нужно немного денег. Не так много, тысяч двадцать. Чтобы купить всё до выходных.       Наён застыла на секунду. Сердце сжалось, но не от суммы — от знакомого чувства беспомощности. Она всё отдавала без споров, без упрёков. Просто хотелось, чтобы он видел, как она старается. Чтобы хоть раз сказал: «Я справлюсь сам.»       — Конечно, — кивнула она. — Сниму с накопительного. Ты напиши точную сумму.       Он выдохнул с облегчением, шагнул ближе, обнял уже крепче.       — Спасибо. Ты у меня самая лучшая.       Она не ответила. Только прижалась щекой к его плечу, вдыхая запах стирального порошка и чего-то острого — может, алкоголя? Или это остатки её тревог?       Наён достала из пакета коробку с макаронами, зелень и соус, расставляя всё по столу. Хотелось простого ужина. Без разговоров. Без просчётов. Хотелось быть рядом — но не чувствовать себя банковским счётом.       — Долго будешь дома? — спросила она, не поднимая глаз.       — Думаю, выйду к пацанам. Надо пообщаться по поводу работы. — Голос был уже рассеянный, будто он мысленно и не с ней.       Она кивнула. Не спросила больше ничего.       Макароны мягко бурлили в воде, пока соус томился на сковороде, наполняя кухню тёплым, пряным ароматом. Наён молча мешала деревянной ложкой, периодически поглядывая на Хисона. Тот листал что-то в телефоне, опершись локтём о стол, не обращая особого внимания на происходящее. Его лицо подсвечивалось экраном — отстранённое, уставшее, как будто он давно уже не здесь, а где-то за гранью этой квартиры, этих запахов, этих взглядов.       Наён поставила на стол тарелки, аккуратно разложив пасту, натерла сверху немного сыра, расставила приборы.       — Ужин готов, — тихо сказала она, стараясь вложить в голос тепло.       — М-м, спасибо, — кивнул он, даже не поднимая глаз.       Они ели молча. Лишь звуки посуды нарушали тишину. Хисон ел быстро, механически, словно торопился поскорее завершить это обязательство. Наён, наоборот, ела медленно, вглядываясь в него, надеясь поймать взгляд, зацепиться за что-то настоящее.       — Помнишь, как мы в тот вечер варили пасту на одной сковороде и ели прямо с неё, сидя на полу в коридоре? — вдруг спросила она, улыбнувшись. — Тогда света не было, и мы зажигали свечи…       — Ага, — коротко бросил он, сделав ещё один глоток воды. — Было дело.       Она почувствовала, как улыбка увядает. Положила вилку, опустив руки на колени.       — Я думала… может, сегодня посидим вдвоём? Просто… полежим, посмотрим что-то. Я соскучилась по тебе, Хисон. — Голос её стал чуть тише, мягче, с оттенком надежды.       Он допил воду, встал, молча отнёс тарелку в раковину.       — Не сегодня, Наён. Я же говорил — к пацанам надо. Мы обсуждаем кое-что важное, — пробурчал он, не оборачиваясь.       Она сжала пальцы на коленях, посмотрела в его спину.       — Каждый раз ты куда-то уходишь. Я даже не знаю, где ты бываешь. Мы почти не говорим…       — Ну так не начинай, — резко оборвал он, вздыхая. — Не устраивай драму, я просто уставший. Мне надо проветриться, ты же сама говорила, что я раздражительный дома. Вот и выхожу.       — Я не это имела в виду… — начала она, но он уже вернулся в прихожую, натягивая куртку и засовывая сигареты в карман.       — Будь дома. Не жди меня, — сказал он, не глядя на неё, уже открывая дверь. — И паста была вкусной, кстати.       Хлопок двери прозвучал как пощёчина. В кухне остался аромат сыра и чеснока, но он уже не согревал.       Наён сидела неподвижно, глядя на пустую тарелку напротив себя. Спина стала словно из ваты, плечи опустились. Она так старалась. Каждый раз надеялась, что этот вечер будет другим.       Но всё повторялось по кругу.       Она молча собрала посуду, поставила в мойку, прошлась губкой по столу, чтобы убрать даже следы его присутствия. Потом зашла в спальню, переоделась в пижаму и легла на кровать, свернувшись клубком, будто пытаясь обнять саму себя.       За окном всё ещё моросил дождь.       И в этот вечер он казался особенно одиноким.