часть 21. Не с той

***

      Чонгук подъехал к гаражу на полной скорости, будто каждое лишнее мгновение в пути — это риск не успеть, не увидеть, не спасти. Он уже заметил клубы дыма и блеск пожарной машины, услышал шум воды, и фигуры своих людей — уже здесь, уже в тишине, уже потрясённые.       Чимин стоял у ворот, сцепив руки за головой — не как человек, а как сжатая пружина, готовая рвануть. Он расхаживал короткими шагами, будто земля под ногами то и дело пыталась выбить из равновесия. Намджун курил, молча глядя на осыпающуюся стену — взгляд его был тяжёлым, взрослым, почти отстранённым, но по тому, как он с силой держал сигарету, было ясно — в нём кипело ничуть не меньше.       Юнги сидел прямо на сыром бетоне у края обугленного участка, локти на коленях, взгляд в пол — неподвижный, потухший. Он выглядел так, словно огонь сжёг не стены, а кусок его самого.       Когда Юнги впервые увидел этот гараж — он был пуст. Гулкий, пыльный, с потёками на потолке и следами былой жизни, которая давно покинула стены. Здесь пахло соляркой, сырой древесиной и чем-то забытым — возможно, надеждой. Он не думал тогда долго — просто выкупил это место. В те годы у него был азарт в крови и чёткая мечта: иметь своё, чтобы никто не указывал, не размахивал бумажками, не ставил сроки. Чтобы в стенах гудели моторы, а под пальцами чувствовалась текстура железа, оживающего под его руками.       Но мечта легко трескается, если падаешь. Он проиграл. Не один раз. Были заезды, где он не вывозил ни технически, ни морально. Машина подводила, руки дрожали, а потом и ставки перестали отбиваться. Деньги закончились. Люди начали забывать его имя, как забывают песни, которые больше не крутят по радио.       Юнги тогда впервые всерьёз решил продать гараж. Даже объявление набросал. Никаких эмоций. Только сухое «Продаётся помещение под мастерскую. Торг возможен.» А потом появился Намджун. Случайный знакомый с заправки, где Юнги пытался вбить насос в сломанный топливный фильтр. Тот подошёл, молча достал инструмент — и без слов всё исправил. Оставил только фразу:       — Ты в тачках разбираешься, но руки у тебя слишком злые. Дай им отдохнуть.       С тех пор они начали работать вместе. Сначала просто обсуждали идеи — турбонаддувы, выхлопы, подвески, резину. Потом пришёл Чимин, которому было плевать, что гараж старый, зато у Юнги были мозги, а у Намджуна — расчёт. Они взялись за его машину, по кусочку собирая боевую конфету. Тестили, спорили, иногда даже орали друг на друга. Но каждая переделка делала машину быстрее.       И Чимин начал побеждать.       А вместе с ним побеждал и Юнги. Потому что он больше не проигрывал — даже когда не сидел за рулём. Он выигрывал в деталях, в моторе, в железе, в том, как гремели аплодисменты, когда его работа неслась по трассе, сжигая асфальт под колёсами.       Гараж уже нельзя было продать.       Потому что теперь это было не просто помещение.       Это было сердце. Их общее. Их дом.       Чонгук заглушил мотор, резко открыл дверь и шагнул внутрь этой выжженной тишины. Он не сказал ни слова — просто прошёл вдоль ребят, каждому пожал руку, стиснув их ладони так, как можно молча сказать: я здесь. мы справимся. Он достал сигарету, прикурил на ветру. Первый вдох ударил в грудь, второй — остался внутри.       — Твою мать… — только и выдохнул он, глядя на гараж, словно на тело человека, которому в последний момент успели сделать массаж сердца.       В этот момент напряжение прорвалось.       — А может это ты не уследил?! — рявкнул Чимин, резко обернувшись на Юнги. — Ты… ты последний тут был! Если бы не успел — тут был бы только прах, понял?!       Юнги поднял голову. Медленно. В его глазах плескался огонь — не тот, который палит стены, а тот, что горит в груди от несправедливости.       — Ты серьёзно, Чимин? — произнёс он низко, с угрозой в голосе. — Это место я собирал по кирпичику. Это моё. Я знал каждую розетку, каждый болт, каждый сучок в полу! Ни одной херни не оставляю на ночь включённой — ты знаешь это!       — Знаю?! Тогда почему всё в дыму?! Почему я должен теперь гадать, сгорит ли моя тачка завтра, потому что ты недоглядел?!       Юнги вскочил, грудь к груди, взгляд в упор — их лица были в сантиметрах друг от друга. Чимин взвинчен, Юнги — злой и обиженный. Один — вспыльчивый огонь, другой — тлеющий, но яркий костёр.       Они часто ссорились.       И всегда одинаково — ярко, резко, на грани, как две искры от разного металла. Но оба знали: через пару минут остынут, как всегда.       — Я тебя сейчас… — начал Юнги сквозь зубы.       — Давай, ударь, если думаешь, что это поможет! — Чимин расправил плечи.       — Замолчите! Оба! — резко бросил Намджун и со всей силой вдавил окурок ногой в бетон.       Его голос разрезал воздух, как плеть.       — Сейчас не момент выяснять, кто что не выключил. Это было не случайно. Поняли? Это не забытая лампа — это чёртов поджог. Кто-то знал, куда бить.       Наступила тишина. Только потрескивание воды, капающей с крыш пожарной машины, и дыхание, сбившееся у всех.       — Намджун прав. — наконец заговорил Чонгук, опустив взгляд. — Это место знают. И знают те, кто давно нас хочет выбить. Это попытка… помешать. А, может, сломать. Финал близко. Паника — их цель.       Чимин сжал губы.       Медленно опустил руки. Подошёл к Юнги.       — Прости. Сорвался. Я просто… испугался.       — Я тоже. — коротко ответил Юнги и, не сдержавшись, обнял друга. — Думал, всё. Вещи тачки. Архивы. Жизни. Всё.       Они стояли так пару секунд. Плечо к плечу. Как всегда — ругались, но держались.       Когда они вошли внутрь, их встретил запах — прогорклый, мокрый, едкий, осевший на металле, тканях, в воздухе. Додж — цел. Машина покрыта пепельной пылью, но невредима. Стены — чёрные, будто обгоревшие крылья. В дальнем углу зияла дыра, остатки склада с хламом ушли в золу.       — Ну что, тряпки в зубы, ведра в руки — и вперёд. — сказал Юнги, уже собирая инструменты.       — Только так мы победим.       Чонгук вытер ладони о джинсы, выдохнул и отступил в тень стены, нащупывая телефон. Набрал её номер. Она ответила мгновенно.       — Да?       — Привет, милая. Прости, я не смогу приехать сегодня. Гараж горел. Поджог. Мы тут разгребаем.       — Господи… вы… вы в порядке? — голос дрогнул.       — Все целы. Только у Юнги взгляд, будто он пережил Хиросиму.       — Передай ему, что я держу кулачки.       — Да. Я приеду к тебе утром. С завтраком. И, надеюсь, без копоти.       — Жду. Целую. Береги себя. И Юнги тоже.       — Обязательно. До встречи, сладость.       Он отключил звонок, вдохнул дым и посмотрел на парней, которые уже ругались, спорили, но драили каждый сантиметр их общего дома. Гараж шумел тряпками, булькал ведрами, скрипел и слабо потрескивал от остатков влажного дыма.       Из колонок шёл лёгкий ло-фай — мягкий, будто из другого мира, где не пахнет гарью и никому не хочется орать от бессилия. Парни разделились по секторам: Чонгук отдраивал боковую стену с пятнами пепла, Чимин с Юнги разбирали обугленные обвесы из дальнего угла, а Намджун — стоял у лестницы, натирая металлический стеллаж щёткой, которая скрипела, как зубы после крепкого кофе.       — Если бы этот урод был рядом… — выдохнул Чимин, кидая остатки сгоревшей покрышки в мешок. — Я бы его облил тем же, что он тут плеснул.       — Бензин? Слишком гуманно. Лучше — тормозную жидкость. — мрачно усмехнулся Юнги, разгибая спину.       — Эээ, вы психи. — Чонгук хмыкнул, не оборачиваясь. — Я бы просто набил ему рожу. Один на один. Без судей.       — Если бы здесь были камеры, я бы давно засадил этого урода. — добавил Намджун, поворачиваясь к ним. — Если бы, конечно, не его связи с сотрудниками.       Молчание повисло, будто лампа над трассой, перед тем как загорится зелёный.       — Он знал, где мы. Знал, что в этом месте не только машины, но и вся подготовка. — сказал Чонгук, откидывая тряпку в ведро и садясь на ящик. — Знал, что ударив сюда, он ударит в сердце.       — И всё равно не попал. — Юнги усмехнулся, вытирая лицо предплечьем. — Мы на месте. Мы чистим. Мы чиним. Значит — живы.       Чимин вздохнул.       — Иногда я думаю, может стоит перейти на тихую жизнь. Сеть кафе открыть. Или булочную. Печь — не горит, машины — не взрываются.       — Тебе нужен папик с пекарским дипломом. — отозвался Чонгук, и парни рассмеялись.       — Если заведёшь булочную — я хочу скидку. — вставил Юнги.       Смех выветрил остатки сажи. На минуту стало по-настоящему светло.       — Кстати. — сказал Намджун, ставя щётку на пол. — Пока вы гонялись за ведрами, Хан скинул инфу по финалу. Заезд во вторник. Утром — технический контроль, вечером — старт.       — Во вторник… — повторил Чонгук, будто пробуя на вкус. — Хорошо. Есть время отмыть, укрепить и… отдохнуть.       — Отдохнуть? — хмыкнул Юнги. — Ты в последнее время дохрена отдыхаешь, друг.       — Не спорю. Но в планах есть хотя бы одна ночь с нормальным сном. Или не со сном. — подмигнул он, и парни улыбнулись снова.       — Как там твоя? — кивнул Чимин.       — Прекрасна. Переживала. Завтра еду к ней.       — Завтра? — Юнги ухмыльнулся. — А кто будет заливать новую шпаклёвку на стену?       — Тот, кто влюблён, не способен к тяжёлому труду. Простите.       — Иди ты.       Шутки звучали легко, но под ними дрожала реальность.       Удар был реальным.       Враг — всё ближе.       Финал — уже на горизонте.       Но сила этой команды была не только в скорости и чётких поворотах. А в том, что после пепла они всё равно собирались вместе.       Пол в мастерской блестел от воды и свежей пены, как после долгого дождя. В углу дымился последний мешок с обугленным мусором. Стены, хоть и почернели в некоторых местах навсегда, уже выглядели не как руины, а как шрамы, зажившие на боевом теле. Тихо урчал промышленный вентилятор, гоняющий через помещение остатки запаха горелой резины и промасленных досок.       Парни вытирали руки, бросали тряпки в ведро, садились на капоты и молчали. Не от напряжения — от истощения.       — Я, блядь, больше не могу. — выдохнул Чимин, откинувшись на капот Доджа и проведя рукой по лицу, размазывая пыль и пот. — Если кто-то скажет слово «сажa», я его укушу.       — Ты и так выглядишь, как укушенный. — фыркнул Юнги, выжимая тряпку. — Глаз дёргается, будто ты за ночь пять тачек родил.       — Родил и прокачал. — вздохнул Чимин. — Серьёзно, ребята. Мы чуть не потеряли всё. Я не хочу сидеть дома и вариться в этих мыслях. Пошли в клуб. Или бар. Или хрен знает куда — лишь бы пульс сбить.       — Ты пульс сбить хочешь или кого-нибудь снять? — спросил Чонгук, кивая на его взъерошенную шевелюру.       — А что, нельзя и то, и другое?       — Ты только недавно говорил, что тебе интересна Соми. — вставил Намджун, вытирая руки об полотенце. — Будешь искать ей замену в клубе?       — Да шучу я, господи. Просто хочу выпить. Посидеть. Поржать. Забить хотя бы на пару часов на это всё.       Юнги устало скинул перчатки в коробку, потянулся, хрустнув спиной.       — Знаешь, а я не против. Это был тяжёлый день. Один коктейль не убьёт. Главное, чтобы ты не сел пьяный за руль.       — Я за. — кивнул Чонгук. — У меня сгорел один план, так что можно поджечь вечер по-другому.       — А ты вообще много не пей. Один ты способен угомонить этого ненормального — поддел Юнги.       — Я теперь серьёзный. — Чонгук усмехнулся. — Так что, ребятки, я буду пить только за любовь.       — Ты будешь пить сок, потому что трезвый Чонгук — наша страховка от подвигов. — заметил Намджун, закатывая рукава. — Только не клуб с драками. И не притон, где звучит рэп про машинки. Хочу просто клуб.       — О, у меня как раз есть одно местечко на примете. Просто крышесносные шоты. Танцпол — огонь. И бармен матерится лучше, чем Юнги. — Чимин вскинул руку.       — Звучит идеально. — отозвался Юнги. — Вперёд. Пока не передумал.       — Так. Кто за рулём? — спросил Намджун.       Все молча уставились на Чонгука.       — Да блин. Ну конечно. Вечно я. — вздохнул тот. — Ладно. Но я всё равно буду пить.       — А потом скажешь Наён, что мы тебя насильно заставили.       — Ага. И она всё равно скажет, что я виноват. — с усмешкой сказал он, хватая куртку.       Парни медленно выдвинулись к выходу, на ходу разминая затёкшие плечи и отряхивая джинсы. Гараж гудел от вентиляции, но уже дышал как живое — словно выстоял бурю, пусть с ожогами, но с сохранённой душой.

***

      Они уже потеряли счёт рюмкам. Чонгук смотрел на узкий, залитый неоном столик, за которым сидел, и чувствовал, как боковая тишина в голове уступает место сладкому, бьющему по нервам гулу — не оглушающему, а как будто влажному внутри. Музыка ударяла не в уши, а в рёбра, стекала вниз, в ноги, которые всё ещё не хотели подниматься, и он с благодарностью принимал это чувство — усталое, доброе забытьё, в котором не было места пожарам, поджогам и страху, что можно потерять всё.       Перед ним кто-то резко скинул шот — зазвенело стекло, вскрикнул кто-то из соседнего столика, смеялись. А он просто смотрел, как посреди танцпола вертится Чимин, не щадя ни себя, ни ткань своей рубашки. Свет мигал по нему, будто сам клуб пытался его догнать. Он плясал, как будто от этого зависела температура воздуха в зале, и это было… заразительно.       — Подъё-ё-ё-ё-ё-м! Танцуют все! — завыл он заплетающимся, слегка севшим голосом и решительно ухватился за свитшот Намджуна, который только что отпил рюмку и не успел выдохнуть, как уже был выдернут из-за стола, будто тросом.       — Чимин, ты как барабанная палочка — гремишь, пока не сломаешься.       — Вот и греми со мной, Намджун-и!       Он захохотал и позволил себя утянуть, зная — бесполезно сопротивляться, если Чимин завёлся.       — Юнги! Твой выход!       — Нет. — сухо ответил Юнги, даже не оборачиваясь. — Я не танцую. Я наблюдаю. Я фон.       — Старик, ты не фон, ты… обои! Давай, вставай, мы тебя обновим!       — Оставьте меня, пока я вас не повалил — не танцевать, а на пол.       — Пошёл, пошёл! — Чимин и Намджун, как слаженная команда сумасшедших, схватили Юнги под руки и, несмотря на сопротивление, вскрики и грозные обещания «отомстить завтра», выволокли его прямиком в центр.       Там, среди цветных бликов и скрипящей плитки, он, кажется, сдался. Сначала просто стоял, как потерянный учитель в школьной дискотеке. Потом — плечом пошевелил. Потом — добавил бедро. И уже через тридцать секунд танцевал что-то между брейк-дансом и тоской по жизни.       Чонгук смеялся. Открыто, искренне, по-настоящему. Его голова откинулась назад, и даже шея от смеха затекла, но он не мог остановиться — от этого нелепого Юнги, от того, как Чимин крутился рядом, как Намджун пытался подстроиться под ритм, делая вид, что всё под контролем, но сам дважды чуть не упал.       И это было прекрасно.       Они были пьяны. И не только от алкоголя, но от свободы, от простого ощущения — мы живы, мы рядом, и всё пока не сгорело. Чонгук взял ещё один шот. Горечь прошла легко, как вдох. Он обожал этих безумных, верных, громких идиотов. За то, что не бросают, за то, что умеют поднять, даже когда сам не хочешь вставать. Просто своим смехом. Просто тем, что рядом.       Чонгук выдохнул и вытер ладонью губы, словно мог стереть с них нечто большее, чем просто привкус алкоголя. Шум вокруг казался заглушенным, как через вату, но он заставил себя подняться из-за стола, оттолкнув стул коленом. Подошёл к ребятам, танцевавшим в эпицентре веселья.       — Эй, — хрипло выдал Чонгук, подойдя ближе и хлопнув Чимина по плечу. — Ща вернусь. Пойду… умоюсь, остыну немного. А то вы, засранцы, жжёте тут как на карнавале, а я выгляжу, как будто из крематория вылез.       Он пробирался сквозь толпу, как сквозь бурю — клуб пульсировал вокруг неоном, запахом алкоголя, сладким перегаром, жаром тел и натянутой эйфорией. Пальцы машинально ощупывали карманы в поисках баланса — тело покачивалось от многого: от выпитого, от усталости, от недосыпа последних дней.       И вдруг, как тень на траектории света — она.       Узкий коридор к туалетам оказался перекрыт тонкой, но непоколебимой фигурой в чёрном пиджаке. Свет над ней моргал, и волосы её отбрасывали фиолетовые отсветы. Сонбёль. Стояла ровно, глядя прямо в него, как будто ждала весь вечер именно этого момента.       — Что ты здесь делаешь? — спросил он резко, не скрывая раздражения. Даже сквозь пьяное затуманивание он чувствовал, как что-то нехорошее стекает по позвоночнику.       — Пришла увидеть тебя. — её голос был ровным, но в нём сквозила тонкая дрожь, натянутая как струна, которая может лопнуть от одного неверного слова.       Он прищурился. Уже не хотел ни конфликтов, ни сцен, ни разговоров, в которых снова придётся расставлять границы, которые она упорно не видела.       — Ты следила за мной?       — Нет. — она сжала губы, и на миг казалась почти невинной. — Увидела пост Чимина. Решила…       — Иди домой. Тебе не стоит быть в таких местах теперь. Ты сама понимаешь почему. — Он шагнул мимо неё, чувствуя, как воздух между ними как будто сгустился.       Гул в ушах стал громче. Голову повело, но не от неё — от алкоголя. Он уже почти дошёл до двери, когда ощутил резкое прикосновение к плечу, и в следующую секунду её руки сомкнулись на его лице.       Поцелуй.       Она поцеловала его резко, без предупреждения — будто вгрызлась в момент, а не в губы. Чонгук отшатнуться не успел: алкоголь, жара. Его разум протестовал, но тело не слушалось — слишком разогрет, слишком устал, слишком пьян. Губы Сонбёль были тёплыми, но не нежными. В поцелуе не было ни чувства, ни смысла — только напор. На секунду он подумал, что ей просто нужно внимание. И уже хотел оттолкнуть, как она вдруг углубила поцелуй.       Он не заметил.       Ни вкуса, ни текстуры — ничего постороннего. Она сделала это ловко, уверенно, быстро. Таблетка была настолько маленькой и гладкой, что проскользнула, как часть поцелуя — смешанная со слюной, с жаром, с его же глупой реакцией. Он глотнул автоматически — не осознанно, а по инерции, как глотаешь воздух между словами.       Только спустя несколько минут, когда вкус на языке изменился, стал каким-то странным — глухим, металлическим, — он нахмурился. Но и тогда не связал это с ней. Слишком поздно.       Уже поздно.       — Ты в своём уме?! — прошипел он оттолкнув, глядя на неё, будто на яд. — Что, блядь, это было?!       Сонбёль дрожала. От холода, от страха — а может, от чувства, что она перешла черту, из-за которой дороги назад больше нет.       — Настолько противно меня целовать? — голос её дрогнул, и он почти увидел в её глазах — искусство лжи.       Он не ответил. Потому что не мог. Зрение мутнело, будто в зрачках разливался дым. Сердце стучало то слишком часто, то слишком редко. Ноги словно потяжелели. Дыхание стало поверхностным, и каждое усилие давалось сквозь толщу воды.       — Ты сумасшедшая… — выдавил он, хватаясь за стену. — Я сказал тебе… между нами ничего не было. И не будет. Я люблю…       Но последнее слово не прорвалось наружу.       Мир поплыл.       Потолок будто накренился. Он сделал шаг вперёд, но споткнулся, и стены стали скользкими. Как будто исчезла гравитация, а внутри — лишь боль, ужас и одиночество.       — Я… умыться… я… Наён… — прошептал он, но сознание уже покидало его.       Сонбёль кинулась вперёд. Держала его за плечи, за грудь, за жизнь, которую только что отравила. Толпа вокруг даже не обратила внимания — здесь таких тел было много. Просто очередной парень, перебравший лишнего. Просто бедняга, которому плохо.       Но тут же — появились двое.       Из тьмы, оттуда, где дышит только служебный свет и старые крашеные двери. Мужчины в чёрном, один с бейсболкой, второй с коротким острым профилем.       — Хорошая работа, куколка. Пора домой. — голос позади неё — знакомый, ледяной.       Сонбёль обернулась. Уджин. Гладко причёсан, в чёрной рубашке, с ухмылкой, которая не несла ни одного тёплого оттенка. Он коснулся её щеки пальцами, холодными, будто клыки.       — Ты ведь этого хотела, не так ли? — произнёс он почти ласково. — Теперь он твой. Утром — ещё больше.       Сонбёль отбросила его руку. Хотела сказать что-то… оправдаться?.. пожалеть?.. Но слов не было. Она лишь пошла за ними, пока два тела несли третье — как куклу, как полено, как забытого человека из сгоревшего дома. В машине было тихо. Даже не шумела печка.       Чонгук лежал, уткнувшись лицом в её бедро. Тепло от него — настоящее, живое — сбивало дыхание. В кармане джинсов завибрировал телефон. Она потянулась — и вот он, экран, обои: он с Наён. Та целует его в щёку, он улыбается ей, держит за талию. Они красивые. Они — пара. Они — любовь.       Ненавижу.       Вспышка гнева зажглась в груди, как паяльник. Она открыла мессенджер — и увидела: Чимин. Сообщение:       «Ты куда пропал? Неужели к Наён уехал?»       Она знает пароль. Всегда знала. Пальцы дрожат, но вводят цифры. Открывают чат. Пишут короткое.       «Да, извините, что не предупредил.»       Ответ приходит почти сразу.       «Ничего, отдыхай. Не перетрудись за ночь, завтра ещё стены шпаклевать; -) »       Улыбка у неё выходит кривая. Влажная. Беззвучная.       Они не знают.              Никто не знает.       Она удаляет чат, стирает все следы. Блокирует экран. Кладёт телефон обратно в его карман. И только потом — осторожно, почти нежно, касается его щеки. Он не реагирует. Он спит. Или почти спит.              Но утром он проснётся.       И она будет рядом.       С историей. С ложью. С новой жизнью.       Тишина в её квартире была такой густой, что слышно, как стрелки настенных часов с лёгким щелчком перескакивают с минуты на минуту. Комната дышала только одним дыханием — его. Чонгук лежал на спине, запрокинув голову в подушку, как раненый солдат, потерявший ориентацию в пространстве. Он не проснётся — не скоро. Сонбёль знала это точно.       Она сидела рядом, в кресле, наблюдая. Уже раздетая. Уже готовая. Но не для любви — для спектакля. Медленно, с практической точностью она встала, подошла к кровати. Осторожно, как медсестра в полевом госпитале, начала расстёгивать пуговицы его рубашки. Ткань шуршала в пальцах, но он не шелохнулся. Дыхание ровное, тяжёлое. Лицо безмятежное, почти детское. На мгновение в её глазах мелькнуло сожаление — может, не стоит?..       Но только на мгновение.       Она спустила джинсы, не трогая бельё. Разложила их так, будто их сбросили торопливо, посреди страсти. Свою юбку оставила на краю кровати, одну бретельку майки спустила с плеча. Затем подошла к зеркалу, посмотрела на себя, немного растрепала волосы. Чуть потрогала шею, провела ногтем — до красноты. На щеке — лёгкий румянец. Губы прикушены.       Достаточно. Теперь — детали.       Она взяла в руки телефон.       Сделала первую фотографию сверху — себя и его. Лежит рядом, будто только что обнял. Его рука — не на ней, но рядом, чуть касается простыни.       Затем — второй снимок. Она полулежит, на лице будто усталая, удовлетворённая улыбка. Рядом — он, с запрокинутой головой, голый торс, закрытые глаза. Всё будто говорит: «мы были».       Третья — телефон направлен вверх, зеркало на потолке отражает две фигуры, лежащие близко. Она чуть прикасается к его плечу. Он по-прежнему неподвижен.       Потом — аккуратно убирает телефон, проверяет снимки. Пара слишком размыта — удаляет. Две оставляет. Те, что говорят достаточно, чтобы Наён поверила. Она снова смотрит на него. Наклоняется и медленно касается губами его виска. Не для себя. Для сцены.       — Ты теперь со мной. — прошептала почти неслышно. — Хотя бы в этом кадре.       И легла рядом. Лицом к нему. На подушку, пропитанную его запахом. Закрыла глаза. Уснула не сразу. Но уснула с улыбкой.

***

      Он проснулся резко, как будто подскочил из воды. Голова гудела так, будто в ней отзвучал залп. Во рту — металлический привкус, на коже — липкость, как после долгой бессонной ночи. Но главное — тело не чувствовалось своим. Как будто он не владел им до этого момента. Как будто вернулся в него только сейчас.       Он медленно приподнялся, сел, опираясь на локти. Простыня сползла с плеч. Обнажённый торс. Рубашка, скомканная на полу. Рядом, на другой подушке — её волосы. Сонбёль. Лежит на боку, повернувшись к нему спиной. Майка — спущена. Из-под ткани выглядывает кожа, у шеи — красноватое пятно. Словно… засос?       Он замирает.       Дышит. Один раз. Второй.       Нет. Нет. Этого не могло быть.       — Ты проснулся… — её голос лениво проскальзывает сквозь утро. Она не поворачивается. Только тянется рукой к своей щеке, будто потягивается после сладкого сна. — Я уже думала, ты проспишь полдень.       — Что… что я здесь делаю? — голос Чонгука хрипит, он не узнаёт себя. — Как я сюда попал?..       Сонбёль поворачивается медленно. Лицо — спокойное. Почти счастливое. Будто всё в порядке. Будто они действительно проснулись вдвоём после чего-то особенного.       — Ты отключился в клубе. Я нашла тебя. Тебе стало плохо… я забрала тебя.       Он глотает ком в горле.       — Ты меня сюда привезла?       — Да. Мы приехали вместе — она тянется рукой и накрывает его ладонь своей. Он едва не отдёргивает.       — А потом? — в голосе у него уже паника. — Потом что было? Я… Я ничего не помню.       Её взгляд замирает. Она чуть склоняет голову. Усмехается. Тихо.       — Ты был… ласковый. Сначала немного путаный, но потом… ты вспомнил, как это было между нами.       — Что?..       — Ты сам меня целовал. Держал крепко. Сказал, что скучал. Что запутался. Что теперь не знаешь, что делать. А потом… ты не стал больше говорить. Только касания. И губы.       Он резко встаёт с кровати, почти спотыкаясь. Голова кружится, колени подкашиваются. Он хватает джинсы, ищет телефон. Он не верит. Не может поверить. Всё внутри кричит: «ложь, ложь, ложь», но тело подсказывает другое — сбитая постель, одежда вразнобой, жара, липкий пот, запах её парфюма на его коже.       — Я не мог… — выдавливает он. — Я люблю… Я… я не мог…       Сонбёль садится на кровати, обвивает руками колени и смотрит прямо ему в глаза.       — Но это случилось. Я тоже не хотела, чтобы было именно так, но… мы не машины. Ты звал её, а потом поцеловал меня. Я думала, ты борешься с собой. Но ты не остановился.       Чонгук молчит. Он стоит у окна, босыми ногами на полу, и чувствует, как медленно, как в кошмаре, его сердце проваливается сквозь рёбра. Это не похоже на правду. Но если бы всё было выдумкой… разве она бы смотрела так? Разве была бы настолько уверена?       Он чувствует себя куклой, которую кто-то положил в коробку без инструкции. И теперь он должен поверить на слово той, кто держит ключ.       — Сонбёль… — он говорит медленно, как будто каждое слово — шаг по минному полю. — Если я… правда сделал это… я…       Она перебивает:       — Ты не сделал ничего плохого. Ты просто… устал. Потерян. Тебе было страшно. И я рядом. Всегда рядом.       Она встаёт с кровати. Медленно. Тянется к нему. Пальцы едва касаются его руки.       — Я ничего не прошу. Не кричу. Просто помни — я не твой враг.       Голова взорвалась болью — виски сдавило так, что челюсти свело. Грудь жгло, дыхание рвалось судорожно, как у тонущего. Он всё так же стоял, полуголый, осматривая комнату взглядом, который метался от окна к полу, к кровати, к чертовой реальности, что дышала прямо в лицо.       — Чонгук… куда ты?..       Он молча сгреб джинсы с пола, натягивал их наспех, едва попадая ногами в штанину. Футболка — наизнанку, но плевать. Телефон. Где чёртов телефон? Вот он — на тумбочке.       Выключен.       Он включает его дрожащим пальцем, сердце стучит так, будто ему пора выскочить наружу. Почти час дня. Он же обещал. Он обещал, что приедет к ней на завтрак. Она ждала. А он…       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       — Ты просто уйдёшь? После всего?.. — голос Сонбёль становится громче, острее. — После этой ночи? Ты серьёзно?..       Он хватает рубашку, сминает её в руке. Уже почти у двери.       — Стой! Чонгук! А как же мы? Что, теперь будто ничего не было?       — Потому что, блядь, ничего и не было! — он срывается, поворачивается, глаза горят. — Я не помню, понимаешь?! Я не чувствовал, не хотел этого, я был в говнину пьяный, и если я что-то и сделал — то это была ошибка!       —  Ты прижимал меня, трахал, шептал, что скучал, говорил, что она ничего не значит! — она уже не играет. Кричит. Слёзы текут, или пот, или то, что она заранее припрятала — никто не отличит.       — Хватит, Сонбёль! — он шипит, будто ему по коже провели стеклом. — Это была ошибка. Я не хотел. Не мог… ошибка. Грязная, ужасная, как я сам сейчас.       Он вылетает за дверь, хлопок звучит как выстрел. В подъезде душно. Проклято душно. Он сбегает по ступеням, неровно, стиснув челюсти.       Телефон включился.       На экране — три уведомления. Пропущенные вызовы от неё. От Наён.       «Всё в порядке? Ты не приедешь?»       «Видимо завтрак отменяется»       «Напиши, когда проснешься, я волнуюсь»       Он чувствует, как внутри него что-то трескается, как стекло в мороз под тяжёлым шагом.       Он это сделал.       Он предал её.       Он изменил. Не душой, а телом. Или фактом. Фактом, что не проснулся в её постели. Что не может объяснить даже себе, что произошло. Он опустился на бордюр, не успев дойти до дороги, закрыл лицо руками, сжал пальцы до боли в костяшках.       — Я же такой же, как он… — прошептал сам себе. — Как тот ублюдок, что сломал её. Я обещал, что не буду. И стал им. Твою мать…       Тело слишком дрожит. Слишком много мыслей. Вызвал такси. На экране — «будет через 7 минут». Хочется закурить, просто сжечь горло до чёрта, чтобы не чувствовать, но карманы пусты. Ничего нет. Даже сил.       Он снова едет к Намджуну. Потому что только тот скажет ему, какой он теперь человек. И возможно — скажет, есть ли шанс не стать окончательно другим.

***

      Квартира Намджуна встретила гулкой тишиной и запахом крепкого чая. Не кофе — тот раздражал нервы. Чай был нейтрален. Тепло и ничем не обязывающе. Как сам Намджун. Он открыл дверь в майке и серых спортивных штанах. Вид у него был сонный, но ровный, как у человека, который умеет переживать всё внутри, не выплёскивая ни капли.       Чонгук стоял на пороге, будто не знал, как дышать. Лицо бледное. Губы сжаты в тонкую линию. Веки будто тянули вниз, как после суток без сна.       — Заходи, — тихо сказал Намджун. Он сразу почувствовал: не просто хреново. А по-настоящему.       На кухне свет был жёлтым, тёплым, почти домашним. Они молча уселись за стол. Намджун налил чай, поставил перед Чонгуком, не спрашивая. И только потом, выдержав молчание, заговорил:       — Что случилось?       Чонгук провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Он несколько раз открыл рот, но только на третий раз выдавил:       — Я… провёл ночь у Сонбёль.       Намджун не моргнул, он не знал, какой вопрос задать первее, но взгляд стал острым.       — Ты не был с Наён?  Ты… переспал с Сонбёль?       — Я не знаю. — голос сорвался. — Вот что страшно, хён. Я не знаю. Я проснулся голым. На её шее следы, мои вещи раскиданы. А в голове — пусто. Просто чёртов белый шум.       — Она сказала, что вы были вместе?       Чонгук кивнул, уставившись в чашку, как будто там мог найти ответ. Голос у него дрожал:       — Говорит, что я сам её целовал. Что сказал… что люблю. А я… я даже не помню, как добрался до её квартиры. Ничего. Но мне настолько тошно, что, если бы сейчас кто-то ударил, я бы не защищался. Пусть бы уже убили.       — Чонгук… — впервые голос Намджуна дрогнул. — Ты уверен, что она не врёт?       — Я не уверен вообще ни в чём. Только в одном. Что… если Наён узнает, она сломается. У неё уже был один такой. И я поклялся, что не стану как он. Но, чёрт возьми… я чувствую себя хуже.       Намджун откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Молчал. Долго. Его лицо — будто у часовщика, у которого сломалась самая важная пружина. А инструкции — нет.       — Ты хочешь ей всё рассказать?       — Хочу. — выдох. — Но не могу.       — Потому что боишься?       — Потому что я разрушу её мир. Потому что я её мечта, хён. Надёжный, тёплый, преданный. И я… обосрал всё. Даже если не касался Сонбёль. Даже если просто уснул у неё в квартире, как последнее говно. Я не был с Наён. Я оставил её ждать. Она писала мне. А я… Я даже не был в сознании.       Намджун кивнул, медленно.       — Значит, что мы делаем?       — Если что я был у тебя. Или у Чимина. Что мы все напились. Что я вырубился на диване.       Молчание. Затяжное.       — Ты хочешь, чтобы я лгал?       — Нет. Я хочу, чтобы ты помог сохранить её. Потому что если я сейчас скажу правду — её больше не будет.       Намджун смотрел в стол. Руки сцеплены. Чай остывает. Он, человек, который всегда знал, что правильно… сейчас впервые не знал.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Но если ты ещё раз окажешься на краю — ты не будешь это прятать. Обещай. Особенно про ребёнка.       Чонгук кивнул. Он чувствовал себя пустым. Но в этой пустоте — была щель. И из неё дуло. Что-то приближалось. Что-то, что нельзя было вечно скрывать. Но не сегодня.       Сегодня он просто хотел быть рядом с ней и пока не разрушить её мир.