часть 24. Не с тем

***

      Соми размыкает глаза медленно, с каким-то внутренним протестом, словно тело ещё не готово просыпаться, а сознание всё ещё пытается уцепиться за остатки сна. Первое, что она ощущает — это холод. Он не резкий, не пронизывающий, но ощутимый, тянущийся по телу тонкой змейкой, вызывая мурашки вдоль позвоночника. Рука, выбившаяся из-под одеяла, кажется ледяной. Она дёргает ею, как чужой, и медленно поднимается, облокачиваясь на спинку кровати.       Головокружение накрывает, но не сильно. Оно не мешает. Оно, скорее, уместно — как логическое продолжение вечера, который крутится в голове урывками: шум, гонка, Чонгук, его взгляд перед стартом, неон ночного Сеула, бар, музыка, Чимин — его смех, его руки, его губы, чуть солоноватые от текилы и сигарет…       Дальше — туман.       Щелчок двери. Она замирает. Оборачивается. Из душевой выходит он. Чимин. Волосы растрёпаны, капли воды медленно сползают по ключицам, по груди, по татуировкам, будто подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Большая, резкая надпись под сердцем — та, которую нельзя не заметить. Полотенце держится на его бёдрах, как по воле чуда. Слишком низко. Слишком небрежно. Он смотрит на неё мимолётно, будто просто отмечает: она проснулась.       — Доброе утро, — говорит легко, почти с насмешкой.       Соми не сразу отвечает. Воздух будто повис между ними. Она чувствует, как напряглось всё внутри.       — Мы… переспали?       Он усмехается, открывая шкаф и вытаскивая оттуда другое полотенце, меньше. Протирает им волосы, не оборачиваясь сразу.       — А ты что, забыла? — тянет он, и в голосе — тот самый оттенок, который пугает и притягивает. — Ты была такая громкая…       Она резко сбрасывает с себя одеяло, поднимается с кровати, и только теперь замечает: она в одежде. Целая, застёгнутая, без малейших следов раздевания. Но уже не остановиться. Возмущение пересиливает.       — Ты… ты затащил меня к себе домой?! Мы почти не знакомы, Чимин!       Он подходит ближе, медленно, спокойно, как будто вообще не воспринимает её вспышку всерьёз. Она пятится, пока не упирается в стену. Плитка холодная через тонкую футболку. Он встаёт слишком близко. Запах геля для душа — свежий, острый — бьёт в нос. Она дышит глубже. Запоминает.       — Думаешь, я настолько мерзавец, чтобы привезти тебя домой без сознания и… трахнуть? — он наклоняется ближе, и голос его становится чуть глухим. — Какой кошмар, Соми.       Она не знает, что ответить. Он говорит это почти с обидой, но не отворачивается, не отступает. Только улыбается. Чуть. И на глазах у неё что-то дрогнуло.       — Тогда почему я у тебя в квартире? Я правда не помню… — её голос срывается.       — Мне так грустно, что ты забыла мои поцелуи, — шепчет он. — Могу напомнить.       Он приближается. Слишком мягко. Не агрессивно — взвешенно, точно знает, что делает. Сначала — к её шее. Легко касается губами кожи, тёплой, пахнущей цветами и чужим одеялом.       — Я целовал здесь, — прошептал он, обводя губами линию шеи.       — И здесь, — касается щёки, чуть влажными губами.       — И вот здесь… — едва задевает уголок рта, и всё внутри у неё, кажется, перестаёт работать.       Она не двигается. Не дышит. И всё же — вспоминает. Поцелуи. Стены клуба. Его руки. Как он держал за талию, не давая отойти. Как смеялась, сбиваясь на дыхание. Как прижалась к нему, как будто искала место, где будет спокойно. Как они ворвались в его квартиру не отрываясь друг от друга.       Он снова касается её губ, уже настойчивее, плотнее. Сначала дразняще. Потом — глубже, с чуть хриплым звуком в груди, с жадностью, будто действительно пытается вернуть ей воспоминания.       — А потом… — выдыхает он прямо в рот, — потом ты уснула.       Она открывает глаза.       И он смотрит в них прямо.       Без шутки. Без намёков.       — Вот и всё, Соми. Только поцелуи. Остальное — ты проспала.       И он отходит на шаг. Она остаётся стоять, прислонившись к стене, с горящими щеками, учащённым дыханием и разорванным ритмом внутри. Соми не знает — злиться ей или… разочаровываться, что это действительно всё.       На секунду после его слов повисает тишина, будто воздух в комнате тоже не знал, как на это реагировать. Соми продолжает стоять у стены, всё ещё чувствуя на коже остаточное тепло его поцелуев. Щёки горят. Не столько от смущения, сколько от того, что всё оказалось… тоньше. Проще. И в то же время — сложнее.       Чимин отходит, легко, как будто ничего не было. Но глаза его всё ещё выдают замешательство. Он отводит взгляд, чешет затылок, чуть смущённо улыбается.       — Я, эм… — начинает, будто сбился с текста, которого не существует. — Я сделаю завтрак.       Он разворачивается, не дожидаясь ответа, и выходит из комнаты, оставляя после себя лёгкий запах душа и странное ощущение, что реальность тоньше, чем казалось. Соми остаётся ещё на минуту, затем тяжело выдыхает и медленно идёт за ним, на ходу приглаживая волосы и поправляя футболку, в которой спала. На кухне светло. Из окна видно, как Сеул просыпается медленно, вяло, будто и сам ещё не отошёл от ночной гонки. Чимин возится у плиты, что-то жарит, что-то перекладывает, ставит на стол две чашки кофе — всё это с привычной лёгкостью, как будто он делает это каждый день, хотя, вероятно, нет. Соми садится, глядит в окно, потом переводит взгляд на него.       — Странно, — говорит она тихо.       — Что? — он спрашивает, не оборачиваясь.       — Что утро такое… нормальное. После такого вечера. После того, что случилось с Чонгуком.       Он ставит перед ней тарелку с омлетом и сам садится напротив, тяжело вздыхая, словно этот разговор был ожидаем, но не желателен.       — Знаешь, — говорит он, крутя в пальцах кружку, — я не буду сейчас его трогать. Не полезу, пока сам не вернётся. У него внутри, наверное, сейчас такой ад, что любое вмешательство его просто сожжёт.       Соми кивает. Она ест медленно, не отрывая взгляда от стола.       — Я видела его. Видела его лицо, когда он сказал, что потерял её. А потом ещё и гонка. — Она делает паузу. — В глазах была не злость. Была пустота. Как будто он больше ничего не хочет.       Чимин молчит, чуть щурится, словно вспоминая что-то из вчерашнего, из-за кулис той драки.       — Он совершил ошибку, связываясь с Сонбёль когда-то, — говорит он наконец. — Но кто из нас не ошибался, а потом злился на весь мир?       Соми приподнимает голову.       — Я, наверное, попробую поговорить с Наён. Не сразу. Но… когда будет момент. Она тоже сломана, но сдержанна. Слишком сдержана, чтобы это было «всё равно».       — Только не дави, — мягко говорит Чимин. — Там всё на лезвии. А мы даже не знаем, что было перед заездом. До всей этой херни. Он хотел извинится, рассказывал об этом. Может, то, что там у них случилось, не наше дело.       Она отставляет тарелку, сцепляет пальцы.       — Я просто не могу видеть, как один разрушен, а вторая молчит. И все молчат. И никто не знает, что делать. Это… как в дешёвой драме.       — Не спеши. — Чимин смотрит ей в глаза. — Иногда вмешаться — значит сделать хуже. Мы должны быть рядом. Но не между.       Соми кивает. Молча. Они едят дальше. Медленно. Без шума, без смеха, без флирта.       Молчание между ними тянется, но уже не тяготит. Наоборот — даёт передышку, чтобы воздух в груди успокоился. Чимин снова потягивает кофе, облокотившись на стол, и смотрит на Соми. Она ковыряет вилкой остатки омлета, не поднимая глаз, будто специально оттягивает момент, когда придётся снова быть честной. Он наклоняется вперёд, локтями на стол, подбородок чуть поднят — и говорит с той лёгкой улыбкой, которая может быть как игрой, так и началом чего-то более серьёзного.       — А что теперь с нами?       Соми замирает. Вилка зависает на полпути. Она медленно поднимает глаза. В них — лёгкое удивление и та самая тень осторожного интереса, которую сложно спрятать.       — А «мы» — это кто?       Чимин усмехается, прищурившись:       — Ну, есть ты. Есть я. Есть наши поцелуи весь вечер. Есть кровать, на которой ты не разделась. Думаю, у нас уже есть задел на «мы».       Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, как будто закрываясь — но улыбка выдает: ей интересно.       — А ты, значит, сразу в стратегическое наступление? По числу проснувшихся в твоей футболке определяешь степень близости?       — Не-а. Обычно они не просыпаются. Уходят до рассвета.       — А я, значит, особенная?       — Очень. — Он делает глоток кофе, не сводя с неё взгляда. — Ты храпела.       Соми давится смешком:       — Я не храплю.       — Ага. Это ты сейчас так думаешь.       — И всё же… — она наклоняется ближе, почти касаясь пальцем его кружки, — ты уверен, что хочешь узнать, что с нами? А если я скажу, что люблю драмы, манипуляции и один раз укусила бывшего за плечо из-за лайка на чужом фото?       Он хмыкает, наклоняясь ближе, головой почти к её уху:       — Тогда я, возможно, влюбляюсь прямо сейчас.       Она отстраняется, смеётся, но чуть-чуть краснеет, совсем не так, как на гонке или в клубе. Здесь — другое.       — Ты очень несерьёзный, Пак Чимин.       Он сразу перестаёт улыбаться. Не грустит. Просто — смотрит. Серьёзно.       — Ты же сама ещё не знаешь, что тебе нужно. А я — умею ждать. Пока ты решаешь, я буду рядом. Но флиртовать не перестану.       — Значит, ты хочешь играть?       — Нет, — он приподнимает бровь. — Игры — это когда делают вид. А я сейчас абсолютно честен: мне чертовски интересно, куда всё это может зайти.       Соми улыбается. Наклоняется ближе. Чуть касается его плеча пальцем, скользит по коже выше рукава. Легко, мимолётно.       — Значит, играешь, но с открытыми картами?       — Или открытым сердцем, — шепчет он, и она тихо смеётся, откидываясь назад.       — Посмотрим, Чимин. Может, ты и правда серьёзный. А может — просто красиво улыбаешься. Но пока что я остаюсь на своей половине кухни.       Он встаёт, проходит мимо, склоняется к ней:       — А я — на своей. Но мне удобно тянуться.       И уходит в сторону раковины, оставляя её с горячими щеками, глупой улыбкой и мыслями, которые, как и обещал, он всё-таки разбудил.

***

      Аптека почти пуста. За окном моросит, и это тот типичный дождь, который не заставит промокнуть насквозь, но портит настроение: залипает на ресницах, въедается в волосы, оставляет на коже серую, липкую прохладу. Внутри пахнет эвкалиптом и антисептиком, на полке играет что-то старое, с хрипами.       Наён сидит за кассой, упёршись локтем в стол и перебирая накладные, едва различая строчки — всё сливается. За последние сутки она едва ли спала больше трёх часов. В голове всё ещё шумит от недосказанного: разговор с Чонгуком, молчание после, взгляд через плечо, которого она не выдержала.       Звонок над входом звякает. Она поднимает глаза и машинально улыбается. Вошёл мужчина — высокий, молодой, тёплый взгляд, легкая небритость, мокрые светлые волосы, запах дождя тянется за ним следом. Он кивает и подходит к стойке.       — Добрый вечер. Не подскажете что-то от бессонницы? Только не с тяжёлым эффектом. Мне — чтобы уснуть, а не отрубиться.       Наён кивает, встаёт.       — Конечно. Вам подойдёт мягкий растительный вариант, либо мелатонин. Есть ещё комбинированные с магнием. — Она берёт упаковку с полки. — Вот, хороший, не вызывает привыкания.       — Отлично, — говорит он, смотрит, как она протягивает коробку. — А вы, кажется, разбираетесь. Вас даже слушать приятно. Спокойный голос.       Она слегка улыбается, не глядя в глаза.       — Спасибо. Просто много смен. Автоматизм.       — Ну, такой «автоматизм» я бы слушал вечно, — продолжает он с мягкой полуулыбкой, ни на миллиметр не переходя границу фамильярности. — Вы давно работаете?       — Три года с небольшим. Здесь — чуть больше полугода. Стараюсь не выпадать из ритма.       Он смотрит на неё чуть внимательнее.       — Простите, если лезу не туда… но у вас лицо такое уставшее. Такое, будто вы держитесь из последних сил.       Наён немного теряется, и впервые за вечер не знает, что ответить. Потом тихо говорит:       — Сегодня просто… не самый лёгкий день. Бывает.       Он кивает. Смотрит чуть серьёзнее.       — Я вас понял. Иногда в такие дни важно просто, чтобы кто-то сказал: «Всё наладится». Так вот — всё наладится. Даже если вы не чувствуете это сейчас.       Наён моргает. Неожиданная теплота от фразы — как глоток горячей воды. Звучит… человечно?       — Спасибо.       — Меня зовут Хёнсук, — говорит он и вытягивает руку поверх стойки.       Она медлит долю секунды, потом протягивает свою.       — Наён.       — Красивое имя. — Его ладонь тёплая, сухая. Крепкое рукопожатие. — Если когда-нибудь захотите просто… попить кофе, а не считать рецепты — я бы с радостью составил компанию.       — Буду иметь в виду, — сказала она спокойно. — Но только если не будете злоупотреблять мелатонином.       — Только под честное слово фармацевта.       Он берёт свой пакет, кивает — и уходит. Звонок над дверью звякает, как в первый раз. А Наён остаётся стоять за стойкой с лёгкой, почти невидимой улыбкой.       Кофе.       Смогла бы она отвлечься и позволить себе выпить кофе с другим мужчиной?       Кофе не с ним…       Наён умывалась в ванной, холодная вода текла по запястьям, возвращая в тело приятную бодрость. Она была в его рубашке — длинной, чуть мятой, с запахом, от которого щемило в груди. Пар от душа ещё не успел рассеяться, воздух был влажным, зеркала запотевшими. Дверь приоткрылась. Без стука. Легко, как будто он всегда имел на это право. Она обернулась, увидела в проёме Чонгука — с растрёпанными волосами, в домашних шортах и с тем самым выражением, которое предвещало ничего спокойного.       — Ты чего? — спросила она, но не успела договорить.       Он подошёл, не сказав ни слова, просто взял её за талию, притянул ближе и поцеловал. Сначала — медленно, дразняще, скользя губами по её щеке, потом — настойчивее, глубже, с выдохом, в котором был весь этот утренний голод. Она откинулась назад, опершись о раковину, но он не дал ей отстраниться.       Обеими руками поднял её — легко, будто она ничего не весила, — и усадил на стиральную машину. Его пальцы уже ползли под рубашку, медленно, будто специально, будто считывал с её кожи каждую реакцию.       — Я с ума схожу, Наён.       Когда он добрался до груди, сжал чуть сильнее, она выдохнула, прикусив губу. Его рот не отрывался от её шеи, от ключиц, он целовал её с тем рвущим терпением, которое не знает, когда остановиться. Рубашка уже наполовину сползла с плеча, её ноги обвились вокруг его бёдер.       Его пальцы скользнули ниже, зацепив край её трусиков, и она вздрогнула, когда он провёл подушечкой большого пальца по самой чувствительной точке. Лёгкое, едва заметное движение — и её тело ответило мгновенной дрожью.       — Снова… — он прервался, целуя её снова, — такая мокрая для меня.       Она не успела ответить — его рот накрыл её, а пальцы вошли глубже, плавно, но уверенно. Она вскрикнула в поцелуй, её ногти впились в его плечи, бедра сами собой двигались навстречу каждому касанию.       — Я не могу больше ждать, — прошептал он, срывая с неё последние преграды.       Пластик стиральной машины холодно прижался к её голой коже, но это длилось лишь мгновение — он подхватил её под бедра, прижал к себе, и тогда она почувствовала его — твёрдый, горячий, упирающийся в самое нужное место.       — Да, — выдохнула она, обвивая его ногами ещё крепче, — да, пожалуйста…       Он вошёл медленно, с наслаждением растягивая этот миг, пока она не застонала, не начала двигаться сама, требуя больше. Тогда он схватил её за бедра и вогнал член полностью — резко, глубоко, заставив её вскрикнуть.       — Вот так… — его голос был хриплым, прерывистым, — вот так, Наён…       Она уже не могла думать — только чувствовать: каждый толчок, каждый момент, когда он заполнял её до предела, каждый раз, когда его тело прижималось к ней, горячее и влажное. Его пальцы впились в её бёдра, ритм становился жадным, неровным, и она знала — он тоже на грани.       — Я… — она задыхалась, её тело сжималось вокруг него, — я сейчас…       — Да, — он прижал лоб к её плечу, голос сорвался, — да, милая, давай…       И тогда всё разом рухнуло — волной, огнём, белым светом за веками. Она крикнула, он глухо застонал, в последний раз толкнувшись в неё, и они замерли, дрожа, слившись в одном порыве.       Именно в этот момент они оба почувствовали. Горечь. Запах гари. Плотный, химический. Что-то определённо горело.       — Блядь, — выдохнул он, резко отстраняясь, — я же поставил хлеб!       Она соскочила со стиралки, прикрывая грудь полуоткрытой рубашкой, и бросилась за ним. На кухне уже тянуло дымом, сковорода шипела. Он в два прыжка оказался у плиты, скинул обуглившийся тост в раковину, включил холодную воду, а она уже распахивала окна, впуская утренний воздух. Они стояли посреди кухни, полуголые, в дыму, с красными лицами. Она закашлялась. Он зажался от смеха, обнял её сзади и уткнулся носом в её волосы.       — Если мы так будем начинать каждое утро, мне придётся купить тостер с таймером и огнетушитель, — прошептал он.       Наён хохотнула, прижав ладонь к его руке на своей талии.       — А я думала, ты просто научишься ставить будильник на сковородку.       И в этой дымной кухне, среди гари и хаоса, ей казалось, что такое утро — самое живое из всех, что у неё были.       Звонок над входной дверью пробудил Наён из воспоминаний, будто кто-то резко выдёрнул вилку из стены, прервав ток. Картина утра с Чонгуком — тепло его губ, звон разбитого смеха, запах горелого — всё исчезло в одно мгновение. В аптеку вбежала Соми, торопливо, как ветер, подгоняемый собственным чувством вины. Волосы растрёпаны, дыхание сбито, взгляд — как у ребёнка, который знает, что сделал что-то не то, но надеется на снисхождение.       — Привет, моя любимая, неповторимая, терпеливая и самая лучшая подруга на свете, — тараторила она, обводя стойку, будто избегая взгляда Наён. — Извини, что опоздала. Такое… случилось. Всё как-то одновременно.       Наён не двинулась с места. Стояла за прилавком, сложив руки на животе, будто сдерживала что-то внутри — гнев? разочарование? Или просто правду, которую не хотела произносить.       — Как финал?       Голос её был тихим. Хрипловатым. Словно проглотила горсть стекла и теперь пыталась выплюнуть осколки. Соми замерла. Зубы прикусили нижнюю губу, пальцы сжались на ремешке сумки.       — Он проиграл.       У Наён чуть дрогнуло лицо. Не моргнула. Не ахнула. Только едва заметно вздохнула — как будто сердце сбилось с ритма, и теперь ей приходилось заново его заводить.       — Чонгук? Проиграл? — её голос стал чуть глуше. — Не может быть.       Соми подошла ближе. Не улыбалась. Не увиливала.       — Наён… он приехал туда не чтобы выиграть. Он был… убит. В глазах ничего. Только ты. Он говорил о тебе, и… это было страшно. Я чуть не заплакала. Я видела — он будто смысл жизни потерял.       — Не хочу ничего слышать, — Наён качнула головой, но без силы. Не как протест — как защитный рефлекс.       — Просто… подумай. Он же—       — Соми! — голос Наён сорвался. — Он привёз меня к себе. Якобы — объясниться. Извиниться. Я шла туда, веря, что он… что это искренне. А потом — из его комнаты вышла она. В его футболке. В той, в которой я однажды просыпалась. Она смотрела на меня так, как будто это её дом. Её мужчина.       Соми замерла. Впервые — по-настоящему растерялась.       — Что?.. Сонбёль? У него дома?       — Да. — Голос Наён был тихий, почти пустой. — А он… он стоял там и говорил, что не знает, как она там оказалась. Что он не звал её. Что всё случайность. Ты представляешь? Просто стоишь, и тебе говорят: «Это не то, что ты подумала». Классика. Сцена из дешёвого сериала.       Соми выдохнула. Медленно опустилась на стул у кассы.       — Боже. Я… я не знала.       — Достаточно. — Наён посмотрела на неё, не злым, но уставшим взглядом. — Мне хватит обманов. Хватит ситуаций, где я делаю шаг — а земля под ногами исчезает. Если бы он хотел сказать правду, он бы сказал. Сразу.       — Извини. Не будем трогать эту тему.       — Да. — Наён выдохнула. — Забыли.

***

      Прошло три недели. Длинные. Тяжёлые. Без финиша. Чонгук вылез из своей ламбы не спеша, как будто сам не верил, что наконец-то выбрался из своей добровольной темницы. За это время он ни разу не ответил на звонок, не посмотрел в зеркало без раздражения, не поднял глаза к небу. Он спал — много, жадно. Он ел — будто заполнял пустоту. Телефон он выключил в первую ночь и больше не трогал.       Перед ним — гараж. Привычный, родной, но всё же другой. Он открыл тяжёлую дверь, вдохнул запах краски и металла — и замер. Стены теперь были светлее, покрашены свежо, ярко, как будто кто-то хотел стереть весь тот чёрный нагар, оставшийся после пожара. Потолок укрепили новыми балками, подвесили светильники ровно, без дрожащего света. Под ногами — новый бетон, гладкий, будто глянцевый. Даже полки с инструментами были переставлены — всё казалось… переродившимся.       — Посмотрите, кто явился. Сам, мать его, Чон Чонгук! — раздался знакомый голос Юнги, с издевкой, в которой пряталась радость.       Чонгук поднял взгляд. У машины возились двое: Намджун вылез из-под днища, отряхивая руки, а Чимин поднялся с дивана и обернулся, как будто ждал именно этого момента.       — Почтил хёнов своим присутствием, засранец. Трубки, значит, брать не учили? — буркнул Чимин, но в голосе не было злости.       — Прости, Чимин-хён… Простите, ребята, — сказал Чонгук тихо и, склонив голову, чуть наклонился, почти поклонившись. Руки — по швам. — Мне нужно было время.       Он не смотрел прямо, не смеялся. Вина в нём сидела глубоко, как ржавчина, как пепел, который не смывается даже душем. Но было видно: он пришёл, потому что готов. Чимин медленно подошёл и, с полупритворной строгостью, хлопнул его по плечу. Улыбка всё же прорвалась сквозь маску.       — Это был ужасный поступок. Но… если закажешь курочки и чего-нибудь холодного выпить — мы подумаем, не послать ли тебя к чёрту.       Чонгук поднял глаза. На секунду — встретился взглядом с каждым. И улыбнулся. Неровно. С благодарностью.       — Хорошо. Я согласен. Всё, что скажете.       Юнги не удержался:       — А ты стал ещё больше, а? Что ты делал, жрал и качался?       — Заедал стресс, — фыркнул Чонгук.       — Бедняга. Хорошо хоть не запивал. А то ты был бы не Чонгук, а свалка.       Он пошёл к дивану и плюхнулся рядом с Юнги, как будто сразу вспоминая, где его место. С размаху, по-хозяйски. Протянул руки к Юнги с театральной жалобой:       — Я так скучал по тебе, хён. Давай обнимемся, давай, не вредничай.       — Йа, отстань, — Юнги скорчил недовольную рожу, но не особо сопротивлялся, когда Чонгук его схватил и сжал в медвежьих объятиях.       — Ну правда. Без тебя ни шутки нормальной, ни сигареты вонючей.       — Отвали, огромный ты слон, — пробурчал Юнги, но уже усмехался. — Как ребёнок.       — Ты такой вредный, — ответил Чонгук, взъерошив волосы старшего, прежде чем отпустить. Намджун подошёл, вытерев ладони полотенцем.       — Ну раз ты снова с нами… На днях собираемся на мини-заезд. Ничего большого. Просто трасса, просто машины. Просто, чтобы почувствовать, что живы.       Чимин добавил:       — Подышать и прокатиться.       Чонгук смотрел на них. Несколько секунд. Медленно кивнул.       — Я в деле.       Когда курочка наконец оказалась на столе, а вместе с ней — аппетитный пар, острый запах маринада и хрустящие коробки, из подсобки Юнги вытащил бутылку янтарного виски, заботливо спрятанную на «особый случай».       — Ну, если это не вкусно — тогда я зря вообще живу, — пробурчал он, смахивая пыль с этикетки.       Через пару минут все уже расселись на старом, поскрипывающем диване и выцветших креслах, как всегда — у кого что: у кого старая кружка с отколотой ручкой, у кого бумажный стакан из-под кофе с надписью «Доброе утро!».       Чонгук разлил напиток, будто это не виски, а нечто большее — примирение, прощение, пауза после боли. Каждый получил свою долю — криво, на глаз, но в точности так, как нужно.       — А вот это я называю правильной терапией, — проворчал Юнги, отрывая крышку с коробки, из которой тут же ударил аромат чеснока, перца и поджаренной кожи.       — Виски и курица — как боль и антидот, — сказал Намджун, поднимая бумажный стакан.— Только наоборот: сначала радуешься, потом жжёт.       — А я думал, жжёт из-за тебя, — фыркнул Чимин. — Ты вечно заказываешь «не острое», а потом сидишь, слёзы вытираешь.       — Это потому что вы соусы подменяете, — буркнул тот. — Один раз я чуть не умер, когда вы добавили мне что-то «весёленькое».       — То был соус «убийца», — с гордостью вставил Юнги. — До сих пор помню, как ты молчал минут десять. Историческое событие.       Чонгук рассмеялся, подбирая крыло пальцами.       — Я, кстати, не ел ничего жареного три недели. Только рис, куриная грудка и злость.       — Так и накачался, — подколол Чимин. — Кто ж знал, что тебе достаточно просто обидеть, чтобы стать шире.       — Это не обида, это эволюция, — отозвался Чонгук, делая глоток виски. — Или попытка не потерять самого себя.       Юнги кивнул одобрительно, поднимая кружку.       — За эволюцию. Особенно ту, которая происходит под вискарь.       — Кстати, — начал Намджун, — эта бутылка виски старше, чем Чонгук.       — Неудивительно, у Юнги вечно валяется что-то древнее в запасах, — Чимин поморщился, но сделал глоток. — Но под курочку заходит.       — Всё под курочку заходит, — философски протянул Юнги. — Даже жизнь.       Тишина снова повисла уютно. Никто не спешил говорить. Они просто сидели, пережёвывали, пили, смотрели в полутемноту гаража, в которой пряталось чувство дома. И вдруг…       — Эм… извините…       Голос, тонкий, женский, немного неуверенный, врезался в атмосферу, как будто кто-то забыл выключить сигнализацию.       — Простите. Юнги здесь?       Они обернулись одновременно, как по команде. На пороге стояла девушка. Светлая куртка, чёрные джинсы, волосы в небрежном хвосте, лицо слегка смущённое. В руках — пакет с логотипом автосалона. Она явно не планировала становиться центром внимания, но выглядела… приятно: не нарочито красивая, но с таким лицом, что в толпе не забудешь. Юнги подпрыгнул, будто его кто-то пнул под рёбра.       — Я! Я здесь! Эм… Привет, — он шагнул ближе, потирая затылок.       — Привет, — она улыбнулась, вежливо, но с искрой. — Прости, что без предупреждения. Я просто была рядом и вспомнила, что задержала твой заказ. Вот. Свечи, гайки, что-то по мелочи, но всё, что просил, вроде бы внутри.       — Спасибо, — он взял пакет, аккуратно, будто боялся уронить. — Всё окей. Вообще не проблема. Правда. Ты молодец, что заехала.       — Я постаралась, — коротко кивнула она. — Ладно… не буду мешать вам. Хорошего вечера.       — Спасибо… тебе тоже. — Юнги держал дверь открытой, пока она не скрылась за углом.       И вот… он поворачивается обратно.       И натыкается на три пары глаз, смотрящих с таким выражением, что можно было услышать, как внутри каждого просто визжит «ну давай, рассказывай!»       — Что? — буркнул Юнги, поднимая брови. — Она просто привезла детали.       — Ага, — потянул Чимин. — Личный доставщик. Вот только, кажется, в их салоне только самовызов есть.       — Очень трогательно, — добавил Намджун. — Даже «гайки» прозвучали романтично.       — Да отстаньте вы, — проворчал Юнги, опускаясь обратно на диван. — Всё не так. Мы просто пару раз поболтали. Она разбирается в машинах. Не орёт, не тупит.       — В твоём мире это уже почти заявление в ЗАГС, — фыркнул Чонгук.       — Знаете, что мне сказал Шиничи на прошлой неделе? — подцепил Чимин, разглядывая Юнги с видом опытного доносчика. — Что ты к ней в салон через день заезжаешь, якобы за «запчастями по мелочи».       — Пиздит, — отрезал Юнги.       — Не отрицай. Он же владелец и видит тебя, друг.       — Слышь, ты сам за этой своей Соми носишься, как первоклашка, у которого в штанах впервые зашевелилось.       — О, пошло-поехало, — пробормотал Чимин, не поднимая глаз. — Началось «поучение от старого мизантропа».       — Я просто наблюдаю, — пожал плечами Юнги. — Ты смотришь на неё так, будто она воздух, а дышать ты не умеешь.       — Ну и что? Лучше смотреть, чем бегать от любой юбки, которая улыбается в твою сторону.       — Помнится ты однажды чуть не упал от страха, когда та официантка тебя за задницу схватила.       — Я был молод, — Чимин поставил кружку, — и в отличие от тебя, я хотя бы умею с девушками общаться, а не заставлять их тебе свечи приносить.       — Ну, подожди, а как же та, которая тебя «случайно» гладила по руке, пока давала сдачу?       — Хватит. Завидуй молча.       — Завидовать тебе? Ты был красный, как тачка Гука.       — И что? У тебя зато каждый поцелуй как прощальный. Бабам стрёмно возвращаться.       — Потому что я не держу. А у самого то отношения дольше трёх часов были? Соми небось уже от тебя шарахается.       — Да не шарахается она, просто не хочет спешить. А я уже не живу по принципу «давай трахнемся и не будем знакомы».       Все взорвались. Чонгук отплёвывался от смеха, Намджун давился курицей.       — Боже, — выдохнул Чонгук, — я скучал по вам, придурки.       Юнги налил себе ещё виски, вздохнул и бросил:       — А я скучал по моменту, когда могу послать вас всех и чувствовать себя живым.       — Молись, чтобы Соми не узнала, о твоём прошлом, — добавил Намджун.       — А он ей расскажет, — сказал Чимин. — Со фото доказательствами. И подписью «мразь подтверждена».       Все снова заржали. А потом, как всегда, наступила та самая тишина — короткая, уютная. Когда каждый знает: вот они, свои.

***

      Кофейня была уютной — как чужая квартира, в которой по случайному стечению обстоятельств стало спокойно. Мягкий свет стекал с ламп в форме чайных чашек, стены были выкрашены в сливочно-карамельный, а из динамиков негромко играл джаз с потрескивающими нотами винила. За стойкой бариста машинально рисовал пену на капучино, в углу пожилая пара тихо спорила над кроссвордом, а за окнами моросил дождь, не навязчивый, а почти акварельный, будто город пытался не промокнуть, а просто смыть остатки дня.       Наён вошла, запоздало оправляя воротник лёгкого пальто, и, заметив Хёнсука за дальним столиком, сразу подняла руку с виной на лице.       — Привет! Извини, что опоздала, — сказала она, усаживаясь напротив него. Волосы чуть растрёпаны, дыхание ещё не успело выровняться. — У нас сегодня что-то с поставками. Столько коробок… и все бумажки перепутали. Я уже сама не знала, кому верить — складу или своей интуиции.       Он улыбнулся спокойно, кивая.       — Всё в порядке, я сам только пришёл. Хотел успеть выбрать хороший столик. Вроде получилось.       Они сидели у окна, и дождь за стеклом не мешал, а, напротив, создавал ощущение, будто весь шум остался по ту сторону. Хёнсук часто заходил в аптеку в последние недели. Не слишком назойливо, без флирта, без давления. Просто покупал витамины, иногда спрашивал совет по мелочам, кивал, уходил. Иногда — заговаривал дольше. Один раз — принес кофе «на удачу», другой — пошутил про магний и бессонницу так легко, что у Наён впервые за день дрогнули уголки губ.       И она, сама не заметив как, стала ждать его. Не как мужчину. Не как что-то большее. А как перерыв в голове, как голос, не требующий ничего, кроме честности. Он был как кто-то из прошлого — двоюродный брат, друг детства, тот, с кем можно говорить о плохом, не боясь показаться слабой.       Официант подошёл, вежливо наклонился к ним.       — Вы готовы заказать?       — Мне капучино, пожалуйста. И чизкейк. Классический, без лишних экспериментов, — сказал Хёнсук.       — То же самое, — улыбнулась Наён. — Только латте, пожалуйста.       Когда официант отошёл, Хёнсук немного наклонился вперёд, на столе между ними остался только телефон и салфетки.       — Ты очень много работаешь. Могу узнать почему?       Она чуть напряглась, на секунду отвела взгляд, поправила рукав.       — Ну… — её голос стал тише, — мой бывший просил деньги на «лечение матери». А сам проигрывал их в казино. Я узнала поздно. Слишком. Всё оформила на себя. Так что теперь работаю. Выплачиваю. Остался один крупный долг.       Она попыталась улыбнуться, но получилось устало. В голове вдруг вспыхнуло воспоминание. То утро, когда она получила перевод от Чонгука. Без объяснений. Только сообщение:       «Избавься от груза, который оставил тебе этот мудак.»       Он знал про долги. Не про все. Но знал.       — Какой ужас, — тихо сказал Хёнсук. — Я надеюсь, он сел?       — Нет. — Наён пожала плечами. — И я не знаю, где он. Честно, знать не хочу.       — Но забыть не можешь. Верно?       Его голос был мягким, но прямым.              Она чуть приподняла брови, не сразу поняв, почему он спросил это.       — С чего ты взял?       — Просто… обои на твоём телефоне.       Наён опустила взгляд. На столе лежал её смартфон, экран погас, но при пробуждении — всегда вспыхивала та самая фотография.       Фото Чонгука.       Он на фоне машины. Он смеётся, смешно кривляется после победы.       Она не меняла его. Ни после предательства. Ни после боли. Оставила. Как память. Или наказание.       — А… — она запнулась, быстро потянулась к телефону, гасит экран. — Это не он… это просто…       — Ваш заказ, — перебил официант, как спаситель. Он поставил на стол две чашки и два аккуратных кусочка чизкейка.       — Спасибо, — сказала Наён, убирая телефон в карман. Голос прозвучал ровно, но внутри было беспокойство.       Хёнсук сделал глоток кофе, не отводя от неё взгляда.       — Извини, — сказал он, — если перешёл черту. Просто хотел узнать о тебе больше.       — Всё нормально. — Она чуть кивнула. — Просто… давай сменим тему.       — Договорились.       Они ели молча. Не из неловкости — просто потому что иногда молчание бывает мягче слов. Он рассказал ей потом про то, как случайно подписался на кулинарный курс и сбежал с первого занятия, потому что понял, что ненавидит лук. Она рассмеялась — не слишком громко, но искренне. Он говорил просто, легко. Не заглядывал под кожу. Не просил, чтобы она открылась. Когда вышли на улицу, дождь почти закончился. Воздух был свежим, умытым, будто кто-то стер весь пыльный день с улиц города.       — Я провожу тебя? — спросил он, не делая шаг ближе.       — Спасибо, — кивнула она.       Когда они свернули на тихую улицу, Наён замедлила шаг. Лужи отражали свет фонарей, и воздух был прохладным, будто вечер сам просился на прощание.       — Спасибо, что пригласил, — сказала она, поправляя ремешок сумки. — Это был хороший вечер. Правда.       — Я рад, что ты пришла, — ответил Хёнсук, кивая. — Иногда просто хочется, чтобы всё было просто. Просто кофе, дождь и кто-то рядом. Да и вообще, я был не против понять тебе настроение.       — У тебя это получилось.       Они подошли к подъезду. Наён уже потянулась за ключами, как Хёнсук вдруг слегка обернулся, будто что-то почувствовал. Его взгляд метнулся за её спину — туда, где улица уходила в темноту. И в этой темноте двигался силуэт. Мужчина. Высокий. В чёрной толстовке, с капюшоном, наброшенным на голову. Движения — резкие, но сдержанные. Шёл неуверенно, как будто до конца не верил, что делает это. Хёнсук прищурился, и в следующий момент его сердце резко ударилось в грудь. Он узнал его. Парень с фото. С экрана телефона, с того самого фона, который она так неловко пыталась скрыть.       Он шёл по улице, словно во сне, и в какой-то момент застыл. Его глаза расширились. Он увидел Наён. И рядом с ней — другого мужчину. Ревность ударила по вискам. Быстро, мгновенно, как разряд. Он чувствовал, как сжимаются кулаки в карманах, как тело подаётся вперёд, словно выстрел изнутри толкал его в бой. Он не хотел злости. Но она пришла первой. Наён, не зная, что за спиной её мир вот-вот столкнётся лбом с прошлым, обернулась к Хёнсуку и кивнула.       — Ладно. Мне пора. Ещё раз спасибо.       Хёнсук успел только сказать:       — Наён… если когда-нибудь захочешь — я здесь.       Она улыбнулась в ответ. Улыбнулась чуть вяло, но с благодарностью. Развернулась и пошла к двери, ключ уже в замке. Хёнсук не сводил взгляда с Чонгука, уверенно шагая на встречу вдоль улицы.       И тогда они встретились взглядами.       Молча.       Прямо.       И в этих взглядах было всё: удивление, ярость, границы, которые оба чувствовали — и оба, кажется, были готовы пересечь. Они прошли друг мимо друга, не проронив ни слова, но взгляд не оторвали. Плечи почти задели, воздух между ними стал плотным, как перед грозой. И всё же — ни один не пошёл дальше.       Хёнсук остановился первым. Медленно. Будто хотел убедиться, что не ошибается. Чонгук — через секунду. Он остановился не из вежливости. Из ярости. Из желания отметить границу.       — Чтобы больше я тебя рядом с ней не видел, — бросил он, даже не оборачиваясь, голосом холодным и острым, как стекло.       Хёнсук повернулся, медленно, внятно. В глазах — спокойствие, но не отступление.       — А ты кто такой, чтобы указывать мне, с кем быть рядом, а с кем — нет?       Чонгук развернулся. Глаза в глаза.       — Я её мужчина.       Фраза прозвучала жёстко, с надрывом. Хёнсук усмехнулся — не насмешливо, а как человек, который не верит в услышанное.       — У неё нет мужчины. — Он сделал полшага ближе. — И если бы был… она бы не стояла с другим у своего подъезда.       У Чонгука заиграла скула. Он стоял крепко, как будто от этого ответа в нём что-то рухнуло, но гордость не дала дрогнуть.       — Не знаешь, о чём говоришь.       — А ты не знаешь, что она чувствует сейчас. Ты не рядом.       На секунду оба замолчали. Дождь начинал моросить снова, невидимо, тихо, как будто сам город хотел подслушать.       — Забудь её, — тихо сказал Чонгук. — Это последнее, что я тебе скажу.       Хёнсук выдержал паузу, а потом покачал головой, даже не глядя больше в его сторону.       — Люди не вещи. Их нельзя так просто забыть или отобрать.       Он развернулся и пошёл прочь. Медленно, не оборачиваясь.       Чонгук остался стоять. Один. На пустой улице, перед закрытым подъездом, где за бетонной дверью была она. И, чёрт возьми, не он — сейчас с ней говорил.