часть 23. Теперь — неважно

***

      Голова трещала так, будто внутри кто-то сверлил бетонную стену. Каждая кость в теле отзывалась ломотой — как будто не сон прошёл за ночь, а затяжная драка. Чонгук лежал, уткнувшись в подушку, лицо слиплось от сна и алкоголя, язык прилип к нёбу. Он даже не сразу понял, что его разбудило. Где-то в коридоре шуршало — мягко, но раздражающе громко. Он бы подумал, что это глюк или сонный бред, если бы не хрипловатый голос, который тут же прошил утреннюю тишину:       — Ну и охрана у вас в ЖК, пока не показал документы, не узнали меня, — раздался знакомый голос, и через секунду в спальню, как в свою, ввалился Чимин. — Ну и вонища у тебя тут.       Чонгук застонал, не поднимая головы. Он даже не успел понять, как много выпил ночью — просто в какой-то момент рука сама дотянулась до новой бутылки, и после первой порции пошло легче. А потом — уже всё стало неважно. Только горечь на кончике языка. Только пустота.       — Сколько времени? — хрипло выдавил он, зарываясь обратно в подушку.       — Время вставать и пиздовать на техконтроль твоей тачки. — Чимин подошёл к окну и резко распахнул плотные шторы. Солнечный свет врезался в глаза, как лезвие. — Вставай, ты, бл… — Он замолчал, глядя на лицо друга. — Ты же обещал больше не пить.       — Не долби, Чим. Мне хуёво, — выдавил Чонгук, не двигаясь. Голос был севшим, как у старого мотороллера. — Скажи спасибо, что вообще жив.       — Жив, но не совсем. Ты не в состоянии рулить, так что поедем на Ламбе, я за руль. А ты просто дыши и не блевани по дороге, ладно?       Чимин вышел из комнаты, а Чонгук медленно, со стоном, оторвал себя от кровати. Комната шаталась, как палуба на шторме. На полу валялись джинсы, кожанка, мятая майка — всё пахло алкоголем и дымом. Он натянул одежду почти вслепую, насквозь прожжённый апатией. Зеркало в коридоре выдало его отражение — с грязными волосами, опухшими веками и потухшими глазами. Он бы сам себе не поверил, что совсем недавно эти глаза смотрели на Наён с нежностью.       Он на автомате кивнул Чимину, проходя мимо него, и закрылся в ванной. Холодная вода жгла кожу. Он умывался долго — как будто мог смыть с себя всё: утро, похмелье, фото, ложь, Сонбёль.       Но оно не смывалось.       Поездка на техконтроль проходила в тишине. Ламбо жужжала послушно, но внутри Чонгука мотор был заглохшим. Подъездная дорога к зоне техконтроля была вымощена бетонными плитами, и шум шин гулко отдавался в груди. Вдалеке уже виднелся загон с машинами — несколько чёрных фургонов стояли рядом, инструменты, домкраты, ноутбуки. Всё как всегда. Только внутри — всё не как всегда.       Чимин первым прерывает молчание, взгляд его сползает на профиль Чонгука:       — Почему ты не сказал? Про… беременность.       Чонгук не сразу отвечает.       — Потому что, — выдыхает он, — я сам до сих пор не знаю, как это проглотить. Я охренел. Просто… не мог собраться, чтобы сказать это вслух. Тем более ей. Как бы ты это сказал?       Чимин откидывается назад, закинув руку за голову.       — Как-нибудь. Лучше ужасная правда, чем такое. Ты же сам понимаешь.       — Да, — мрачно бросает Чонгук, — сейчас понимаю.       Ламбо плавно въехала на стоянку. Металлический забор, несколько знакомых лиц — Намджун уже был там, с кем-то говорил, наклонившись к капоту чужой машины. Его взгляд метнулся к прибывшему автомобилю, и он сразу напрягся. Чонгук тоже заметил — рядом с Намджуном стоял Уджин. И, разумеется, он ухмылялся. Как будто знал. Как будто ждал. Чимин первым выходит из машины, натягивая капюшон. Чонгук — медленно, каждое движение будто сквозь туман. Уджин делает несколько шагов вперёд, расправляя плечи.       — О, великий Чон Чонгук. — Его голос тянулся, как жвачка, приторно-сладкий. — Жив, цел, даже вовремя приехал.       Чонгук не ответил. Только сжал челюсть, чтобы не разнести Уджину скулу с первой фразы.       — Слушай, может, не моё дело, — продолжил тот, облокотившись на капот чужой машины с нарочитой фамильярностью, — но ты с девушками как-то быстро сгорел. Ещё недавно пели дифирамбы Наён, а потом… клуб, вечер, музыка — и ты с Сонбёль. Красиво было. Почти романтично.       Глаза Чонгука медленно поднялись. Спокойно. Угрожающе.       — Ты за мной следил?       — О, нет, что ты. Просто… когда стоишь рядом с барной стойкой и целуешься так, будто весь клуб исчез — это заметно. Наён оценила?       — Завали. — Голос Чонгука стал холодным, как декабрь. — Не смей упоминать её имя.       — Наён? — переспросил Уджин с фальшивым удивлением. — А что, я просто интересуюсь. Удивительно, как быстро твои чувства… скользят. Вчера — «я люблю», сегодня — с другой. Тяжёлый ты, Чонгук. И для машин, и для женщин.       Он выпрямился, убрал руки с машины, бросив напоследок через плечо:       — Только не разбейся на повороте, брат. Хотя… может, Наён уже и не будет волноваться. Она ж, наверное, тоже видела фотки. Такие вещи быстро расходятся в интернете.       И ушёл, оставив за собой только след дешёвого удовольствия и заразы.       Чонгук стоял, вцепившись пальцами в карбон крыла, так сильно, что побелели костяшки. Сердце колотилось в груди, как бешеный мотор на перегазовке. Хотелось рвать. Кричать. Вырвать из мира эту гниль, этот голос, этого мерзавца. Но нельзя. Ещё нет. Он закрыл глаза, вдохнул — глубоко, медленно.       Солнце скользило по капотам машин, превращая гоночную площадку в сверкающий ангар нервов и рёва моторов. Пыль, бензин и легкий запах жжёной резины — всё смешалось в густую завесу, через которую пробирался звук сканеров, металлический лязг инструментов и редкие команды от техников. На бетонной платформе под временным навесом стояла машина Чонгука. Вокруг неё двигались двое механиков, в фирменных перчатках, с планшетами, сканерами и выдвижными зеркалами. Один измерял давление в заднем контуре тормозной системы, другой стучал пальцем по капоту:       — Новый воздухозаборник? Углепластик? — хмыкнул он.       — Полый внутри, — отозвался Чонгук, стоя рядом, руки в карманах. — Лёгкий как ветер, но держит поток. Ребра внутри — как на авиа-крыле.       — Злобно. — Техник кивнул и принялся сканировать шасси на предмет скрытых усилителей.       Чуть поодаль, у машины Намджуна, собрались Юнги и Чимин. GT-R и Mazda стояли по соседству, точно воины перед битвой. Капоты приоткрыты. На столе между ними — банки с кофе, раскинутые схемы трассы и список допущенных к финалу.       — Подвеску ты сам настраивал? — Чимин кивнул на Lamborghini.       — Механик из Бандо помогал. Полуактивка, но с жёсткой ручной коррекцией на занос. Перед чуть приподнял, зад завалил, чтобы лучше ныряла в поворот. — пояснил Чонгук, жуя зубочистку.       — Я слышал, ты убрал глушитель вообще, — хмыкнул Юнги, прищурившись. — Слышал это чудовище с конца трассы.       — Пусть знают, кто едет, — усмехнулся Чонгук.       Намджун в этот момент опустился на корточки и что-то проверял под своей машиной.       — Я немного переделал задний диффузор, — сказал он, — добавил раздвоение на карбоновой основе и поставил расширители к нижнему тоннелю. На скорости должно присасывать к асфальту. Смотри.       Чонгук кивнул, присел и осторожно лег под машину Намджуна, чтобы посмотреть угол наклона и крюки креплений. В этот момент из его кармана бесшумно выпали ключи — черная связка с брелоком в виде молнии и тиснёной надписью «303». Он не заметил. На краю площадки, в тени дальнего тента, стоял Уджин, лениво покуривая. Его Genesis Coupe поблескивал кислотной желтой краской и чуждой самоуверенностью. Он бросил взгляд на асфальт — и заметил, как ключи остались лежать под машиной Намджуна, когда Чонгук уже поднялся. Уджин сделал затяжку, и уголки его губ чуть приподнялись.       — Как с Наён? — спросил Юнги, открывая банку с кофе.       — Никак, — коротко кивнул Чонгук. — Приезжал в аптеку, но Соми выгнала, ничего не успел сказать.       Он провёл ладонью по затылку, уставившись в асфальт.       — Думаешь, она простит? — тихо спросил Чимин, не глядя на него.       — Не знаю. Я хочу попробовать. Заеду к ней после техосмотра. Может, не простит — но хотя бы выслушает.       — Lamborghini — чиста. Проверка пройдена. — крикнул техник.       Чонгук встрепенулся, одобрительно кивнул парням и хлопнул Чимина по плечу:       — Увидимся у старта.       — Не опоздай, — подмигнул тот.       — Ага. Пожелай мне удачи.       Чонгук сел в машину, мотор утробно зарычал, и через мгновение его ламба взвыла по прямой, уносясь с площадки. Когда она исчезла за поворотом, а ребята разбрелись кто куда, Уджин вышел из тени, бросив окурок, аккуратно подошёл, подобрал ключи с асфальта, и бесшумно исчез за трейлером механиков.       Он уже набирал номер Сонбёль.       — Ты знаешь адрес Чона? — лениво спросил он, глядя на металлический брелок в ладони. — У меня есть прекрасная идея для тебя.       Пауза.       — Нет, просто поторопись, встречаемся как можно быстрее. Сегодня у него будет гостья… И, поверь, она оценит шоу.       Уджин улыбнулся, нажал «завершить» и подбросил ключи, ловко поймав их в воздухе.       Грязная игра только начиналась.

***

      Улица была пуста. День выдохся, как и она. Наён шла по узкому тротуару, машинально пинала острый камешек, который перескакивал с плиты на плиту. Ветер тянул за рукав лёгкой куртки, зябко пробираясь под ткань, но ей было всё равно. После ночной смены в аптеке и часового круга по супермаркету, она еле волочила ноги — но не от усталости. В голове путались рецепты — томатный суп, тушеная капуста, паста с чесноком и сыром. И сквозь них — его руки, его голос, его глаза, впечатавшиеся в памяти так прочно.       Слишком прочно.       Она подняла глаза, и сердце пропустило удар. Красный Aventador стоял прямо у её подъезда, как вызов. Как воспоминание, которое отказывается быть прошлым. Она замерла, едва не оступившись.       Что он делает здесь?.. Развернуться? Уйти за угол? Просто притвориться, что не заметила?       И тут машина медленно двинулась назад, мягко скользя вдоль тротуара, будто ловя её в прицел. Спущенное стекло, за которым уже угадывался его силуэт. Она не дала себе замереть, резко шагнула вперёд, ускорила шаг. Смотрела только вперёд, считывала шаги до дверей подъезда — один, два…       — Наён! Подожди! — его голос прорезал воздух, чуть хрипловатый, будто сорванный нервами.       Машина взревела, он обогнал её, выруливая вперёд и останавливаясь поперёк тротуара. Он выскочил, даже не прикрыв за собой дверь.       — Наён, пожалуйста. Стой. Мне нужно… Я должен—       Она прошла мимо него, даже не дотронувшись взглядом. Он преградил путь. Они оказались почти вплотную, и только шаг отделял её от бегства. Наён уставилась в асфальт, будто он мог спрятать её.       — Просто дай мне шанс объясниться. Одна поездка. Всего одна. И я уеду, если ты скажешь — «нет». — Его голос срывался с края горла, будто он не умел говорить о чувствах — только кричать моторам.       Она стояла молча. Потом выдохнула:       — Чонгук… Я достаточно видела. Уезжай.       Он замер. Потом мягко, осторожно, как будто боялся напугать, поднял руку и коснулся её подбородка. Медленно. Не навязывая.       — Скажи, что не любишь меня. Только это. И я исчезну.       Она сжала кулаки. Больно впилась ногтями в ладони. И всё же выдохнула:       — Не люблю.       Слова прошли сквозь горло, как битое стекло. Она не дрогнула. Почти. Чонгук смотрел на неё. Молча. Его взгляд не был укором. Не злостью. Это был человек, который тонет — и всё ещё смотрит на свет над головой.       — Посмотри мне в глаза. — тихо сказал он. — И скажи это снова.              Он чуть наклонился, пальцами приподнял её лицо, заставил встретиться взглядом. Его глаза — тёмные, уставшие, выгоревшие, но честные. Без бронежилета. Просто он. Наён смотрела. Сердце стучало, как кулак по запертой двери. Но слова не шли. Горло пересохло. Губы дрогнули — но не произнесли ничего. Он кивнул едва заметно.       — Вот. Видишь.       Чонгук взял её за запястье. Не тянул. Просто держал.       — Поехали. Я не обещаю ничего. Но ты должна знать правду. И должна увидеть то, что я давно хотел показать.       Она не ответила. Не отняла руку. Просто сделала шаг, как будто что-то внутри неё устало спорить. Или как будто хотела понять — что он всё-таки за человек, если ещё хоть что-то осталось. Она села в машину. Молча. Пристегнулась. Уперлась взглядом в лобовое. Внутри — ком, как камень под рёбрами. Но она держалась. Чонгук сел рядом, запустил двигатель. Они поехали, ни разу не обменявшись словом.       Авентадор скользил по сырому асфальту, как тень — хищный, вымеренный в каждом движении. Наён сидела, вжата в кресло, как будто тело боялось прикоснуться к чему-то ещё. Она глядела вперёд, за стекло — на длинные улицы, на неон витрин, на редких прохожих, не моргая. Ни звука, ни вздоха.       Чонгук тоже молчал. Ладони сжимали руль крепче, чем нужно, как будто он мог выдавить из него правильные слова, правильные чувства. Он не знал, с чего начать. И не знал, будет ли у него вообще время начать.       Машина мягко вошла в поворот, уводя их прочь от её дома. Подземный паркинг встретил их глухой тишиной, кроме гула вентиляции и эхом откатившихся колес. Когда двигатель стих, Наён не двинулась. Только глянула на руки в коленях.       — Это… это всё? — спросила она, не поднимая глаз.       — Нет. — он повернулся к ней. — Подожди, ладно? Я не привёз тебя просто так.       Он вышел первым, обошёл машину и открыл ей дверь. Не как джентльмен. Как будто боялся, что она исчезнет, если медлить хоть на секунду. Она медленно вышла, и он почти сразу обхватил её пальцы своими, не сильно, не прося — просто держал. На этот раз она не вырвалась.       Они подошли к входной двери подъезда, когда вдруг Чонгук замер, словно натолкнулся на невидимую стену. Он быстро сунул руки в карманы куртки, затем — в джинсы, снова вернулся к куртке, проверяя каждое отделение, словно надеялся, что ключи появятся чудесным образом. Но карманы выдавали лишь пустоту и тёплую ткань.       — Чёрт… — пробормотал он, нахмурившись. — Кажется, потерял ключи.       Не теряя времени, он подошёл ближе к стеклянной двери и постучал по ней костяшками пальцев, достаточно громко, чтобы разбудить внимание охраны, но всё ещё сдержанно. За полупрозрачной поверхностью показалась тень, и спустя несколько секунд медленно, с ленивой неторопливостью, на пороге возник охранник. Мужчина узнал Чонгука сразу.       — Здравствуйте, — вежливо начал Чонгук, слегка склонив голову. — Похоже, я потерял ключи. Могу ли получить дубликат? Квартира три ноль три.       Охранник, высокий и коренастый, с лицом, исписанным морщинами, взглянул на него с укоризной, но без злобы.       — Будьте внимательнее в следующий раз, господин Чон, — буркнул он, приоткрывая дверь. — Вам повезло, что я вас знаю.       С этими словами он протянул ему связку с временным ключом, и Чонгук благодарно кивнул, проскальзывая внутрь. Они направились к лифту. Ни слова не было произнесено, только их шаги отдавались глухим эхом в пустом холле. Тишина казалась особенно плотной, почти осязаемой, как будто подъезд замер вместе с ними.       Наён вошла в квартиру, неуверенно переступив порог, будто каждый шаг вперёд был шагом в заведомо проигранную игру. Она держалась прямо, но по тому, как сжимались её пальцы на ремешке сумки, было ясно: она готова бежать в любую секунду. Внутри было непривычно тихо и даже слишком аккуратно — не так, как она ожидала от него, не так, как в его машине, не так, как в его взгляде. Никакой агрессии. Никакой спешки. Всё как будто… застыло.       Чонгук закрыл за ней дверь, не делая лишнего шума. Он медленно обошёл её и жестом указал в сторону гостиной.       — Здесь… просто присядь, если хочешь. Я не знал, как это начать. Всё, что хотел тебе показать — оно там, — он махнул в сторону холста, что стоял у стены, скрытый тканью. — Но я подумал, что сначала… может быть, ты просто побудешь здесь. Со мной.       Он говорил с трудом, слова будто проходили сквозь ком в горле, и голос звучал глухо, будто откуда-то изнутри. Она кивнула, не отвечая, и сделала шаг вперёд, но тут — Из глубины квартиры раздался голос. Женский. Слишком домашний. Слишком уверенный.       — Чонгук, где у тебя полотенце? Я забыла в каком шкафчике…       Сначала тишина наступила на всех.       Наён обернулась, будто не веря, что услышала это.       И в следующую секунду из спальни вышла Сонбёль.       На ней была его футболка — та самая, которую Наён помнила не из рассказов, а из тактильной памяти: мягкая, с выцветшим принтом и запахом его кожи. Волосы Сонбёль были спутаны, на щеке вмятина от подушки, и в руке она держала что-то похожее на нижнее бельё. Когда она увидела Наён — ни капли удивления. Ни стыда. Только лёгкий перекос брови и ленивое:       — А, она что здесь делает?       Чонгук замер. В его глазах сначала мелькнуло непонимание — искреннее, оглушающее. Он моргнул, словно не до конца осознавая, что перед ним происходит, и только потом с ужасом в голосе выдохнул:       — Это ты, чёрт возьми, что здесь делаешь?       Он резко развернулся к Сонбёль. Голос сорвался на полтона выше.       — Как ты… как ты вообще сюда попала?       Сонбёль хмыкнула, опустив взгляд на ногти.       — Как это что? Кажется, вчера ты не возражал.       Он отшатнулся на шаг, как будто от удара. Повернулся к Наён. Она стояла абсолютно неподвижно, словно в попытке остаться целой в тот момент, когда внутри что-то уже начинало ломаться.       — Это не… — начал он, но замолчал, потому что даже не знал, с чего начинать. — Я не знал, что она здесь. Клянусь, Наён, я сам только что это… увидел.       Она посмотрела на него. Не злобно. Не с упрёком. Просто — прямо. Так смотрят, когда видят в человеке последнее, что от него осталось. Без шанса на реконструкцию.       — Ты не знал, что у тебя женщина в доме? — произнесла она медленно, как будто стараясь не упасть в голосе. — Снова ничего не помнишь?       Он сделал шаг к ней, рука дёрнулась, будто хотел её остановить.       — Нет. Нет, не так. Я… Я не звал её. Я понятия не имею, почему она здесь, я был на техосмотре. Честно, я—       — Хватит. — она сказала это тихо, без эмоций. Словно ставила точку в письме, которое больше не будет перечитывать.       — Пожалуйста, выслушай меня. Ты не знаешь всего. Я… — он запнулся, потерянный. — Я хотел показать тебе… кое-что. Хотел всё исправить. Всё, что сейчас — это не то, что должно было быть.       — Но оно есть, — перебила она.       — Я не знал, что всё так выйдет! Я хотел, всё объяснить, — голос дрожал, он пытался собраться, вытянуть хоть что-то из себя, хоть одно слово, которое бы повернуло всё обратно. — Хотел, чтобы ты… просто осталась.       Наён уже стояла у двери.       Не торопилась.       Но больше не смотрела на него.       — Я не знаю, что тут объяснять. И, кажется, не хочу узнавать. Я пришла, потому что поверила тебе. Дала шанс. А ты… просто шутишь надо мной.       Он бросился вперёд, но она уже тянула на себя дверь. Он не нашёл слов. Всё, что мог — это стоять там, посреди комнаты, полной теней, с руками, которые так и не дотянулись. Дверь закрылась мягко. Без звука. Без скандала. Без надежды. Он остался стоять в пустоте, между картиной, которую не успел показать, и подарком, который остался в кармане.       Чонгук остался стоять на месте, будто тело не успело осознать, что теперь в квартире только он и её нет. Он не пошевелился, не вдохнул глубже, не сжал кулаки. Он просто стоял, глядя туда, где её больше не было.       Сонбёль наблюдала за ним, по-прежнему в его футболке, и, задержав взгляд на его лице, выдохнула с усталой усмешкой, в которой не было ни сожаления, ни испуга.       — Ты ведёшь себя так жалко, столько унижений перед ней, столько любви в глазах, — сказала она спокойно, словно не вбила в его сердце новый гвоздь.       Он развернулся к ней с таким выражением лица, как будто не сразу понял, что она — реальна, что она всё ещё здесь, в его квартире, где её не должно было быть. Он не сразу заговорил. Он открыл рот, выдохнул и только потом — почти без звука, но с полной ясностью — произнёс:       — Что ты здесь, блядь, делаешь?       Сонбёль пожала плечами, шагнула ближе к кухонному столу и небрежно взяла с подоконника зажигалку, точно ей не впервой было так ходить по его дому. Она не смотрела на него. Казалось, он её абсолютно не волновал.       — И чего ты ждал? — её голос, колкий, резкий, сдержанно злой. — Что она всё поймёт? Простит? Ляжет рядом? Или, может, увидит твою ссаную картину и расчувствуется?       Он медленно обернулся, в глазах пульсировала ненависть.       — Заткнись.       — Нет. — она шагнула ближе. — Я больше не буду молчать, Чонгук. Я молчала, когда ты приходил ко мне, когда трахал и уходил, когда смотрел в мою сторону, будто через стекло. Я молчала, когда ты начинал влюбляться в неё. Как будто я не человек, а пустота, которую можно использовать.       Он сжал кулаки, с трудом сдерживая себя.       — Это не влюблённость. Это было по-настоящему. Впервые. То, чего с тобой никогда не было.       Её губы дрогнули. Она замерла.       — Говори дальше, — процедила она. — Добей.       Он подошёл ближе. Говорил ровно, прямо, больно.       — Я никогда тебя не любил, Сонбёль. Ни разу. Ни в те ночи, ни на утро, ни между. Ты была… удобной. Успокаивающей. Как антидепрессант, который не лечит, но делает всё тупее. И да, я приходил. Потому что ты была рядом. Потому что не задавала вопросов. Потому что я мог быть рядом с тобой — и чувствовать ничего.       — А со мной что было? — прошептала она, тихо, но так, будто ударила по лицу. — Для меня ты был единственным. Я не строила иллюзий, Чонгук. Я знала, что ты не мой. Но знаешь, что было хуже всего? Даже не твоя ложь. Молчание. Ты никогда не говорил, что не любишь. Просто оставлял надежду. Просто молчал. И я, как дура, цеплялась за неё, а ты смотришь на неё как на небо, а на меня — как на стену.       — Я не обязан был тебе ничем, — бросил он.       — Нет, обязан, — выдохнула она, глядя в упор. — Обязан был хотя бы не делать вид, что я тебе нужна. Ты никогда меня не выбирал. Просто пользовался тем, что я была. Я была рядом, когда ты был на дне. А потом — стала грязью, которую ты вытираешь, когда поднимаешься.       Он молчал.       — Ты пытался быть другим, но внутри ты остался тем же. Ты хочешь света, но сделан из тьмы. И теперь — это твоя правда. Не моя.       Она взяла свою куртку с дивана, быстро, почти механически. Уже у двери повернулась:       — Ты ведь всё равно позвонишь. Когда станет по-настоящему хреново. Когда поймёшь, что остался без неё, и со мной было хотя бы тихо.       Он смотрел на неё, не моргая. Она не дождалась ответа, бросила его ключи на полку. И вышла. Когда дверь за ней захлопнулась, он остался в той же позе. Спина прямая. Пальцы напряжённые. Лицо — мёртвое. А внутри — пустота, которую не закрасишь краской. Ни акрилом, ни кровью. Он остался стоять между тем, что хотел отдать, и тем, что никогда не сможет вернуть. Квартира снова стала тишиной. Не той, что бывает после долгого дня, когда опускаешься на диван и вдыхаешь — нет, эта была другой. В этой тишине всё казалось разбитым, разорванным, переполненным звуками, которых уже не было.       Он не сразу понял, что сжимает кулаки, настолько сильно, что ногти впились в ладони. Пальцы дрожали. В висках звенело. Сердце билось так, как будто гналось за тем, что уже давно ушло. Он медленно опустился на пол, прямо на ковёр, не заботясь о том, как нелепо это выглядело. Он просто сел и закрыл лицо руками, как будто если не видеть, можно поверить, что ничего не произошло. Только в этой позе, в этой тишине, он наконец позволил себе почувствовать: не злость, не ярость, не отчаяние — а пустоту. Такую, в которой нет ни боли, ни надежды, ни даже желания всё вернуть. Просто холод. Просто обрушение. Просто знание, что всё закончилось.       Он хотел закричать, но голос застрял в горле. Он хотел разбить что-то, но руки онемели. Хотел стереть это чувство из кожи, из глаз, из сердца, но всё только сильнее въедалось в тело. Он вспомнил, как Наён стояла у двери — без слёз, без упрёков — и это было самым страшным. Её тишина была приговором. Не гневом. Не сценой. А последним взглядом перед тем, как навсегда закрывают книгу.       Картина у стены всё ещё была прикрыта тканью. Он смотрел на неё, и внутри что-то сжалось. Он нарисовал её такой, какой видел в первый раз: упрямой, молчаливой, уставшей, сидящей на капоте его машины, будто на ней держался весь город, и она даже не знала об этом. Он рисовал эту картину ночами. Прятал. Переписывал. Переделывал. И ни разу не нашёл в себе сил показать.       Теперь — неважно.       Он достал из кармана маленький свёрток, разжал пальцы, и на ладони остался тонкий серебряный браслет. Невесомый. Почти детский. С рядом блестящих камней. Он остался просто металлом — символом того, что не успел. Не смог. Не решился. Чонгук сжал его в ладони, будто это могло что-то исправить. Но металл не пульсировал. Он не согревал. Он ничего не чувствовал.       Он встал. Бессмысленно прошёлся по квартире. Зашёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало — и почти не узнал отражение. Лицо было как после аварии: не из-за синяков, а из-за того, как всё внутри расползлось. Он был пуст. И честно, до тошноты ясно понял: всё, что у него было настоящее — ушло.       Она ушла.       Сонбёль — тоже, но с ней ушёл лишь шум.       А вместе с Наён ушло всё, что в нём было живым.       Он вернулся в комнату. Сел на пол. Открыл картину.       Снял ткань.       И остался смотреть.       Долго. Молча. Словно пытался вжечь этот образ в память, прежде чем закрасить его чёрным.

***

      Вечер обволакивал прохладой, как плотная ткань, стягивая город в узел напряжения. Над улицами Сеула уже зажглись огни, и свет фонарей отражался в каплях конденсата на металлических барьерах, будто сам воздух знал — сегодня будет жарко. На перекрытых магистралях выстроились импровизированные трибуны: их собрали за день, но выглядели они так, будто стояли здесь всегда. Баннеры, лазеры, неон, звук — всё было безукоризненно точным, словно эта гонка была не подпольной, а официальной, санкционированной кем-то гораздо большим, чем городская власть.       Где-то гремела музыка — тяжёлая, синкопированная, с глубоким басом, как предчувствие. Множество экранов передавали повторы предыдущих заездов, над трассой завис беспилотник с прожектором, ослепляя тех, кто случайно поднимал взгляд вверх. Люди заполнили всё: крышу многоуровневой парковки, лестницы, скамейки, грузовики, стоящие в стороне, — каждый хотел оказаться ближе к моменту, когда пронесётся ветер. Чимин, элегантный, будто вырезанный из бархатной тени, галантно распахнул дверцу своей машины и протянул руку Соми. Та, хмурясь от ветра, приняла его ладонь и выбралась наружу, сразу замирая на месте.       — С ума сойти, — выдохнула она, щурясь от вспышек камер и мельтешащих прожекторов, — здесь будто не уличные гонки, а карнавал какой-то.       — Это финал, детка. По-другому никак, — с усмешкой ответил Чимин, предлагая ей своё плечо.       Она ухватилась за него чуть крепче, чем следовало, и они двинулись к ограждённой части трассы, пробираясь сквозь толпу, гул и возбуждённую кучу чужих голосов.       — Что с Чонгуком? — внезапно спросила она, почти шепотом. — Наён для него была просто игрой?       Чимин остановился на полушаге. Он посмотрел на Соми, и в его взгляде было странное выражение — смесь раздражения, сочувствия и горечи, будто он услышал не вопрос, а обвинение, в которое сам не верил.       — Ни в коем случае, — сказал он, выдержав паузу. — Он, кажется, реально влюбился. Только… здорово проебался. Забыл про одну маленькую проблему.       — Бывшую?       — Не совсем. Сонбёль — это не «бывшая». Это скорее старая привычка. Сигарета, которую бросаешь, но всё ещё хранишь в ящике. Когда было плохо, он приходил к ней. Просто секс. Просто разрядка. И она не возражала. До появления Наён.       — А теперь?       — Мы почти уверены, что это подстава. Он не мог. Ты видела, как он на неё смотрел… — Чимин вздохнул. — Чонгук мудак. Без вопросов. Но он не настолько законченный. Слишком влюблённый.       Соми покачала головой.       — А фотки? Я видела их. Всё выглядело… ну, убедительно. Грязно.       — Он не помнит, что было. Последнее — как вышел в туалет в клубе. После этого — пустота. Проверился. В крови нашли что-то. Возможно, подмешала она. Возможно — сам принял. Он не знает. И от этого ему хуже всего.       Они подошли к краю трассы, где гудели моторы, двигатели прогревались, а асфальт вибрировал под ногами, будто сам готовился к старту. Визуально это больше напоминало боевую арену, чем дорогу. Полицейские машины стояли по периметру, но никого не останавливали — всё было «прикрыто» фиктивной проверкой, но все знали, что настоящая проверка сегодня — скоростью на выживание.       — Чимин! — издалека выкрикнул Намджун, пробираясь сквозь плотную толпу. Его лицо было встревожено, а голос — отчаянный. — Чонгук тебе не звонил?       — Нет. В чём дело? — Чимин сразу напрягся, выпрямившись, как струна.       — Его нет. До сих пор. Телефон не берёт.       — Блядь.       Чимин молниеносно вытащил телефон, набрал номер, приложил к уху. Несколько гудков — и холодный голос автоответчика: абонент вне зоны действия сети.       — Его нет. — Юнги появился с другой стороны, усталый, мрачный, с сигаретой в зубах. — Проверил каждый чёртов угол. Ни в палатке механиков, ни у сцены, ни в боксе. Не надо было отпускать его к ней. Вдруг всё реально… хуёво кончилось.       Чимин закрыл глаза и провёл ладонью по лицу, будто стирал что-то. Хотел что-то сказать, но не успел. Рёв мотора разрезал вечер — тягучий, низкий, с узнаваемым «гортанным» рыком, который знал каждый, кто хоть раз стоял у трассы. Это был он. Красный Lamborghini вполз сквозь толпу, будто животное, почуявшее кровь, и встал прямо у стартовой линии. Чонгук вышел из машины медленно, почти вальяжно, но ноги едва держали. Он шёл к друзьям с кривой ухмылкой, как будто играл в «всё хорошо», но глаза его выдавали: ничего хорошего не было.       — Где ты, блядь, был?! Хоть бы трубку взял! — Юнги первым сорвался, шагнув вперёд.       — Нежданчик, да? — хрипло рассмеялся Чонгук, качнувшись. — Я думал… исчезнуть проще.       Чимин подлетел, схватил его за ворот и встряхнул с яростью, которую копил весь вечер.       — Ты пьяный? Ты, сука, пьяный? У тебя финал сегодня! У тебя последняя гонка! Ты в курсе, что ты делаешь?!       Чонгук не сопротивлялся. Только усмехнулся, медленно, будто всё это было плохо написанной пьесой, и он — самый уставший актёр.       — Я потерял её, Чимин. Всё. Конец.       Тишина повисла над их головами, как чёрный зонт. Даже Соми, обычно болтающая, замерла, сжав губы. Все стояли в круге напряжения, как будто знали: это не просто гонка. Это — чья-то последняя попытка себя спасти. Бутылка воды, взятая у проходящего волонтёра, взмыла вверх и вылилась Чонгуку на голову, холодно, резко, словно пощёчина. Намджун стоял перед ним, не скрывая злости.       — Приди в себя! Быстро. Топай в машину и поехал.       Чонгук провёл рукой по лицу, смахнул капли, зажал в кулаке мокрые волосы. Взглянул на всех — и в каждом лице увидел то, чего боялся: разочарование. Не ярость. Не упрёки. Просто усталое, тоскливое разочарование. Он ничего не сказал. Развернулся. Пошёл обратно к машине. Шёл, как человек, который знает — ему больше нечего терять.       — Чёртов кретин, — прошипел Чимин и с яростью пнул пластиковую бутылку, отлетевшую в сторону.       — Успокойся, — буркнул Юнги, прикуривая новую сигарету. — Он сделает всех. А если нет… этот урок останется с ним надолго.       И над ними нависло небо, тёмное, тяжёлое. Трасса взяла вдох.       Финал начинался. С пустоты.       Асфальт вибрировал, как струна, натянутая между жизнью и тем, что после. В воздухе стоял запах сгоревшего сцепления, бензина и электрического напряжения, будто каждую каплю в воздухе проткнули током. Толпа ревела. Фонари слепили. Прожекторы водили по стартовой линии, выхватывая из полумрака машины — блестящие, вылизанные, как воины перед боем. Всё вокруг было слишком громким, чтобы дышать. И слишком ярким, чтобы думать.       Чонгук сидел в салоне, зажав руль так, будто хотел его раздавить. На виске — влага, то ли от воды Намджуна, то ли от пота. В глазах — не азарт, не злость, не победа. Там пусто. Там — чёрная полоса, как сама трасса перед ним. Идущая в никуда. Справа, на соседнем старте, выстроился Уджин. Он повернулся, прищурился, и, конечно, ухмыльнулся. Не злобно — с наслаждением. Так ухмыляется человек, который знает: ты сломан. И он пришёл добить. Чонгук посмотрел на него, ровно, без эмоций. Он не слышал, что говорил диктор по громкой связи, не слышал толпы, не слышал даже, как мотал турбину его собственный мотор. Он слышал только внутренний стук, как глухой удар сердца по пустой грудной клетке. Один. Второй. Третий. Три огня на арке старта мигнули.       Первый — внимание. Второй — готовность.       Чонгук закрыл глаза.       На долю секунды перед финальным светом он представил, как было бы, если бы она стояла там. На краю трассы. Если бы всё было иначе. Если бы…       Зелёный.       Он нажал резко, без промедления. Машина сорвалась с места, как чёрная пантера, выпущенная из клетки. Задний привод дал лёгкий снос, но он поймал его на рефлексе. Всё, чему он учился годами — теперь работало на автомате. Машина и тело были единым существом.       Первый поворот — правый, на излом. Чонгук вошёл в него слишком глубоко, с излишком, боком, будто намеренно шёл по краю. Уджин шёл рядом, чуть позади, как акула, выжидая. Его машина рвалась, вибрировала, чуть подбивала заднее крыло Чонгука, но не обгоняла. Ещё нет.       Следующий участок — спуск. Там надо было отпустить газ. Но Чонгук не отпустил. На этом участке он почти вплотную пристраивается к другому гонщику, проходит его и снова выходит на прямую. Он слышит, как кричат в толпе — знает, что кричат его имя. Или Уджина. Или просто в никуда. Но ему всё равно. Он едет. Не за победу. За выход. Из себя. Из того, что осталось.       Пять кругов.       На втором — Уджин подрезает.       Сдвиг. Удар в бок. Легкий.       Чонгук держится. Поворачивает, держа машину на пределе. Шина визжит, как раненое животное. На третьем — снос. Он уходит чуть влево, и Уджин вырывается вперёд. Чонгук матерится, бьёт по рулю, выравнивает машину и давит снова, до упора. Красная зона тахометра уже не мигает — она горит, как ад. На четвёртом — он догоняет. Почти вплотную. Видит задний спойлер Уджина перед собой, и на долю секунды думает: если сейчас надавить — может быть, они оба улетят.       Но не делает этого.       Пятый круг.       Финальный.       Он встаёт вровень с Уджином, их машины идут, как парные ножи. Толпа сходит с ума. Крики, вспышки, флаги. Прямой участок. Последние секунды. Решение. Он жмёт. До упора. И в этот момент — вспоминает её взгляд. Не злой. Не сломанный. А разочарованный. Спокойный. Глазами она уже ушла. Даже раньше, чем ногами. Руки слабеют. На долю секунды — потеря фокуса. И Уджин вырывается вперёд. Финишная черта режет воздух. Секунда. Полсекунды.       Он — второй.       Свет мигает. Толпа ревёт. Клаксон сирены объявляет конец. Чонгук не двигается. Не глушит мотор. Просто сидит. Глаза в лобовое. Дыхание тяжёлое. Машина дрожит под ним. Всё внутри будто опустилось на дно.       Он проиграл.       Не только гонку.       Себя. Свой титул.       Гонка закончилась, но шум только усилился. Толпа ревела так, будто в центре города победил дьявол. Люди вскочили на ограждения, кто-то кричал имя Уджина, кто-то матерился от злости, кто-то снимал на телефон, не понимая, что именно стал свидетелем чего-то большего, чем гонка.       Машины остановились, выстроившись вдоль бокса. Авентадор Чонгука медленно выкатился к краю, замирая у бетонной стены. Он сидел в внутри, будто в ловушке, не глуша двигатель. Руки на руле тряслись, грудь вздымалась тяжело, а внутри — пустота, натянутая, как нерв, до предела.       Дверца машины Уджина распахнулась первой. Он вылез с дьявольской ухмылкой, не торопясь снимать шлем. Оглядел трибуны, поднял руки вверх, принимая крики толпы, как коронацию.       — Вот так! — крикнул он в воздух, смеясь. — Второе место — для тех, кто верит в сказки.       Из толпы к ламбе подоспели парни, в разных углах, с разными лицами. Намджун сразу пошёл к водительской двери и дёрнул её.       — Вылезай. Хватит сидеть в своей гробнице, — сказал он глухо, без эмоций.       Чонгук не ответил. Только выдохнул и отключил зажигание. Машина замерла. Только теперь он медленно вылез — в полусогнутой спине было что-то сломанное. На лице — ни капли боли. Ни ярости. Только молчаливое принятие.       — Ты держался. Почти, — сказал Чимин.       — «Почти» — для слабаков, — отрезал Юнги и, заметив, что Уджин направляется к ним, выпрямился.       Уджин шёл с победным видом, медленно, покачиваясь от адреналина, с сигаретой в зубах. Он плевал на всё — камеры, зрителей, даже на запах пыли и горелой резины, что въелся в кожу.       — Не расстраивайтесь, пацаны, — проговорил он, широко улыбаясь. — Ваш мальчик сегодня просто не вывез. Не судьба. Может, в другой жизни?       — Завали ебало, — рявкнул Юнги, шагнув вперёд.       Уджин остановился, приподняв брови.       — А ты что, блять, сторожевой пёс теперь? Или просто злой, что поставил на проигравшего?       — Уходи, пока все целы, — спокойно добавил Намджун. Он не повышал голос, но в нём уже звенел металл.       Уджин сделал ещё один шаг. Затянулся сигаретой. Выдохнул в лицо Чонгука.       — Хотя чего я жду? — усмехнулся он. — Может, ты просто любишь проигрывать?       И тогда Чонгук двинулся. Без предупреждения. Первый удар был быстрым, сухим, в челюсть. Уджин отшатнулся, но устоял. Тут же рванул в ответ — и попал. Кулак задел скулу, а Чимин, не выдержав, бросился в гущу, оттолкнув Уджина в бок. Началось. Юнги с плеча сшиб второго парня из команды Уджина, кто-то из толпы начал снимать, кто-то кричать. Намджун пытался разнять, но было поздно. Грохот кулаков, тяжёлые шаги, стиснутые зубы и короткие выдохи стали громче моторов. Бой вспыхнул, как вспышка — нерациональный, злой, дикий.       Чонгук бил, не думая. Он схватил Уджина за ворот и прошипел сквозь зубы:       — Тебе весело, ублюдок? Улыбнись теперь.       Тот вырвался и снова ударил — в живот, резко, тяжело. Чонгук согнулся, но снова встал. Глаза горели. Лицо было в крови — но он не чувствовал боли. Она была ниже, глубже, не на коже. Сигналы сирен раздались где-то вдалеке, и кто-то уже начал кричать, чтобы остановиться. Но драка продолжалась. Это было больше, чем ссора.       Люди столпились ближе, крича, снимая, споря. Кто-то требовал вызвать скорую, кто-то, наоборот, подзадоривал. Это уже не была гонка — это было обнажение злобы, драка без правил, где кулаки говорили за тех, кто не умел разговаривать словами. Чонгука оттаскивали двое — Намджун держал его за плечо, Чимин — за локоть, но он всё ещё рвался вперёд, сквозь крики, пыль, чужие руки. Его лицо было разбито, губа рассечена, но он не замечал. Только дыхание рвалось наружу, как изнутри выдирали зверя.       — Уймись! — крикнул Чимин. — Хватит!       Но Чонгук оттолкнул его, вывернулся, глаза полыхали — не просто злобой, а чем-то глубже, тем, что не проходит.       — Это не конец! — взревел он, перекрывая весь шум, будто требовал, чтобы весь чёртов город услышал. — Ты слышишь, мразь? Я тебя размажу! Лично! Я заберу у тебя всё, что ты считаешь своим. И в следующий раз ты финиша даже не увидишь!       Уджин, лёжа на земле с окровавленным носом, только хрипло засмеялся, поднимаясь на локтях.       — Попробуй, герой. Только убедись, что в этот раз ты не вырубишься раньше времени.       Чонгук, не отвечая, вырвался из захвата, рванул к машине — и на ходу распахнул дверцу. Сел. Запустил двигатель. Ламба взревела, как будто сама хотела драться.       — Чонгук, стой! — Чимин подбежал к двери, постучал в стекло. — Ты сейчас не в себе! Подумай! Просто, блядь, подумай!       Но он не смотрел на него. Не слышал. Машина сорвалась с места резким рывком, шины завизжали, задымились. Авентадор взвыл, словно зверь, и выстрелил вперёд, уносясь прочь — мимо толпы, мимо трибун, мимо друзей, которые остались стоять, как прибитые.       Чимин отшатнулся назад, стиснул челюсть, провёл ладонью по затылку.       — Охуенно. Просто охуенно, — прошипел он.       Намджун подошёл рядом, не глядя ни на кого.       — Пусть уедет. Сейчас он не слышит никого. Даже себя.       Юнги выдохнул сигаретный дым, мрачно глядя вдаль.       — Он снова потерял контроль. И, кажется, на этот раз — окончательно.       И в воздухе остался только рев его машины, уходящий в ночь. И тишина внутри каждого из них, которая говорила громче всех.