часть 2. Слишком много работы, слишком мало любви

***

      Гараж пропитан запахом масла, металла и горячего железа. Свет падает тускло — лампы над машинами давно пора заменить, но никто из парней об этом даже не думает. Здесь важнее другое — звук мотора, ровность оборотов, состояние сцепления и настрой перед гонкой, где цена — не только деньги, но и имя.       Чонгук вытирает руки тряпкой, оставляя разводы масла на татуированных предплечьях. Глубоко вдохнув, он делает шаг назад, оглядывая свою «ласточку» — агрессивно заниженную, чёрную как ночь, с матовым капотом и красной полосой по боку. Она словно затаилась перед рывком, будто чувствует предстоящую битву.       — Готов, Гук? Осталось два дня, — звучит голос Юнги, хриплый и ленивый, но с характерным напряжением перед заездом. Он подходит к машине, бросая взгляд на блестящий корпус.       — Всегда готов, — отвечает Чонгук, поднимая бровь. — Сегодня выйду на окраину. Нужно прочувствовать руль, сцепление… пусть ревёт.       — Молодец, — усмехается Юнги, хлопая его по плечу. — Ты должен разъебать этого подсоса. И забрать бабки.       — А потом? — вступает Намджун, уже ковыряясь в следующей тачке. — Куда деньжата сольёшь?       Чонгук на секунду зависает, будто прикидывая. Его губы скользят в ухмылке — спокойной, уверенной.       — Хочу тачку. Но не для трассы. Гладкую, низкую, дерзкую. Чисто для города, для кайфа. Чтобы на парковке оборачивались. Чтобы звук двигателя ласкал уши. Не для понтов. Для души.       — Девчонок катать, да? — со смешком подкидывает Намджун, даже не отрываясь от инструмента.       — Да ну вас, — скалится Чонгук. — Девчонок я покатаю на себе, а не в машине. Для них и мотель подойдёт. А тачка — для меня. Мне с ней в темпе жить, а не в истериках у кровати.       Все трое хохочут — глухо, по-мужски, в гаражной тишине. Смех перекатывается между стенами, отскакивает от капотов и теряется в гулком пространстве.       — Ладно, парни, я двину. — Чонгук закидывает тряпку на стол и бросает взгляд на часы. — Заеду перекусить и к Сонбёль, а потом погонять.       — Сонбёль тоже погоняй, а то она приходила вчера, тебя искала, — кидает Юнги.       Чонгук только усмехается в ответ. Надев куртку, он уходит, оставляя позади звуки работы. А впереди — рев мотора, ночь, и дорога, где он снова станет тем, кем по-настоящему себя чувствует. Королём скорости. Один на один с асфальтом и своим адреналином.       Несмотря на несильный голод, Чон проигнорировал несколько ресторанов по пути, сворачивая на уже знакомую улицу. Тело жаждало чего-то сытнее, чем ужин. Оно было голодно по женскому телу. Он на автомате тормозит у нужного дома, в голове нет никаких мыслей, только желание.       Резкий стук в дверь. Она уже знает, кто это.       Ещё до того, как она успевает полностью распахнуть створку, Чонгук врывается внутрь, его пальцы впиваются в её талию, а губы грубо прижимаются к её рту. В этом поцелуе нет нежности — только голод, жадность, нетерпение. Она отвечает ему так же страстно, её руки запутываются в его волосах, цепляясь за мягкие пряди, пахнущие дорогим парфюмом и сигаретным дымом.       Она отступает, увлекая его за собой вглубь квартиры, но он резко останавливает её, прижимая к стене. Его глаза тёмные, почти чёрные — в них нет ни капли тепла, только холодное желание. Он смахивает с прихожей тумбы разбросанные вещи — ключи, косметичку, пару журналов — всё летит на пол с глухим стуком.       — Чонгук… — её голос дрожит, но не от страха.       Он не отвечает, просто хватает её за бёдра и сажает на тумбу. Его пальцы впиваются в её грудь, сжимая сквозь тонкую ткань футболки, а губы приникают к шее, оставляя влажные следы. Она вздрагивает, когда его зубы слегка царапают кожу.       Его руки уже опускаются ниже, резко стаскивая её домашние шорты вместе с трусиками. Она помогает ему, приподнимая бёдра, и вот он уже между её ног, пальцы скользят по влаге, заставляя её содрогнуться.       — Ты уже готова… — его голос низкий, хриплый.       Он не ждёт ответа.       Одним резким движением он входит в неё, заставляя её вскрикнуть. Сначала медленно, почти издевательски, давая ей привыкнуть, но уже через мгновение его бёдра начинают двигаться быстрее, жёстче, выбивая из неё прерывистые стоны.       Она цепляется за его плечи, ноги обвивают его талию, но он не даёт ей контроля — одной рукой прижимает её к себе, а другой опускается между их тел, натирая её клитор круговыми движениями.       — Чон… Чонгук… — её голос срывается, тело напрягается.       Он чувствует, как она сжимается вокруг него, и ускоряется ещё сильнее, доводя её до края.       — Кончай, — почти приказ.       И она взрывается, её тело бьётся в дрожи, ногти впиваются в его кожу. Он следует за ней с низким стоном, выдёргиваясь в последний момент и разливаясь горячими полосами по её бедру.       Тишина.       Только их тяжёлое дыхание нарушает её.       Чонгук отстраняется первым, без слов поправляя одежду. Его лицо снова бесстрастно, будто только что ничего не произошло. Он натягивает кожаную куртку, поправляет пирсинг на губе языком.       — Ты не останешься? — её голос звучит тихо, почти жалко.       Он даже не смотрит на неё, просто поправляет манжеты.       — Нет, солнце. Я спешу.       И уходит, хлопнув дверью.       Она остаётся одна, с дрожащими коленями и пустотой в груди. Она знала, что это ошибка. Но каждый раз, когда раздавался стук в дверь, её сердце бешено колотилось, а пальцы дрожали, пока она открывала.       Чонгук никогда не звонил заранее. Не писал. Не спрашивал, свободна ли она. Он просто появлялся — с каменным лицом, тёмным взглядом и руками, которые знали её тело лучше, чем она сама.       И Сонбёль позволяла.       Потому что была дура.       Потому что где-то в глубине души надеялась, что однажды он посмотрит на неё иначе.       Но Чонгук не смотрел.       Он приходил, брал её с той же безразличной жадностью, с какой открывал бутылку виски, а потом уходил, не оглядываясь. И она делала вид, что её это устраивает.       Они познакомились на вечеринке у общих друзей. Чонгук тогда только вернулся с заезда, усталый, с сигаретой в зубах и пустым взглядом. Она сидела в углу, смеялась над шуткой подруги, и он вдруг поймал её глаза.       — Ты слишком громко смеёшься.       — А ты слишком много куришь.       Он ухмыльнулся.       А через час прижал её к стене на балконе, и его губы обожгли её, как спирт. Сонбёль не сопротивлялась. Она была умной. Слишком умной для таких игр. Но когда он звал её к себе или приходил сам, она притворялась, что ей всё равно.       — Ты не против? — однажды спросил он, проводя пальцем по её ключице.       — Против чего? — она сделала вид, что не понимает.       — Того, что «так».       — А что «так»?       Он рассмеялся, низко, хрипло, и прикусил её плечо.       — Ты классная.       Это было самое тёплое, что он ей когда-либо говорил. Однажды она попробовала отказать.       Чонгук прислал сообщение: «Ты дома?»       Она не ответила.       Через час он стоял на пороге.       — Я занята, — соврала она.       Он посмотрел на её спортивные штаны, растрёпанные волосы и звуки телевизора за спиной.       — Враньё.       И вошёл без приглашения.       Сонбёль ненавидела себя за то, что снова поддалась. Он никогда не оставался до утра. Никогда не целовал её просто так. Никогда не спрашивал, как её день. Но она запомнила каждую деталь: как его волосы пахнут шампунем с мятой, как он морщит нос, когда курит, как его пирсинг холодно прижимается к её коже.       Она влюбилась.       И это было хуже, чем любая ошибка.       — Ты не останешься? — спросила она в сотый раз.       — Нет.       — Почему?       Он застегнул джинсы, даже не взглянув на неё.       — Не люблю спать с кем-то в одной кровати.       — А если бы любил? Остался бы?       Чонгук нахмурился.       — Не задавай глупых вопросов.       Она замолчала.       — Ты к кому-нибудь вообще привязан? — спросила она.       Чонгук задумался.       — Нет.       — Почему?       Он пожал плечами.       — Не умею.       Она хотела спросить: «А меня ты хоть немного…?»       Но не стала.       Потому что боялась ответа. Она понимала: он никогда не был её, а она — всегда его.

***

      Окраина Сеула, где фонари горят через один, а асфальт потрескался от времени и брошенных надежд, была для Чонгука вторым домом. Заброшенные дороги здесь — не просто бетон и повороты, это его личный исповедальник. Только тут он мог по-настоящему чувствовать: гул мотора вместо пульса, визг шин вместо мыслей.       Мотор завёлся с утробным рычанием, как зверь, пробуждённый от сна. Чонгук сжимал руль в перчатках, пальцы будто сливались с кожей обода. Он включил первую, резко выехал с обочины и понёсся вперёд, как будто кто-то дал отмашку невидимым флагом. Его чёрная машина — заниженная, с агрессивной передней губой — мчалась, оставляя за собой туман пыли и гари.       Он ловко входил в повороты, играя с передачами и тормозом. Отключённый ABS, ручник на грани, сцепление под контроль — всё как он любит. Машина слушалась его, будто была продолжением тела. Он чувствовал каждый миллиметр дороги — в пальцах, в груди, в висках.       Скорость захлёстывала, будто наркотик. Адреналин жил в нём, как яд, который он жаждал снова и снова. На очередном повороте он резко крутанул руль, задние колёса прошлись юзом, оставляя скрежет резины в воздухе — музыка для его ушей.       На дальнем отрезке трассы, ближе к старой цементной заправке, фарами в лицо выскочила ярко-жёлтая машина — Hyundai Genesis Coupe, низкий спойлер, агрессивные занижения, глянцевые чёрные диски. Эту тачку он узнал бы из тысячи. Уджин.       Чонгук прищурился.       «Что ты тут забыл, ублюдок?» — мелькнуло в голове.       Жёлтая машина приближалась. Два взгляда встретились через лобовые — искры, как от столкновения металла. Без слов, без сигналов — заезд начался.       Их машины сорвались вперёд, будто от стального поводка. Трасса слабо освещена, но это не мешает — наоборот, делает всё острее. Они шли борт в борт, обгоняя друг друга на миллиметрах. На длинном прямом участке Чонгук вышел вперёд, его двигатель пел, как рок-н-ролльный хор. Но Уджин не отставал. Он гнался, будто за жизнью.       Финиш — почти виден. Чонгук уже готов был вырваться вперёд, как вдруг жёлтая машина резко смещается в бок. Уджин подрезает Чона почти под углом, задевая его заднее колесо.       Визг.              Два мотора одновременно кричат.       Машины разворачивает. С резким скрежетом они останавливаются, оставляя дым, будто после пожара. Чонгук вылетает из машины, не закрыв дверь. Подходит быстрым шагом, в глазах — ярость.       — Ты что, урод, совсем охуел?! — срывается он, хватая Уджина за ворот кожанки и с силой прижимая к себе.       Уджин ухмыляется, почти наслаждаясь этой реакцией.       — Ой-ой-ой, наша принцесса испугалась? Шины испачкала?       — Я уничтожу тебя, если продолжишь выкидывать такое, ублюдок. — голос Чонгука хриплый, почти звериный. — Тебе мало того парня, которого ты покалечил?       — Он был мусором, недостойным трассы. Как и ты. — в голосе Уджина презрение, скользкое, мерзкое.       Удар Чонгука в живот срывается мгновенно. Воздух из груди Уджина выходит со свистом, он скрючивается, но тут же отталкивает Гука и бьёт в ответ. Сухой хруст — его кулак попадает в скулу. Кровь — тонкой дорожкой сползает по щеке Чонгука.       Тот не медлит — кулак летит прямо в челюсть противника. Уджин отшатывается назад, стирая кровь с губ.       — Решил избить меня перед заездом, принц трассы?       — Заткнись. Я изобью тебя на дороге. Заберу выигрыш и заставлю глотать пыль.       Не дожидаясь ни ответа, ни взгляда, Чонгук разворачивается, прыгает в машину, захлопывает дверь и с визгом шин уносится в ночь. Сквозь кровь, злость и дым трассы — вперёд. Где он будет говорить не словами, а ревом двигателя.       Улицы неслись мимо в расфокусе — неоновый свет светофоров, тусклые фонари, мокрый асфальт, отражающий город как вбитое в землю зеркало. Чонгук ехал без определённой цели, да и мысли его плыли как дым от сигареты — вязкие, беспорядочные. Щека горела от удара, но он почти не чувствовал боли. Только глухой гул в ушах и странное, назойливое беспокойство внутри.       На перекрёстке он резко сбросил скорость, машин почти не было. Взгляд скользил по зданиям — в окнах вспыхивали и гасли огни. Магазинчик с красной вывеской…здесь он уже просыпался… И тут что-то щёлкнуло в голове — вывеска. «Аптека». Та самая.       Память, будто вынырнувшая из-под воды, вспыхнула неожиданно: зелёные глаза, ссора на крыльце аптеки, запах антисептика. Он вспомнил, как забил адрес в закладки. Как будто сам тогда не понимал зачем.       — Ну и хрен с ним, — выдохнул он, включая поворотник. Даже если её нет — возьмёт пластырь. Или спирт. Или что угодно.       Машина мягко повернула на узкую улицу. Табличка всё ещё висела над входом — знакомая, слегка потускневшая от дождей. Чонгук остановился у тротуара, заглушил двигатель. Несколько секунд сидел, сжимая руль. Потом вышел.       Он не знал, что именно ищет. Но шаг за шагом подходил к двери, где маленький колокольчик уже готов был прозвенеть. Может, просто проверит. А вдруг?       Чонгук толкнул стеклянную дверь аптеки, и над ним зазвенел колокольчик, отозвавшись эхом. Знакомое пространство — приглушённый свет, ровные ряды коробочек и пузырьков, запах антисептиков вперемешку с чем-то мятным и тёплым. И — она.       Наён подняла голову от стойки, и их взгляды снова встретились. Сегодня она выглядела иначе: немного усталой, но при этом яркой. Волосы убраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и обрамляли её лицо. Зелёные глаза чуть расширились, как только она заметила кровь.       — Здравствуйте, чем могу помочь? — голос чуть мягче, чем в прошлый раз, но всё так же сдержан.       Чонгук лениво подошёл к стойке, облокотился на неё одним локтем, другой рукой указал на щеку. Кровь уже подсохла, но выглядело это всё ещё зловеще.       — Мне бы рану обработать. — его голос хриплый, будто недавно кричал.       Наён немного наклонилась вперёд, прищурилась.       — Я… я не могу этого сделать. Мы не медпункт, я не имею права. — с сомнением качает головой, руки нервно сцеплены перед собой.       Чонгук играет на грани — опускает плечи, делает взгляд потухшим, будто сил совсем нет.       — Серьёзно?.. Я правда неважно себя чувствую. Может, просто посмотришь, чтобы не началось чего похуже?.. Пожалуйста. — голос стал тише, почти с надрывом. Он знал, как говорить, чтобы пробивать слабые места.       Наён закусила губу, смотрит на него пару секунд — и с усталым вздохом выходит из-за стойки.       — Садитесь туда. — кивает на складной стул у угла помещения.       Чонгук послушно присаживается, запрокидывая голову чуть вбок. Наён достаёт антисептик, ватные диски, салфетки. Подходит ближе. Слишком близко. Он чувствует её дыхание, когда она касается его щеки ваткой — осторожно, почти несмело.       — Щипать будет. — тихо предупреждает, и взгляд на секунду скользит по его губам, прежде чем она снова сосредотачивается.       — Ничего, потерплю. — усмехается Чонгук, ловит её глаза и задерживает взгляд.       Наён старается не реагировать, но щеки её выдаёт розоватый румянец. Она аккуратно обрабатывает рану — медленно, точно. Её пальцы холодны от антисептика, но прикосновения — бережные. Он следит за ней, как будто учит наизусть: изгиб бровей, линия носа, лёгкая дрожь пальцев, когда она касается края его скулы.       — Вы часто вот так — по аптекам с разбитым лицом? — спрашивает она, не отрываясь от дела.       — Не всегда. Только если там работают красивые девушки. — отвечает он без малейшего смущения, и она, кажется, чуть прикусывает губу, чтобы не улыбнуться.       Молчание повисает между ними. Его рука невзначай касается её локтя — не грубо, скорее как будто благодарит. Он чувствует её тепло даже сквозь тонкую ткань халата.       Наён убирает использованные материалы, говорит тихо:       — Всё. Готово. Постарайтесь не попадать под кулаки до следующего визита.       — Значит, если хочу снова тебя увидеть, мне надо разбиться? — он встаёт, стоит близко, слишком близко.       Наён не отвечает. Просто смотрит на него — долго, будто что-то внутри спорит. Потом отворачивается, возвращаясь за стойку.       — Всего доброго. — почти шепчет, пряча взгляд.       Чонгук улыбается уголками губ. Оставляет пару крупных купюр наличными на столе и выходит, не оглядываясь. Но в груди у него уже жгло — не от удара, не от крови. От прикосновения.       Как только за ним закрылась дверь и колокольчик умолк, Наён всё ещё стояла, не двигаясь. Казалось, воздух вокруг остался пропитан его запахом — смесью автосервиса, дождя и чего-то терпко-пряного.       Она глубоко выдохнула и медленно вернулась за стойку, где её ждала работа, но руки не слушались. Ватный диск, оставшийся от обработки, всё ещё лежал на полке, и Наён рассеянно уставилась на него. В голове стоял образ.       Высокий. Широкие плечи, грубые черты лица, будто выточенные не из мрамора, а из камня — немного асимметричные, но оттого только более настоящие. Волосы чуть влажные от дождя, тёмные, непослушные. Кольцо в губе — оно особенно запомнилось. Как он проводил по нему языком, чуть усмехаясь. И глаза — карие, глубокие, будто туда можно было шагнуть и потеряться.       Она вспоминала, как его взгляд будто прожигал сквозь кожу. Как он следил за каждым её движением.       И его голос… Не грубый, но низкий, будто вибрация внутри груди. Когда он пошутил про визиты и разбитые лица, она хотела усмехнуться — и не позволила себе. Хотела ответить — но проглотила слова.       Что она чувствовала?       Волнение. Где-то между рёбрами щекотало тепло, странное, неловкое. Она провела пальцами по губам, словно пытаясь стереть ощущение, которое так и не случилось. И шепчет себе:       — Наён, остановись. Он просто клиент, а ты слишком устала.       Она вздохнула и опустила глаза на экран телефона. Понедельник. Ночная смена только началась, а она уже чувствовала, будто мир давит на плечи.       Вторник — сразу после смены, домой, переодеться и бегом в бар. До одиннадцати вечера разносить коктейли и терпеть похабные взгляды.       Среда — утро в детском саду, с малышами до шести вечера, потом домой, приготовить Хисону что-то поесть.        Четверг — снова аптека, целый день. Она машинально нажала кнопку блокировки на экране, будто пыталась выключить не только телефон, но и мысли.       Когда я вообще отдыхала в последний раз?..       Наверное, когда болела в прошлом месяце, три дня в кровати с температурой — вот и весь «отпуск». На мгновение лицо смягчилось — она вспомнила, что в четверг с ней будет Соми. С подругой смена проходила легче, можно было хотя бы на полчаса вырубиться в комнате персонала. Соми никогда не осуждала, не задавала глупых вопросов, просто приносила чай и делилась тем, что было смешного за день.              Покупателей ночью было мало, что не могло не радовать. Но сна не было, голова звенела перемешивая все мысли в кашу. Ночь тянулась долго, Наён не заметила, как задремала на стуле где-то под утро, пока не раздался звонок с двери заднего входа, который оповестил о приходе сменщицы.              Утро было хмурым, ещё темновато, небо тянуло за собой тяжёлые облака, и Наён куталась в шарф, выходя из автобуса. Она уставшая, но спокойная. В голове крутились мысли о новых лекарствах и планах на вечер: может, приготовить что-то вкусное? Устроить тихий вечер, наконец, просто побыть вдвоём?       Скрип ключа в дверях, тёплый свет в коридоре. Хисон был дома.       Она машинально разулась, снимая пальто и зябко потирая ладони. Из кухни доносились обрывки разговора — глухой, чуть раздражённый тон его голоса.       — Да, я ж сказал, скинула… Сколько нужно, столько и дам. Сегодня, ближе к обеду. — Пауза. — Какая разница откуда? Баба моя, значит, моё.       Наён замерла на месте. Взгляд стеклянный, дыхание сбилось. Она будто бы не поняла, что услышала. Или не захотела понять.       «Баба моя, значит, моё.»       Где-то внутри неё что-то тихо дрогнуло, болезненно, как стекло под пальцем. Но она быстро отогнала это ощущение, заглушила — привычно, почти автоматически.       Он говорил с кем-то… может, с больничной кассой? Может, с врачом матери?               Хисон ведь всегда резок, грубоват… но добрый, по-своему. Она знает, он добрый.       Она сделала шаг на кухню. Голос Хисона резко сменился.       — А, ты уже дома? — Он повернулся, как ни в чём не бывало. — Как работа?       — Спокойно. Сменщица пришла поздно, пришлось немного задержаться. — Улыбка на её лице — тугая, почти вымученная, но она старалась. Очень старалась не думать.       Хисон поцеловал её в висок, быстро, без эмоций, как ритуал. Затем снова повернулся к плите, шурша упаковкой лапши.       — Я скоро уйду, с ребятами встречусь. Надолго не жди.       — А… мама как?       — Спит, звонил врачу. Сегодня должен забрать лекарства, как раз спасибо, что напомнила.       Он говорил это ровно, с усталостью, как будто она была обузой, а не наоборот. А Наён молчала. Просто кивнула и пошла в комнату. В комнате она села на кровать и обняла колени, уставившись в точку на стене.       Тишина.       Он просто устал. Он всё делает ради неё. Ради своей матери. Просто плохой день. Просто я всё придумала. Он меня любит…       Где-то глубоко в сердце уже начинало болеть. Но Наён всё ещё не хотела знать почему.       Сквозь тонкую дверь она услышала, как хлопнула входная. Хисон снова ушёл. Ни «добрых снов», ни поцелуя, ни даже взгляда. Просто прошёл мимо, будто мимо пустой стены.       Тишина повисла в квартире, как мокрая простыня — липкая, давящая. В комнате было душно, только свет лампы скользил по потолку, дрожащий из-за дождя за окном. Наён скатилась на пол, спиной прислонившись к кровати, обняв колени. С каждым шагом Хисона за порогом, будто что-то вырывалось изнутри. Её лицо оставалось неподвижным, как будто в ней не осталось эмоций. Только глаза стеклянные, устремлённые в одну точку.       Минуты тянулись вязко. Где-то в глубине груди росла знакомая тяжесть — будто огромный камень вдавливался в сердце. Её дыхание стало рваным. Тихий всхлип сорвался сам по себе.       — Прости, что я… такая, — прошептала она в темноту. — Я стараюсь. Я правда стараюсь.       Горло сжало, голос предательски дрогнул. Она зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя, чтобы никто не услышал. Хотя слышать было некому.       Слёзы катились по щекам, медленно, тягуче, беззвучно. Как дождь за окном. Как боль, которую она давно перестала называть болью. Это стало обыденным, почти привычным.       Наён поднялась на ноги, медленно, будто боялась разбиться. Дошла до маленькой раковины в ванной комнате и включила холодную воду. Смыла с лица следы, даже не глядя в зеркало. Потому что знала — увидит ту же девочку, которую когда-то пообещали любить, а потом оставили в одиночестве.       Она легла в постель, укутавшись в плед до подбородка. Не потому что холодно. Просто так — безопаснее. Сердце всё ещё колотилось в груди. И где-то между рыданиями и звуками дождя Наён уснула, так и не дождавшись тепла, которое больше не возвращалось.