часть 22. Ты же обещал, Чонгук

***

      Наён проснулась легко — без будильника, без раздражения, без лени. Утро было таким светлым, будто его нарисовали специально для неё. В окно стекала мягкая золотая полоска, щекоча подоконник, а в груди теплилось чувство чего-то родного, настоящего, обещанного.       Чонгук должен был приехать.       Она успела всё. И даже больше.       Маска на лице — чтобы кожа сияла.       Душ с ароматным гелем — чтобы пахнуть, как весна.       Фен — не просто высушить, а уложить.       Новые чашки на кухне, новая скатерть и ваза с нежными цветами. Искусственные, да. Но яркие, тёплые. Он ведь их заметит — скажет что-нибудь, обнимет, поцелует в висок.       Обычно он звонил. Писал.       «Что купить?»       «Что бы съела моя милая сегодня?»       Но сегодня — никакого «еду», ни «почти у дома». Никаких сердечек. «Может, хочет удивить?» — подумала она, играя с ложкой в чашке, от которой вдруг отдалился вкус.       Полчаса.       Час.       Телефон беззвучно лежал на столе, как бесполезная вещь. Как обещание, которому забыли придать значение. Наён не выдержала — сама позвонила, но сигналов не было.       Абонент недоступен.       Сообщения ушли, но остались серыми — молчаливыми, как будто даже сама система решила: «Не жди». Наён пыталась не думать. Включила музыку — и тут же выключила. Открыла окно, впустила воздух, тут же захлопнула раму. Разложила печенье на блюдце, но в нём не было уюта — только сухость, оно выглядело, как камешки. Она сделала вид, что завтракает, но не было ни голода, ни вкуса, ни его.       Когда телефон завибрировал, она вскочила, как под током. Сердце рванулось вперёд. В груди что-то треснуло от надежды — острой, наивной, отчаянной. Ну конечно же, это он. Вот-вот появится сообщение: «Скоро буду», может, даже то глупое фото бананов, которое заставит её смеяться.       Но экран показывал чужое: незнакомый номер.       И одно слово.       «Вложение.»       Пальцы вжались в корпус телефона, ногти впились в пластик, пока внутри медленно, почти незаметно, начинала сжиматься невидимая пружина. Что-то оборвалось — не резко, а ползуче, как нить, натянутая до скрипа.       Она нажала.       Изображение развернулось — и в один миг реальность треснула. С хрустом. Со звоном. Со всей беспощадной ясностью удара.       Он. Чонгук.       Он лежал, будто спал глубоко и спокойно. Тёплая кожа, знакомые татуировки, новая серьга в губе — всё, как она помнила. Будто и правда был дома. Будто и правда был в покое.       Но не один.       Рядом — другая. Не она. Рука на его талии, щека на плече, губы почти касаются виска. Он не шелохнулся. Как будто именно это — его тишина, его утро, его выбор. Наён застыла. Лёгкие забыли, как втягивать воздух. Тело — как двигаться. Всё внутри обмякло, будто сжалось до точки, и в ней замерло.       Сердце било неравномерно. Как старый мотор: то захлёбывалось, то снова запускалось с рывком. Она не слышала ничего — только этот глухой, отчаянный стук. Пальцы дрожали, когда она начала листать. Фото. Ещё одно. Ничего не менялось, только ракурс. Только фон. Только боль. Она даже не поняла, как встала с места.       А потом — текст. Сообщение, холодное, сухое, как пуля с глушителем:       «Надеюсь, ты не злишься, дорогуша, но мне надоело притворяться. Он всё равно всегда возвращается ко мне. Мы оба знаем, где его настоящее. Кстати, у нас будет ребёнок. Отпусти его.»       В горле стало пусто. Воздух застрял. Во рту появился вкус железа. Колени подогнулись, словно сама реальность приказала: «Сядь». Она опустилась прямо на кафель, не чувствуя ни холода, ни боли.       «Я не он. Я не предам.»       Эти слова были для неё как мантра, как молитва. Казалось, Чонгук — тот, кто вытащит из темноты. Кто не предаст, как Хисон. Кто будет другим. Но он оказался хуже. Он разбил — не ударом, не ложью, а мягко, точно, без единого прикосновения. Так, как умеют только те, кто знает, где ты самая хрупкая.       — Нет… — шепчет она, голос уже ломается. — Нет, нет, нет, Чонгук… ты же говорил… ты же… обещал…       Пальцы вжимают телефон так сильно, что экран трещит. Тишина. Экран гаснет, будто стыдится быть участником её краха. Истерика не приходит сразу. Сначала — хриплые вдохи. Беззвучные рыдания, будто горе только подползает. А потом — вспышка. Взрыв.       Крик. Ломота. Слёзы.       — Почему?! Почему ты так поступаешь со мной?! — она кричит, срывая голос, как будто сам воздух может вернуть его обратно.       Но он не вернётся.       Он обещал быть другим.       А стал таким же. Только больнее.       Она сидела на полу, прижав колени к груди, как будто могла спрятаться в них от реальности. Слёзы стекали без остановки, и даже собственное дыхание казалось чужим. Руки дрожали — от злости, от бессилия, от того, что сердце в груди ломалось не одним щелчком, а тысячами крошечных трещин, как фарфор под тугим канатом.       Почему?       Почему каждый раз всё заканчивается одинаково?       Почему каждый раз она — та, кого предают?       Она, в которую влюбляются красиво, а потом используют — молча. Ловко.       Сначала Хисон. Теперь — Чонгук.       Тот, кто клялся, что не будет, как другие.       Тот, кто обещал оберегать её раны, а не открывать новые.       Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Наён моргнула сквозь слёзы. Пульс в ушах загрохотал так, будто внутри расцвёл пожар. Она поднялась, будто на автопилоте. Открыла.       И увидела его.       Чонгук стоял на пороге. Помятый вид, будто не спал всю ночь, глаза блестящие — но не от счастья, а от страха. Он сделал шаг ближе.       — Почему ты плачешь, милая? — голос его был мягкий, с хрипотцой, будто виноватой.       Он потянулся к ней, но она резко оттолкнула его руки, как горячее железо.       — Что случилось? Кто тебя обидел? — он растерян, его глаза бегают по её лицу, пытаются считать боль, не понимая, откуда она — до тех пор, пока она не бросает в него этот крик:       — Ты! Это ты, Чонгук! — её голос срывается, как тормозной визг шин на мокром асфальте.       Наён поднимает телефон перед ним, трясущейся рукой включает экран и показывает ему фотографии.       Чонгук застыл, словно в него ударили током. Фото на экране обожгло глаза. Он видел себя. Сонбёль. Постель. Обнажённые тела. Засос на её шее. Его рука на её бедре. Их дыхание, застывшее в цифровом моменте.       — Ты такой же… — Наён задыхается. — Такой же, как и он. Те же слова. Та же ложь. Те же обещания.       Он не сразу находит слова. Шепчет:       — Наён, это… это ошибка. Я не… я не делал этого.       — А что ты делал?! — она вскидывает руки. — Что ты делал?!       — Я… я не помню. Клянусь тебе, я был пьян, я просто… проснулся и…       — Ты не помнишь?! — она смеётся горько, как плачущая ведьма. — Ты не помнишь, как трахал другую?! Не помнишь, как её обнимал, целовал?! А ребёнка тоже забыл?       Он будто глотает осколки.       — Блядь, я узнал, что она беременна совсем недавно! Я хотел сказать тебе, но не успел.       — А потом, чтобы было легче, ты переспал с ней?!       — Я не спал с ней! Я просто… проснулся там! Я не помню, как туда попал, не помню, как оказался в этой чёртовой постели, я был в хлам! Это она — она всё это подстроила, Наён. Я… я люблю только тебя. Только тебя.       — Хватит! — она кричит, прикрывая уши руками. — Я не могу это слушать, Чонгук. Это даже звучит глупо — «просто проснулся»… Слишком поздно. Мы поторопились. Я поторопилась. Думала, нашла что-то настоящее. А нашла… ту же ложь.       Он делает шаг, протягивает к ней руку. Взгляд умоляющий, будто мальчишка, потерявший мать на вокзале.       — Я не уеду. Слышишь?! Я не смогу без тебя. Я люблю тебя! Я клянусь, ничего не помню. Я был счастлив только с тобой. И я не отпущу тебя.       Наён смотрит на него — и в этот момент он ей словно чужой. Чужой мужчина, чужое тело, чужие глаза, в которых когда-то она искала дом. Теперь в них — только дым и разруха.       — Просто… уходи. — говорит она тихо.       И с каждым словом в её голосе трескается что-то внутри него.       — Не приходи больше.       И закрывает дверь.       Перед ним.       Перед собой.       Перед всем, что могло бы быть.       Наён оседает прямо у двери, по которой он бьётся руками, голосом, сердцем. Она не плакала красиво — она рыдала, захлёбываясь в воздухе, как человек, которого держат под водой. Руки прикрывали рот, чтобы не сорваться в крик, чтобы не позволить себе выдохнуть его имя — потому что если выдохнет, то впустит обратно. А назад — нельзя.              Она влюбилась.              Влюбилась в него по-настоящему.       Она любила в нём всё — его шрам на щеке, тяжёлый взгляд, дурную походку, безумные сообщения, его ладони, которые умели держать её так, будто она — единственное, что нужно было этому миру, чтобы перестать быть адом.       Он стал для неё глотком дождя, который окропил её внутреннюю пустыню.       Он — был светом.       И именно он — выключил его.       За дверью — голос. Его голос. Почти хриплый, отрывистый, разбитый.       — Наён… открой. Пожалуйста. Открой. Я не уйду…       Он стучал, сначала осторожно, потом сильнее, будто чем громче удар, тем больше шанс быть прощённым. Она зажала уши. Не слышать. Не чувствовать. Не позволять.       — Открой, любимая… Я всё ещё здесь. Я не лгал, когда говорил, что люблю. Наён, ты слышишь?! Пожалуйста.       Он кричал её имя, как будто от этого зависело его дыхание. А она — встала. Ноги ватные. Шаг — вглубь квартиры. Куда не доносится звук его мольбы. Где не слышно, как умирает то, во что она так безоглядно прыгнула. Она дошла до комнаты. Закрыла дверь. Села на кровать. Руки вцепились в покрывало, словно могли вырвать из ткани все воспоминания, все следы его, всё то, что пропиталось им за эти недели.       А за дверью…       Грохот.       Удары.       Крик.       — НАЁН!       И тут же — чужой голос, раздражённый, хриплый.       — Мужчина, вы что, с ума сошли? Я полицию вызову! Прекратите орать, вы весь дом на уши подняли!       Чонгук даже не обернулся. Он стоял, как зверь, пойманный в капкан. Его ладонь была в крови от сильного удара, костяшки разбиты — он бил ещё раз, и ещё, пока кожа не лопнула. И когда понял, что дверь не откроется — отступил.       Повернулся. Медленно. Тяжело. Плечи опущены, глаза мутные, как стекло, через которое давно никто не смотрит.       — Извините… — бросил он столпившимся соседям и, шатаясь, как после удара по голове, пошёл прочь.       Вся его жизнь — и эта любовь — исчезли с лестничной клетки, оставив после себя только тишину, запах крови и сердце, закрытое изнутри.       Он вышел из подъезда, словно шёл сквозь воду. Всё — мутное, тяжёлое, вязкое. Мир звучал глухо, как будто кто-то приглушил частоты, оставив только гул крови в висках. Ступени под ногами были, как зыбучий песок — не держали, не несли. Он не чувствовал тела, только холодный звон в ушах и бешеный пульс, будто сердце хотело выпрыгнуть наружу.       На улицу он вышел опустошённым. Как оболочка, из которой вырвали душу. Ламбо стояла, как верная собака, сверкая злыми фарами в тусклом дневном свете. Он открыл дверь, сел — руки дрожали, кожа на костяшках всё ещё кровоточила. Он смотрел вперёд, не моргая, пока дыхание не стало рваным. Потом завёл двигатель — резко, почти агрессивно, как будто это могла спасти его от того, что горело внутри.       И поехал.       Газ в пол.       Асфальт под колёсами исчезал, как кадры из плёнки.       Скорость вместо дыхания. Гул двигателя вместо мыслей.       Он мчался на окраину, где не было машин, не было людей, только длинная, прямая полоса дороги и пространство, в которое можно было кричать. Он гнал так, словно хотел обогнать боль. Обогнать себя самого. Обогнать её слова, её глаза, её голос.       Он давил сильнее, сильнее, пока стрелка спидометра не дрожала на грани дозволенного. Мир проносился мимо, как киноплёнка, перемотанная в бешеном темпе. Когда дальше ехать стало невозможно — он вдавил тормоз. Резко. Зверски.       Ламборгини зарычала и ушла в занос. Шины взвизгнули на асфальте, пыль поднялась клубами, тормоза скрежетнули как предсмертный крик. Машину развернуло, и она замерла посреди дороги, будто подавшись его горю.       Он вышел. Колени подломились — и он опустился на них прямо на пыльную землю. Сильно. Без попытки удержаться. И тогда — закричал.       Закричал так, будто из него вырывали сердце.       Крик рвался из горла, срывал голос, превращался в глухой хрип, в стоны, в неразборчивое мычание боли. Он держался за голову, будто мог сдержать мысли, которые рвали изнутри. Он не знал, как так быстро можно разрушить свою жизнь. Не знал, почему она стала его жизнью так быстро. Почему боль от её отказа сильнее любого удара, любого падения, любой аварии.       Он полюбил её.       До безумия.       До боли в костях.

***

      Дверь открылась резко, со скрипом, как будто воздух сам испугался того, кто стоял за ней. Сонбёль — босиком, в лёгкой домашней майке, волосы небрежно собраны в пучок, на губах легкий блеск, взгляд… обнадёженно-мягкий. Она будто ждала его. Как будто молилась, чтобы он пришёл. Но то, что она увидела в его глазах — это был не Чонгук. Это был ураган. Взрыв. Уголь, тлеющий под пеплом.       — Какого хрена ты это сделала, а?! — он влетел в квартиру, толкнув дверь плечом так, что она ударилась о стену. — Ты чё, совсем ебанулась?! Зачем ты отправила фото Наён?!       Сонбёль отступила на шаг, бледная, как простыня.       — Я… я не понимаю, о чём ты…       — Не ври мне, блядь! — он ткнул пальцем в воздух, будто в её лицо. — Я видел. Видел, что это ты. Фотки. Сообщения. Подпись про ребёнка. Ты окончательно сбрендила?!       Она медленно опустилась на край дивана, как будто ноги не держали. Голос дрожал:       — Я… просто не знала, как по-другому. Ты не слушал. Не хотел говорить со мной.       — Так ты решила всё разрушить?! — он сжал кулаки, прошёлся по комнате. — Я не помню нихрена с той ночи! Не помню, ни как оказался у тебя! Ни как пришёл, ни как лёг в твою ёбаную кровать! Был ли хоть секс-то, а?!       Молчание.       — Отвечай, мать твою!       Она подняла глаза. Никакая. Тихая.       — Ты сказал, что скучаешь. Что хочешь быть не с ней. Ты сам ко мне потянулся, сам поцеловал. Ты хотел меня, Чонгук…       — Нет, — он провёл рукой по лицу, задыхаясь от злости. — Я был пьян в дерьмо! В хлам! Я прекрасно помню, что меня на ногах не держало, а ты воспользовалась этим, понимаешь?! Воспользовалась!       — Я люблю тебя, чёрт возьми! — вскрикнула она, вскакивая. — Я влюбилась в тебя как дура! С того вечера, когда ты просто улыбнулся мне — я поняла, что хочу тебя насмерть! Но ты никогда даже не посмотрел на меня по-настоящему. А когда она появилась — ты вообще забыл обо мне!       Он шагнул ближе, дыхание рваное:       — Потому что она — это то, чего я даже не знал, что ищу. — Его голос дрогнул. — Потому что, когда она смотрит на меня — я чувствую себя настоящим. Живым. Любимым. А ты… ты просто захотела отобрать это, когда поняла, что не получишь. Захотела навредить. И ты это сделала. Поздравляю.       Она плакала — но он не приближался. Её слёзы уже ничего не значили.       — И ещё ребёнок. — голос его стал ниже, опаснее. — Говорю в последний раз. Я помогу, я не мразь. Но ты. Ты не будешь частью моей жизни. Никогда.       Она всхлипнула, но уже не пыталась его удержать. Он смотрел на неё секунду, другую, потом выдохнул:       — Ты всё просрала, Сонбёль. Могла бы быть человеком. Но выбрала вот это. Жалость. Манипуляции.       Он пошёл к двери.       Остановился. Не оборачиваясь.       — Ты сломала меня окончательно.       И вышел.       Ламборгини снова взревела, как зверь в клетке, и в его руках она была оружием против собственной жизни. Каждый поворот — на автомате. Каждое ускорение — как удар по телу, как будто так можно заглушить то, что не заглушается. Виски всё ещё ползло по крови, мутило разум, но он ехал. Ехал как одержимый. Один раз чуть не влетел в разворот грузовика, тормоза взвизгнули, руль вывернулся на рефлексах.       Где-то в зеркале — крик водителя, сигнал. А Чонгук только выдохнул, как будто этого и ждал. Он доехал до гаража на последних нервах, будто весь путь держался не на бензине, а на чистой ярости. Затормозил у ворот так резко, что задняя ось скользнула. Вышел, хлопнув дверью так, что с крыши слетела пыль.       Лицо — серое, губы — как бумага, глаза стеклянные. Гараж был ещё жив — как ни странно. Внутри царил привычный хаос: инструменты, части двигателя, кофейные стаканчики на капоте. В углу на подъёмнике стояла Supra Чимина, под ней возился он сам, а чуть поодаль — Юнги, с ключом в руке и сигаретой в зубах, весь чумазый, как будто отмывался с пожара до сих пор.       Чонгук вошёл — и тишина сменилась напряжением.       Чимин первым вынырнул из-под машины.       — Ого. Ты как с того света. — фыркнул. Но через секунду пригляделся, глаза сузились. — Ты… бухой?       Юнги выпрямился, поправил повязку на руке, нахмурился:       — Ты же не… чёрт, ты пил и ехал?       Чонгук не ответил. Он просто прошёл мимо них, прошагал к скамейке у стены и сел тяжело, будто каждый сустав трещал. Спина опёрлась о холодный металл, рука потянулась к голове.       — Гук, — Чимин подошёл ближе, голос стал мягче. — Ты с ума сошёл? Что с тобой?       — Сгорел, — прошептал Чонгук, — всё сгорело. Внутри. И не починить.       — Что случилось? — Юнги снял перчатки. — Только не молчи, не в этот раз.       Чонгук поднял на них глаза — красные, покрасневшие, усталые до состояния «ничего уже не важно».       — Я всё проебал. Её. Себя. Всё.       И будто весь вес мира рухнул ему на плечи. Чимин присел рядом на край скамейки, положив руки на колени, не отвлекаясь ни на что — ни на капающую с крыши воду, ни на масляное пятно на полу. Он просто ждал.       Юнги остался стоять, прислонившись к металлическому шкафу с инструментами, вытирая ладони тряпкой, которая давно должна была быть выброшена. Молчание давило, но никто не торопил.       Чонгук долго смотрел в одну точку, будто видел на бетонной стене не ржавчину и царапины, а всё то, что потерял. Когда заговорил, голос был хриплым, пересохшим — словно слова шли через стекло и ржавчину в груди.       — Сонбёль прислала Наён фотки. — начал он, резко, как будто выдернул гвоздь. — Со мной. В её постели.       Чимин напрягся. Юнги медленно выдохнул сквозь зубы, не поднимая глаз.       — И что? — спросил Юнги после паузы. — Они настоящие?       — Да. — Гук сглотнул. — Я… не помню. Вообще. Мы были в клубе, пили. Она подошла… я не помню даже, как это случилось. Последнее, что помню — как шёл в туалет. Потом — чёртова тьма. Очнулся — рядом она. Голая. Я. Тоже. Она говорит, что всё было. Она знает, что я люблю Наён. Знала, и всё равно… — он ударил кулаком по железной ножке скамьи — звонко, зло. — Она знала. Блядь, она знала.       Юнги подошёл ближе, сел на корточки, заглядывая в его глаза.       — Ты думаешь, она тебя подставила?       — Я уверен. — стиснул зубы Чонгук. — Не сразу, но теперь — да. Я был как овощ. Даже не дышал нормально. Это было не похмелье, это что-то другое. И фотки… она сделала их. А потом… отправила их Наён. И сообщение. Словами — «оставь его в покое. это мой мужчина и мой ребёнок».       Повисло молчание.       Тишина гудела в ребрах. Даже капли с крыши будто перестали падать.       —Ребёнок.? — осторожно спросил Чимин.       — Да, чёрт возьми… Она беременна. — он сжал голову в ладонях. — Но я не хочу быть с ней. Я не могу. Я люблю Наён. До боли. До тошноты. И именно поэтому, — он посмотрел на них, — она выгнала меня.       — Ты сказал ей всё?       — Сказал, как мог. Что не помню. Что не знал. Что люблю только её. А она… она смотрела на меня как на чужого. И знаешь, — голос сорвался, — она сказала: «Ты такой же, как и он.»       Эти слова будто выпили всё, что осталось.       Чимин молчал. Юнги встал, прошёлся по гаражу, будто не мог стоять на месте.       — И что теперь? — наконец спросил он. — Что будешь делать?       Чонгук встал тоже. Нет твёрдой опоры, но ноги сами выносят.       — Я не знаю.       Тишина ещё повисела, как пепел после пожара, но в ней уже не было удушья. Было… что-то другое. Что-то между уставшим дыханием и решимостью в углу глаза. Юнги вздохнул, выпрямился и, подойдя к Чонгуку, просто молча сжал его плечо. Сильно.       — Значит, слушай. — начал он, опуская руку. — Ты сейчас ни хрена не должен решать. Никаких решений на дне этой ямы. Сейчас есть только одна цель — заезд. Финал. Победа. А потом мы всё разрулим. Мы придумаем. Ты не один.       — Юнги прав, — вступил Чимин, вытирая ладонь о штаны, будто стряхивал всё напряжение. — Мы найдём выход. Всегда находим. Ты не представляешь, насколько ты нам дорог, балбес. Ты должен победить. Ради себя. Ради неё.       Чонгук смотрел на них и не верил, что вообще способен плакать без слёз. Сердце всё ещё било в грудь кулаками, но… чуть тише. Мир по-прежнему был в руинах, но в этих руинах стояли трое — и с ними не так страшно.       — Спасибо, — хрипло сказал он. — Правда. Я… не знаю, как быть. Но если есть шанс что-то вернуть — я за него уцеплюсь.       — Вот и правильно, — кивнул Юнги. — Так и надо. Значит, завтра — на трек. Гони на пределе. Выжми всё из этой чёртовой Ламбы. А мы… мы прикроем.       Чимин, усмехаясь, хлопнул его по спине:       — И если будет нужно — мы сами Сонбёль за яйца повесим. Фигурально. Хотя…       — Спасибо, — снова повторил Чонгук, но уже другим голосом. Чуть ровнее. Чуть живее.       — Только, брат, — Чимин вскинул палец, — не бухай сегодня. Завтра твоя жизнь может измениться снова. И, чёрт возьми, пусть это будет к лучшему.       Юнги кивнул, подошёл к стойке с инструментами, взял пульт и включил старый приёмник — из динамика сразу хрипло заиграла старая рок-баллада, слишком драматичная для ситуации, слишком точная для ночи.       И в этой тишине, где шумел только гараж, пахло бензином и металлом, а сердце всё ещё не знало, выживет ли оно — трое остались вместе.

***

      Аптека ещё пахла утренним холодом и химией. Воздух был слишком прозрачным, будто хотел проглотить звуки, и Наён шла по помещению, как по воде — медленно, осторожно, словно боялась споткнуться и провалиться в собственную пустоту. Форма сидела неуютно, волосы мешали, руки дрожали, хоть она и старалась делать вид, будто всё как всегда.       Но ничего уже не было как всегда.       Она не спала. Не ела. В груди — провал, как будто кусок души выдрали с корнем и оставили дырами, через которые сочится боль. Она пыталась отвлечься. Открывала кассу. Пересчитывала препараты. Вытирала стекло на витрине, хотя оно и так было идеально чистым. Но каждый раз взгляд невольно возвращался на телефон — и каждый раз сердце замирало от одного только экрана.       Никаких новых сообщений.       Никаких объяснений.       Никаких «прости».       Он исчез, как исчезает всё, что ложно.       Как сон, который утром не оставляет даже образов, только осадок и глухую тревогу.       Дверь распахнулась с лёгким звоном. И в этот звон ворвалась Соми — как солнечный луч в морозное стекло. Она была яркой, энергичной, с кофе в руках и с такой улыбкой, что от неё должно было становиться теплее, но Наён вздрогнула, словно её ударили светом по глазам.       — Ну здравствуй, красавица! — Соми чуть не расплескала кофе, кидаясь к прилавку. — Угадай, кого сегодня пригласили на финал? Ну угадай!       Наён не ответила. Слишком резко отвела глаза. Слишком медленно вытерла ладонью слёзы, которые, предательски не спросившись, снова пошли дорожками по щекам.       — Эй… — голос Соми упал на полтона. — Наён? Что с тобой?       Та вжалась в себя, как будто всё это время держалась только за стенку и сейчас пальцы разжались. Руки тряслись, подбородок дрожал. Она не могла говорить — не могла подобрать слова, чтобы это прозвучало не так больно, не так жестоко, как было на самом деле.       — Он… он мне изменил, Соми.       Голос сломался. Как тонкое стекло.       Соми замерла. Моргнула, как будто не сразу поняла.       — Кто?..       — Чонгук.       — Ч-что?..       — Та девушка с заезда, кажется Сонбёль. Она прислала фото. С ним. В кровати. — Наён почти шептала. — И написала, что он не может её забыть. Что она… что она беременна от него.       Молчание повисло глухо, будто вся аптека выдохнула вместе с ними. Соми буквально застыла на месте. Словно по щелчку из энергичной, болтливой девчонки превратилась в железный столб. Сердце её сжалось — не только от гнева, но и от ужаса: она ведь видела, как он смотрел на Наён. Видела их любовь. Видела, как та наконец расцвела — и теперь всё это рухнуло, как карточный домик под дуновением циничной реальности.       — Ты… ты уверена?..       — Фото не врут. — Наён вытерла щеки, но слёзы текли снова. — А он… он пришёл. Говорил, что не помнит. Что не знает, как это произошло.       — И что ты ему сказала?       — Что не верю. Что мы закончили.       И тут же, сказав это снова, она разрыдалась сильнее. Потому что признаваться в этом было как раздирать собственную грудь на живую. Соми подошла, обогнула стойку, села рядом и обняла подругу, сжав её в объятиях, как будто только объятьями можно было спасти, удержать, приклеить обратно разбитые части.       — Я с тобой, слышишь? — тихо сказала она, гладя Наён по волосам. — Я рядом. Я не знаю, что случилось, я не знаю, как он мог так поступить, но ты не одна.       Наён прильнула к ней щекой, как к спасению.       — Не плачь, Наён, — голос Соми звучал мягко, но уверенно, словно у сестры, у которой на всё есть план. — Давай я принесу тебе салфетки, а потом мы выпьем кофе, хорошо?       Наён кивнула, чуть заметно, с такой слабой улыбкой, будто пыталась удержать кусочки себя от полного распада.       — Вот, другое дело. Я быстро. — Соми сжала её руку, тепло и крепко, а затем скрылась за дверью служебной комнаты — переодеться, принести салфетки и по возможности отвлечь подругу хотя бы чашкой кофе и глупой болтовнёй.       Но как только за ней захлопнулась дверь, в зале прозвучал знакомый, сухой треск дверного колокольчика. Наён, автоматически вытерев щёки рукавом, подняла глаза — и всё внутри застыло. Перед ней стоял человек, которого она, казалось, вычеркнула из жизни окончательно. Хисон. Исхудавший, с тенью усталости под глазами и видом того, кто приходит без приглашения — и всё равно надеется, что его впустят.       Он слабо улыбнулся.       — Привет, Наён… Как ты? — произнёс он голосом, в котором поддельная мягкость резала слух, как стекло по коже.       — Нормально, — холодно. Ровно. По-аптечному. — Зачем ты здесь?       — Да просто… узнать, как ты. Поболтать. Давно не виделись.       — Всё хорошо. Уходи.       — Ну зачем так. Я же просто… — он усмехнулся, словно специально: — …хотел поговорить. Вижу, каждый день у твоего дома теперь стоит красная малышка. У тебя с тем гонщиком всё серьёзно?       Наён напряглась, стиснув челюсть. Но прежде чем она успела что-то сказать, дверь аптеки снова издала звонкий щелчок, и в помещение вошёл он. Чонгук. Он как будто почувствовал — не в сердце, а на уровне боли — что здесь происходит что-то, чего нельзя было допустить.       Они встретились глаза в глаза. И в них — буря. Бешенство. Разочарование. Усталость.       — Какого чёрта ты тут забыл? — глухо рыкнул Чонгук, делая шаг к Хисону.       — О, вот и он. Прям как по расписанию, — усмехнулся Хисон, бросая взгляд через плечо на Наён. — Ты будто знал что я здесь. Скучал?       Чонгук едва сдержался, чтобы не врезать. Челюсть свело, пальцы сжались в кулак, словно мышцы сами решали — ударить или нет.       — Я тебя убью, — прошипел он, подходя ближе. — Убирайся отсюда. Сейчас же.       — Эй, не кипятись. Я просто пришёл в аптеку, дружок. Лекарства купить. Не волнуйся, к твоей девочке не приставал. Пока.       — Я тебя сейчас по стенке размажу, мразь.       Чонгук рванул вперёд, но…       — Проваливайте! Оба! — голос Наён пронзил воздух, как крик птицы в капкане. — Уходите. Сейчас же. Я не хочу вас здесь видеть!       Слёзы снова блестели в её глазах, и никто из них — ни Хисон, ни Чонгук — не посмел ослушаться. На крик из подсобки, запнувшись об полку, вылетела Соми — в халате, с салфетками в одной руке и растерянностью на лице.       — Что за цирк…? — но она быстро сориентировалась. — Так, мужчины, в аптеке лекарства покупают. А если не покупают — дверь вон там.       Она выскочила из-за стойки, встав между ними, словно живая преграда, и стала мягко, но твёрдо подталкивать обоих к выходу.       — Ну-ка, шевелим ногами, красавцы. Топаем. Дальше разборки устраивайте на улице. Или в спортзале. Не здесь.       — Соми, подожди, я должен поговорить с Наён. Только минуту, пожалуйста, — Чонгук шагнул к ней, голос сорвался.       — Поздно, дружок, — холодно ответила Соми, закрывая плечом Наён. — Минуты закончились, когда ты заснул не в той постели.       Хисон фыркнул.       Чонгук выдохнул сквозь сжатые зубы, но послушно отступил.       Наён отвернулась, не в силах смотреть.       И в следующее мгновение звякнула дверь.       Один ушёл.       Потом второй.       Словно волна отступила, оставив после себя только солёные разводы на сердце. Аптека снова утонула в тишине, нарушаемой только лёгким жужжанием холодильника с медикаментами да звоном фарфоровой кружки, которую Соми поставила перед ней. Наён смотрела в кофе, будто хотела найти в тёмной пенке хоть какой-то знак — объяснение, причину, оправдание. Но там была лишь чёрная пустота. Горькая, как и всё утро.       Она думала, что хуже уже не будет. После фото, после его глаз, после чужой кожи в его постели — думала, всё. Дно. Ниже не упадешь. Но судьба с ухмылкой продолжала кидать сверху ведро за ведром.       Хисон.       Снова явился, как дурной сон, как шрам, который вроде бы затянулся, а потом внезапно начинает кровоточить. Как будто весь хаос с Чонгуком — этого было мало. Как будто ей нужно было напоминание: «Смотри, Наён, ты вечно выбираешь не тех».       В груди всё клокотало. Не злость, не обида даже — усталость. Тяжёлая, вязкая, как сироп в пустом стакане. От мужчин. От слов. От надежд. От своей наивности. Почему всё всегда так? — спрашивала она себя. — Почему каждый, кто прикасается к моей жизни, делает это с ядом на губах?       Она слабо улыбнулась — Соми как раз поставила перед ней салфетки, коснулась плеча.       — Спасибо… — прошептала Наён, и только она сама знала, что это «спасибо» не за кофе и не за салфетки. А за то, что Соми есть, рядом, молча, твёрдо, не предаёт.       Она вытерла лицо, но не могла стереть с него ни утро, ни память, ни себя — ту глупую, влюблённую девочку, которая так быстро впустила Чонгука в сердце. Теперь оно стояло нараспашку, продуваемое ветром и болью, без защиты.       Это утро и без того было плохим, — подумала Наён. — Но теперь оно просто сломано.