часть 26. Ты убила всё сама

***

      Наён зашла в аптеку рано, хотя утро, казалось, ещё не успело разлиться по улицам. Она не спала всю ночь — и это было видно в мелочах: в том, как нервно сжимала в пальцах простую чёрную ручку, как грызла губу, злилась на себя за то, что воспоминания о нём обрушивались обострённым вихрем, стоило только закрыть глаза.       Эти руки. Эти губы. Этот голос, который мог бы успокоить любую бурю внутри неё — но вместо этого стал самой бурей.       «Как он посмел? Как я позволила?» — спрашивала она себя вновь и вновь, но ответа не находила. Зато находила злость, горячую, режущую изнутри, которая то бросала её в жар, то гнала холодом по спине.       С раздражением Наён отшвырнула ручку — она выскользнула из пальцев, упала за стойку, исчезла из виду, и всё, что осталось — это дрожь в запястьях. Колокольчик над дверью зазвенел так резко, что кожа на шее покрылась мурашками. Она подняла глаза и на секунду не поняла, кто перед ней: Хёнсук. Он подошёл ближе, глаза его не блестели привычным мягким светом, взгляд был жёсткий, упрямый, тянущий за собой вопросы, которые Наён в этот момент не хотела слышать.       — Привет, Наён, — сказал он просто, но за этим «привет» слышался целый молчаливый упрёк.       — Привет, Хёнсук… — она попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули и упали, — извини за вчера, я…       — Кто он? — перебил он её, не давая ни шанса обойти острые углы. — Твой парень? Она сглотнула. Глубоко вдохнула — и выдохнула так, будто с этим воздухом выходит что-то тяжёлое.       — Нет. Он мой бывший…       — У тебя все бывшие мудаки? — Хёнсук провёл пальцами по переносице, словно сдерживал раздражение. — Извини за выражение, конечно. Может, есть ещё один, третий, он тайный мафиозо?       — Хёнсук! — её голос чуть дрогнул, обида колкой нотой прорезала горло. — Чонгук он… он…       Но дальше слов не было. Всё застряло в груди, где сердце, кажется, стучало прямо в рёбра.       — Ты поступила некрасиво. — Голос Хёнсука стал тише, но твёрже. — Ты просто сбежала. Даже не сказала мне ни слова. Если он лез к тебе, я мог бы помочь.       — Он не лез ко мне. — Наён выдохнула слова, словно оправдывалась перед самой собой больше, чем перед ним. — Он хотел поговорить.       — О чём? — коротко, почти режуще.       — О нас.       — О вас? — Хёнсук медленно выдохнул и посмотрел на неё, как будто пытался прочитать по коже, по глазам, по напряжённой линии губ то, что она не могла сказать вслух. — У тебя остались к нему чувства?       Она замерла. Не ответила. Потому что ответ был слишком простым, слишком голым: да. Остались. Чёртовы чувства, которые душат её каждую ночь. Но вслух она не позволила им вырваться.       — Что за допрос? Что на тебя нашло? — её голос был тонким лезвием, но он резал только воздух — не его.       — Наён, будь со мной честна. — Он шагнул ближе, но не дотронулся. — Я тоже буду честен — ты понравилась мне сразу. Я вижу, что ты не для таких отморозков, как он. Ты достойна большего. Ты про тепло, про стабильность, про простое «я рядом». Я мог бы быть этим для тебя. Мог бы защитить. Мог бы стать твоей опорой.       — Хёнсук… — она выдохнула его имя так, будто оно было слишком тяжёлым для рта. — Мне с тобой действительно спокойно, правда. Но я не хочу отношений. Не сейчас.       — Почему? — он не отступил. — Мы могли бы попробовать. Я бы показал тебе, что значит любить так, чтобы тебе не пришлось плакать ночами. Чтобы ты знала, что такое быть счастливой       — Все вы говорите одно и то же. — Наён тряхнула головой, волосы упали на глаза. Она убрала их ладонью, но глаза не встречались с его. — А потом? Потом вы изменяете. Обманываете. Убиваете изнутри.       — Я не такой, Наён.       — А какой ты? — голос, что раздался за его спиной, был как удар, как раскат грома в тихом утре.       Чонгук.       Он стоял в дверях аптеки, и этот человек в чёрной майке, рабочих брюках, с открытыми татуированными руками выглядел не как прошлое — а как ураган, который снова решил снести всё, что она успела выстроить из тишины. Его глаза прожигали Хёнсука, и Наён почувствовала, как всё внутри сжимается в огненный клубок. Сколько бы она ни отрицала — вот он. И даже рана на его губе, тонкая, ещё красная, не убивала в нём этой невозможной, нахальной, всепоглощающей силы.       — Снова ты? — Хёнсук почти сплюнул эти слова.       — Снова я. — Чонгук ухмыльнулся, язык дернулся к щеке. — А ты блядь походу глухой? Или просто тупой? Я же сказал: она моя.       От этого «моя» её сердце предательски вырвалось куда-то к горлу. Потому что она ненавидела это. И жаждала этого.       — Она не твоя. Так что не качай права. Ей не нужен хулиган вроде тебя. Посмотри на себя. И на неё.       — А кто ей нужен? — Чонгук сделал шаг, короткий, хищный. — Ты? Ебучий ботан в пиджаке? Думаешь, с цитатами из книг её удержишь?       — Зато я не быдло, в татуировках и дырках от пирсинга.       Наён едва успела моргнуть — Чонгук уже вцепился в пиджак Хёнсука, ткань жалобно хрустнула под его рукой. Лица их оказались так близко, что было видно, как напряглись жилы на шее у обоих.       — Чонгук, прекрати! — голос Наён прорезал напряжение. Она сама не помнила, как оказалась рядом, как вцепилась в его предплечье, как потянула на себя. Но он послушался. Он даже не сопротивлялся, просто остыл за секунду, как пламя под водой. Она заметила всё ещё идущую кровь, на его губе. Её взгляд задержался дольше, чем нужно. Сердце снова забилось так, что стало больно в рёбрах.       — Наён, выгони этого отморозка, — тихо бросил Хёнсук сзади, выпрямляясь, поправляя измятый ворот.       — Сам ты отморозок, блядь! — Чонгук зарычал, рванулся, но её руки держали крепче, чем железо.       — Так! Всем тихо! — она почти сорвалась на крик. — Ты, — её палец ткнул Чонгуку в грудь, — садись на стул. А ты, Хёнсук, иди домой, пожалуйста. Увидимся позже.       Голос её был твёрдым. Мужчины замолчали. Они не спорили, просто бросали друг в друга взгляды — как ножи. Но подчинялись ей. Хёнсук отвернулся первым. Медленно, шаг за шагом, он прошёл мимо Чонгука, выдохнул зло и вышел, не оглядываясь. Внутри остались только они. И слишком много недосказанного между ними.       Чонгук сидел на стуле так, словно его туда вбили гвоздями — спина чуть сутулая, локти на коленях, руки сцеплены. Но взгляд не опущен. Он смотрел только на неё, выжидая, не двигаясь, будто любое движение могло разрушить этот хрупкий, зыбкий мир между ними. Наён, не поднимая глаз, словно на автомате потянулась за аптечкой. Ватка, антисептик — всё так буднично, как будто она просто убирала за прилавком расставленные коробки. Только руки дрожали чуть заметно, выдавая всё то, что голос прятал. Она подошла ближе, почти нависла над ним, и он почувствовал её запах — такой привычный, тёплый, вырывающий что-то изнутри. Больнее, чем сама рана.       — Что с губой? — спросила она тихо, голос её был ровным, но ровным не от спокойствия, а от усталости — будто если он хоть дрогнет, всё вырвется наружу.       — Подрался, — сказал он просто. Ни оправданий, ни подробностей. И этого было достаточно.       Ватка коснулась пореза — холодная, пропитанная спиртом, едкая. Чонгук шипнул, инстинктивно дёрнулся, но не отстранился — наоборот, склонился ближе к её руке, позволяя ей прижать подбородок. Её пальцы дрожали, но коснулись кожи — осторожно, тепло. И в этот миг он закрыл глаза, так медленно, как будто разрешал себе дышать впервые за много недель. Её ладонь легла на его щеку — и он потёрся об неё, будто кот, который искал тепла, которого никто не видел в нём. Лёгкое касание, а внутри — пожар, от которого он сгорал без звука.       — Наён, я… — начал он, но слова тут же застряли между рёбер, потому что она резко перебила его.       — Молчи.       Её голос прозвучал не громко, но отдался внутри так, будто это был удар. Он замолк. Глотнул воздух, чуть расправил плечи, но не отстранился. Он слушался. Сидел перед ней — растрёпанный, с кровью на губе, но покорный, настоящий, открытый до боли.       А она смотрела на него и, может быть, в этом взгляде впервые за долгое время не было ненависти. Только тихое, выматывающее «почему ты?» — вопрос, который никогда не нуждался в ответе, потому что этот ответ был всегда между их телами. И только запах антисептика впивался в воздух, напоминая, что их обоих всё ещё можно спасти. Или добить. Но сказать это вслух не решался никто.       Она старалась не встречаться с ним взглядом — слишком близко, слишком горячо, слишком больно. Её пальцы ещё хранили тепло его кожи, но она прятала это тепло внутри себя, как что-то опасное. Лекарство и яд — в одной капле. Когда она закончила, ватка упала в мусор, рука, ещё секунду назад лежавшая у его лица, исчезла в воздухе, будто и не касалась его совсем. Она шагнула назад, будто возвращала себе безопасную дистанцию — ту самую, которой больше не существовало. Но он не дал ей уйти далеко.       Чонгук медленно поднял руку, коснулся её запястья. Осторожно, без силы, без нажима — просто как якорь, как последний шанс зацепиться за неё, за этот миг, который может стать или прощанием, или спасением.       — Наён, — сказал он, и голос его звучал так, будто горло сжало железом. — Я не изменял тебе. Всё, что ты видела — неправда. Это бред. Ложь. Подстава.       Её плечи дрогнули. Она не обернулась полностью, только на миг дернулась лицом к нему — и снова в сторону, словно отмахнулась от осколка воспоминания.       — Я не верю тебе, Чонгук. — Её голос был тихий, ровный, но в этой ровности слышалось, сколько ножей вонзилось ей под рёбра за эти месяцы. — Я хочу поверить. Но не могу.       Он встал. Медленно. Стул скрипнул под ним так громко, что звук будто расколол воздух над аптекой. Он шагнул к ней ближе, не разжимая пальцев на её запястье.       — Дай мне шанс всё исправить, — сказал он тихо, но внутри этих слов была вся его злость на мир и вся любовь, которую он больше не знал, куда девать. — Я люблю тебя. Ты слышишь? Люблю.       Он взял её ладонь — почти неуверенно, будто боялся, что она вырвется, что она исчезнет у него в пальцах, как дым. Поднёс к своим губам. И не просто коснулся — он целовал каждый пальчик отдельно, медленно, бережно, так, будто это были молитвы, которые он никогда не выучит до конца.       И с каждым касанием что-то гудело в ней, ломалось. Сердце то рвалось к нему, то отшатывалось обратно, и между этим ритмом она вдруг поняла — он всё ещё умеет ломать её молчанием сильнее, чем любыми словами. Она отдёрнула руку. Медленно, но решительно.       — Уходи, Чонгук, — сказала она так, как будто приговаривала к изгнанию саму себя. — Не проси меня ни о чём.       Она развернулась к стойке, будто за этими пустыми коробками, аптечными сканерами и чужими рецептами могла спрятаться от него. Она не смотрела — потому что знала: если посмотрит, не выдержит. Чонгук не пошевелился. Сердце его стучало так, будто могло пробить рёбра и упасть к её ногам. Он стоял секунду. Две. Глотал воздух, в котором больше не было её запаха — только антисептик и его собственное поражение.       А потом он повернулся и ушёл. Медленно. Молча. Он уходил не потому, что сдался. Когда дверь за его спиной мягко, почти бесшумно закрылась, Наён не сразу осознала это. Звук был таким незначительным, таким мимолётным — но именно он вдруг расколол всё пространство на «до» и «после».       Её ладонь всё ещё хранила его тепло — пальцы дрожали едва заметно, и она сжала их в кулак, будто хотела стереть поцелуи с кожи, стереть воспоминания, стереть то, что горело в ней, несмотря на злость и обиду. Она не обернулась к двери. Она стояла за стойкой — так близко к кассе, что чувствовала сквозняк от работающего кондиционера. Холод бил по шее, по ключицам, пробирался под тонкую ткань блузки, но внутри ей всё равно было жарко. Жарко — и пусто.       «Как ты посмел, Чонгук. Как ты посмел снова трогать меня так, словно ничего не было. Словно не было тех ночей, когда я задыхалась без тебя и в то же время ненавидела себя за то, что хочу тебя обратно.»       Она медленно опустила взгляд на ладонь. Та самая рука, которую он целовал, теперь лежала на столешнице, белая в холодном свете ламп. Пальцы чуть подрагивали, будто спрашивали: «Ты правда сказала ему уйти? Ты правда хотела этого?»       Где-то в глубине — там, где она никому не позволяла копаться, даже себе — сидело что-то маленькое, хрупкое. Оно царапало стены её гордости и шептало: «Ты всё ещё любишь его. Чёрт бы тебя побрал, Наён, ты всё ещё любишь его.» И от этой мысли хотелось кричать или смеяться — потому что больше нечем было защищаться. Она сжала кулак сильнее, почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. Острая боль хоть на секунду возвращала её в себя.       «Я не могу верить. Я не могу. Если я впущу его снова — я не выдержу ещё раз.»       Она сделала глубокий вдох — медленный, вымученный. Провела ладонью по волосам, откинула их назад, стараясь выпрямить спину. Смотрела в пустую аптеку так, словно видела в ней собственную крепость. Без него. С этим стерильным запахом, который хотя бы не пахнет им.       «Я сказала «уходи». Я должна держаться за это. Пусть так и будет.»       Но сердце всё равно билось не так — не ровно, не спокойно, не правильно.       Словно знало: эта дверь — не конец.       Словно знало: он уйдёт. Но только для того, чтобы всё равно вернуться.

***

      Бара «Pit Stop» не было на карте туристических мест, но любой, кто хоть раз гонял по ночному Сеулу, знал эту вывеску с облезшими неоновыми буквами. За этими дверями хранился запах разлитого виски, дешёвого табака и чего-то масляного — будто кто-то прямо на барной стойке разбирал мотор.       Деревянные столы были грубые, потёртые, со следами ожогов от сигарет, кто-то явно тестировал здесь зажигалки и ножи. Музыка звучала негромко — старый хип-хоп и какой-то рваный бит с подпольных сетов. Иногда её перебивали глухие мужские голоса и хохот тех, кто ставил на гонки больше, чем у них было в карманах.       Чонгук вошёл так, будто этот бар знал его запах и шорох шагов ещё с тех времён, когда он только учился обгонять старших. На нём была простая чёрная худи, натянутая поверх широких плеч, и тёмные джинсы. Он словно вырос ещё на пару сантиметров и килограммов с тех пор, как Хан видел его последний раз.       — Смотри, кого тащит! — Хан вынырнул из-за угла, держа в руках бутылку пива и жестом подзывая Чонгука ближе. — Ты чего так долго гнил в своей норе? Давай сюда!       Они сели в дальний угол, за круглым столом, который когда-то был ярко-синим, но теперь потерял половину краски. Хан налил Чонгуку виски из старой пузатой бутылки, сам допил пиво и отставил его в сторону.       — Ну, рассказывай, боец. — Хан подался вперёд, локти на стол, глаза блестят. — Пришёл узнать что пропустил за месяц? Давай догонять. С трассами весело было.       Чонгук чуть улыбнулся краем губ, уткнувшись взглядом в янтарную жидкость в стакане.       — Говорят, Уджин опять что-то мутит? — спросил он спокойно, будто между делом.       — Мутит — это мягко сказано, — Хан рассмеялся, хрипло, по-доброму. — Он подсел на спонсора из Чоннам, влил кучу денег в тачку, теперь ходит король королей. Думает, что если купит самую дорогую резину — скорость сама придёт.       Чонгук усмехнулся, мотнул головой.       — Слышал, что он в последнем турнире всех сделал, пока меня не было.       — Да уж. Все думают, что ты сдулся, Гуки. Что твой мотор сгнил, пока ты сидел дома и качал свои бицухи. — Хан хлопнул его по плечу так, что Чонгук едва не опрокинул стакан. — Да ты стал ещё больше! Если не вернёшься на трассу, тебя проще будет запихнуть в ринг и сдать в MMA.       — На ринге не тот драйв, — ухмыльнулся Чонгук, проводя пальцем по краю стакана. — Там всё по правилам. А мне без правил нравится больше.       — Это ты правильно. — Хан кивнул одобрительно. — Кстати, знаешь кто возвращается? Японцы хотят снова замутить серию закрытых заездов за городом. Старый маршрут — через Ханган, с разворотом у свалки. Денег там крутится нормально, народ заскучал по адреналину.       Чонгук кивнул, в глазах что-то мелькнуло. Усталость и азарт вперемешку.       — Слышал. Буду там.       — Вот и славно. — Хан стукнул своим пустым бокалом по его стакану. — Ты нужен там, братец. Без тебя там скучно. Без тебя эти пацаны без зубов друг друга рвать не будут.       Чонгук допил виски залпом.       — Ага. Пусть знают, что я никуда не делся       Чонгук отставил пустой стакан в сторону, лениво откинулся на спинку дивана, взгляд его цеплялся за жёлтый свет ламп, за рваную музыку из динамиков и за лица мимо проходящих, но внутри он был где-то совсем не здесь. Внутри — где-то на чёрном асфальте, под светом фар, где запах резины и бензина сливается с жаждой крови.       — Есть ещё кое-что, — бросил он тихо, но Хан услышал сразу. — Уджин должен мне гонку. Один на один.       — Серьёзно? — Хан вскинул брови, отставил пиво, будто прозрел. — Ты хочешь его катнуть? После всего?       — Не просто хочу. — Чонгук ухмыльнулся так, что по спине Хана пробежал короткий холодок. — Я жду этого. Мне нужно это. Я хочу видеть, как он проигрывает. Хочу слышать, как его мотор хрипит сзади, когда мой с ревом рвёт ночной Сеул.       Хан прыснул смехом, ткнул пальцем в его грудь.       — Вот это, Гуки, я узнаю! Вот этого тебя мне и не хватало. Сидишь тут со своим серьёзным лицом, а внутри — тот же чёртов волк. Гони его, жри его, разрывай, что я тебе скажу.       — Он сам просил. — Чонгук криво усмехнулся, чуть качнул головой. — После финала в городе строил из себя короля, при всех обмолвился, мол, если я не сольюсь окончательно — пусть выйду на асфальт и докажу. Вот я и выйду.       — И когда? — Хан подался ближе, его голос стал тише, как всегда, когда разговор становился настоящим.       — Скоро. Жду, пока он назначит место. — Чонгук стукнул пальцами по столу, будто отбивал невидимый ритм старта. — Только я и он. Без толпы. Без ставок. Только я и резина подо мной.       Хан рассмеялся низко, хлопнул ладонью по столу, а потом снова по его плечу — почти с гордостью.       — Ну всё, чёрт побери. Такого старый город ещё не видел.       Чонгук посмотрел на него спокойно, но в глубине его глаз жёгся тот самый свет, который делает человека опасным. Он был тише, но тишина эта пульсировала хищным обещанием.       — Он просто забыл, кто здесь ездит первым, — сказал он негромко. — Я ему напомню.       Они молча столкнулись бокалами ещё раз. Бар гудел вокруг, кто-то ругался у стойки, кто-то в углу уже спорил о ставках. А Чонгук знал — этот шум не заглушит тот рёв мотора, который у него внутри. Звук телефона в кармане заставил вздрогнуть. Он посмотрел на экран, скривился, но всё же ответил.       — Где ты, малой? — голос Чимина сразу раздался громко, через фон слышались голоса, крик, чей-то хриплый смех, в котором Чонгук безошибочно узнал Юнги.       — С Ханом в «Пит-стопе». — Он кивнул Хану, который заинтересованно склонился ближе, ловя каждое слово.       — Тащите свои задницы на Ёнсан-ро. — Чимин говорил быстро, будто кто-то дышал ему в затылок. — Юнги нажрался и решил провести заезд прямо сейчас. Здесь уже народ подтянулся, половина города, кажется.       Чонгук закатил глаза, сдерживая усмешку.       — Вы что, больные? Кто вообще туда приперся без призового фонда? — Он слышал, как в трубке кто-то ржёт, кто-то спорит. Звук живой, горячий — именно тот, который Чонгук любил слышать.       — Юнги выставил свой GTR. — Чимин выдал это так, будто говорил о сумасшедшем, но любимом брате. — Так что хоть кто-то должен победить, чтобы этот еблан не спустил тачку кому попало.       — Кто его за язык тянул? — Чонгук провёл ладонью по лицу. — Вот придурок. Реально. Скажи, кто его подбил?       — Да хрен его знает! — Чимин рассмеялся. — Но ставку назад не возьмёшь. Самое страшное — с ним вместе напилась Соми…       — Блядь, — Чонгук зажмурился, чуть не уронил телефон. — Звучит как сон при температуре под сорок. Ты как вообще это допустил?       — Расскажу потом. — Чимин уже говорил в спешке. — Давайте шустрее. Нам нужна твоя тачка, брат. Здесь без тебя этот цирк не вытянуть.              — Ясно. — Чонгук кивнул, хотя Чимин этого не видел. — Скоро будем.       Чимин отключился, оставив в телефоне глухой щелчок. Чонгук перевёл взгляд на Хана, который уже всё понял без слов.       — Ну что? — Хан выпрямился, стукнул пальцами по столу. — Летим?       — Летим. — Чонгук ухмыльнулся и поднялся. — Хочешь увидеть всё от первого лица?       — Ты предлагаешь сесть с тобой в момент гонки? — Хан ухмыльнулся так, что стало ясно: откажись он — сам бы себя потом ненавидел. — Я за, Гуки. Поехали рвать этот город.       Они стукнулись кулаками — быстро, без пафоса, просто так, как делают те, кто знает вкус скорости и запах палётой резины. А потом они двинулись к двери бара — и старый «Пит-стоп» оставил за ними гул голосов, но увёл с собой новую историю, которая родится этой ночью на асфальте Ёнсан-ро.

***

      Чонгук развернул руль так резко, что Ламба скользнула по гравию заброшенного въезда и зарычала, выплёвывая короткий выхлоп прямо в холодный воздух. Хан рядом хохотнул, хлопнув ладонью по панели.       — Вот за это я тебя и люблю, Гуки. Мотор у тебя, конечно, громче, чем твои проблемы.       Чонгук только фыркнул и, вырубив мотор, оглянулся. На Ёнсан-ро сегодня было так, будто кто-то запустил подпольный карнавал: фары, смех, басы, запахи палёной резины. Он сразу заметил своих — их было видно издалека. Чимин стоял серди машин, размахивая руками и что-то втолковывая Юнги, который выглядел как человек, который уже давно ничего не воспринимает.       — Ну и дурдом, — пробормотал Чонгук, захлопывая дверь и закидывая капюшон на голову. — Пошли смотреть этот цирк.       Они подошли ближе. Чимин их сразу заметил — вскинул руки, как будто вызывал призраков с того света.       — О! Наконец-то! — Чимин хлопнул Чонгука по плечу. — Где вы шлялись?       — Разбирали твою репутацию за пивом, — ухмыльнулся Хан, перекидываясь взглядом с Юнги на Чимина. — Ну что тут? Живы все?       — Посмотри сам. — Чимин ткнул большим пальцем за спину.       Чонгук обошёл GTR и тут же застыл: в открытом багажнике, подкидывая ногу на кучу каких-то тряпок, сопела Соми. Её волосы растрёпаны, губы чуть приоткрыты, лицо залито фонарём, а под ухом примостилась пустая пластиковая бутылка. Рядом валялась ещё одна — уже наполовину пустая.       — Дурдом, — выдохнул Чонгук, глядя на неё с таким выражением, будто увидел привидение. — Как она так напилась?       Чимин развёл руками и засмеялся.       — Блядь, слушай прикол. Она припёрлась в гараж. Думала — я там. А там Юнги ковыряется в своём ведре. Ну и всё. Слово за слово, рюмка за рюмкой — и вот тебе два дебила. Я приезжаю — они в футбол играют возле гаража! Ор стоит выше крыши, я чуть бампером не снес ворота, когда их увидел!       — Подожди, — Хан прыснул смехом так громко, что кто-то из парней обернулся. — Ты хочешь сказать, что этот клоун, — он ткнул пальцем на Юнги, — и эта маленькая бомба — играли в футбол?       — Ага, — Чимин едва держался на ногах от смеха. — Пинали пластиковую канистру! Прикинь? Канистру с надписью «масло».       Чонгук закрыл глаза, мотнул головой и усмехнулся так, что уголки губ вздрогнули.       — И этот человек хочет гонять сегодня? — он снова ткнул в Юнги, который в это время пытался что-то прошептать Соми, но она только фыркнула во сне и натянула куртку на нос.       — Этот человек, — Юнги вдруг поднял палец и ухмыльнулся пьяной, но гордой ухмылкой, — сегодня вернёт свой титул, ясно вам, сраные пижоны!       — Вернёшь только пустые банки обратно в бак, — буркнул Чимин. — Если ты сейчас рванёшь, я буду бежать за тобой с аптечкой и лопатой.       — Расслабься, — Чонгук хлопнул Чимина по плечу. — Я поеду, а он останется здесь. GTR не потеряет своего владельца.       Юнги что-то пробурчал про «вы ещё удивитесь», а Соми сопнула погромче, перекатившись так, что чуть не выпала из багажника.       — Давай её в салон затащим, а то ещё вывалится, — сказал Хан и помог Чимину вытаскивать Соми.       Чонгук откинулся на машину, глядя на эту суматоху с кривой усмешкой.       — Дурдом, — повторил он тихо, почти с теплом в голосе. — Ну хоть не скучно.       Чонгук чиркнул зажигалкой — короткий огонёк вырвался из темноты, вспыхнул в его ладонях и тут же родил дым. Он прикурил сигарету, втянул глубоко, так, будто этот дым был первым нормальным воздухом за весь день. Рядом Хан тоже чиркнул спичкой — запах серы смешался с запахом табака, бензина и далёкого гула разговоров. Чимин, кряхтя, укрывал Соми своей чёрной курткой — она, свернувшись на сиденье GTR, выглядела как брошенный котёнок посреди разъярённого двора.       — Намджун бы охуел с вас. — Голос Чонгука прозвучал низко, он сплюнул дым, щурясь. — Особенно с тебя, Юнги.       — Ничего бы он не охуел. — Юнги, шатаясь, кивнул так, что пепел упал прямо на асфальт. — И кстати, беру свои слова назад. Желаю Соми и Чимину счастья до гроба.       — Замолчи ты, блядь, — Чимин мотнул головой, глядя на Юнги, как на странного младшего брата, за которым стыдно перед всеми. — Споил её, хоть бы головой подумал. На хрена машину то на кон поставил, гений?       — Она теперь мой кореш. — Юнги ткнул сигаретой в Чимина и ухмыльнулся пьяной улыбкой. — На равне с вами. Лучший союзник.       Чимин только фыркнул, проверяя закрыл ли он двери и отгоняя любопытных.       — Да ребята, я с вами первый раз в компании, но уже и я охуел, — вставил Хан, стукнув Чонгука кулаком по плечу. — Выставить тачку на спонтанном заезде. Это же легендарно.       — Ладно, — Чонгук затянулся напоследок, бросил бычок под ботинок и раздавил. — Хватит трепаться. Все по машинам. Юнги — садись в свою тачку и сиди там. И не вздумай вылезать, пока мы не вернёмся.       Юнги нахмурился, но слова не сказал. Чимин сел за руль своей мазды. Двигатель загрохотал так, что кто-то из толпы зааплодировал — любили они этот звук, раскатанный, звериный. Чонгук хлопнул Хана по спине и залез в Ламбу. Сел, проверил приборку, провёл ладонью по рулю, будто здороваясь с чем-то живым. Хан устроился рядом, застёгивая ремень, но глаза у него горели так, будто впереди не просто гонка — целая жизнь.       — Готов? — спросил Чонгук, даже не глядя.       — Погнали. — Хан ударил кулаком по панели.       Двигатели взревели. Чонгук нажал педаль газа — мотор рванул в грудную клетку, резонируя с сердцем. Впереди, сквозь ряды людей, виднелась открытая петля ночного Ёнсан-ро. Свет фар выхватывал куски мокрого асфальта, будто забрасывал карту войны прямо под колёса.       Сигнал.       Толпа взревела.       Три мотора рванули одновременно. Чонгук ловко уводил Ламбу на первую дугу, чувствуя, как резина буквально слизывается с дороги. В зеркале — огни Чимина, чуть левее, но он не отстаёт. Хан держался мёртво, рука вцепилась в дверь — но он даже не моргнул. Поворот за поворотом, ночной Сеул под ногами — живой, бешеный, пульсирующий. Чонгук слышал только рёв мотора и собственное дыхание.       Чимин не сдавался — пару раз он нагло брал внутреннюю, почти задевая борт Чонгука, но тот только ухмылялся в ответ. Была бы это драка на ринге — он бы сказал «ещё», а здесь — он давил педаль газа в пол, будто выжимал из мотора всё до последней лошадиной силы. Где-то впереди, на мосту через реку, толпа зевак мигнула фонариками. Они стояли на отбойниках и крышах машин, срывая голоса в ночи, когда три ревущих зверя вылетели из-за поворота с таким ревом, что вибрация прошлась по бетонным плитам моста.       Чонгук обогнал Чимина на второй дуге, когда тот чуть сбросил скорость из-за лужи у обочины. Маленький просчёт — но этого хватило. Теперь он был первым — и собирался остаться им до конца. Он резко ушёл влево, сменил полосу, поймал скольжение и вытянул прямую — старый квартал Йонгам ждал их впереди, заброшенные склады и пустые доки, где ночью кроме бездомных котов никого не бывало. Идеальное место, чтобы затормозить их личный апокалипсис.       Он не сбрасывал газ до последнего. Сердце било об рёбра ровно в такт тахометру, который кричал об отсечке. Чимин снова дернулся за спиной, но был слишком далеко. Последний поворот — и Чонгук провернул руль так резко, что машину чуть не понесло боком, но он держал сцепление мёртвой хваткой. И Ламба выстрелила на финишной прямой — одна, как выстрел в воздух.       Он сжал тормоз до упора — шины взвизгнули, заскользили по сырому асфальту, оставляя полосы. Руки дрожали, мотор ещё ревел, будто хотел ещё один круг. Позади его фары догнал Чимин — ровно секунда разницы, не больше. Чонгук сидел за рулём, тяжело дыша, чувствуя, как сердце сбрасывает обороты вместе с мотором.       — Ну, — Хан разорвал тишину, хлопнув его по плечу. — Я хренею с тебя. Снова первый. Снова ты.       Чонгук усмехнулся — губы дрогнули, но глаза остались серьёзными, острыми.       — Теперь пусть Уджин знает, — сказал он тихо, вытирая пот с виска. — Я возвращаюсь.

***

      Внутри машины Юнги было душно, будто там всё ещё витал запах чужого смеха и пролитого алкоголя. Соми вынырнула из сна резко — так, что с непривычки сердце ёкнуло где-то под рёбрами. Телефон вибрировал под боком, жалобно и настойчиво. Её пальцы нащупали холодный металл под курткой — экран вспыхнул прямо в глаза, больно резанув и без того больную голову.       «Наён».       Те буквы, от которых в груди ёкнуло.       Соми кликнула вызов, хриплая, не успев ещё понять — жива ли она вообще.       — Алло… Наён?       — Соми? — голос Наён сорвался так, будто она держалась за край терпения. — Что случилось? Ты в порядке?       — Кажется, да, — Соми слабо рассмеялась, тут же зажала рот, потому что смех отдался звоном в висках. — А что не так?       Из телефона посыпались слова — Наён срывалась на тише, потом опять повышала голос, но в этом шуме был один смысл: она волновалась.       — Ты звонила мне двадцать три раза, понимаешь? Двадцать три! Я в душе была пять минут, Соми! Что случилось? Где ты?       Соми привстала — сиденье жалобно скрипнуло. В желудке зашевелилось что-то живое и недовольное. Она хлопнула дверью, выбралась из машины и глубоко втянула ночной воздух. Он был холодным, колючим, но спасительным.       — Наён, я правда не помню, как я тебе звонила… Я сидела с Юнги, выпивали… а потом всё — провал.       — Что? С Юнги? Расскажешь позже, я отследила твой телефон по локатору и заказала такси.              — Так ты едешь за мной? — голос её дрогнул. Она шарила взглядом по обочине — где-то в темноте выныривала кривая вывеска со значком уборной, выгоревшие буквы, тускло мерцающие под уличным фонарём.       — Конечно еду! — Наён звучала так, будто ругалась и молилась одновременно. — Ты хоть понимаешь, как ты меня напугала? Ты вообще думаешь, когда так напиваешься?       — Извини, — Соми всхлипнула и тут же зажала рот ладонью. — Мне сейчас… о боже… кажется меня сейчас стошнит прямо тут.       И она рванула к этой вывеске. Кабинка встретила её непприятным запахом, холодной керамикой и полусломанной дверью, но Соми было плевать. Она захлопнула дверцу, успела схватиться за унитаз — всё остальное уже было неважно.       — Где тебя искать? — голос Наён ещё держался, но в нём прорывалась паника. — Я уже почти рядом. Скажи мне точно.       — Синяя вывеска, у дороги. Тут… туалет. Синяя надпись, понял… поняла? — Соми проговорила это на одном выдохе и отключилась, зажав телефон между коленями.       Когда Наён добралась до места — такси притормозило прямо у обочины — она выскочила, не закрывая дверь до конца. Её взгляд метался по тёмной обочине, по редким фарам машин, по серым кустам. Синяя вывеска. Вот она, уродливая и спасительная.       — Соми? — голос Наён дрожал, когда она шагнула ближе. — Соми, ты где?       В ответ — тишина. И только глухой, неровный стук. Соми едва слышно постукивала пальцами по пластиковой дверце кабинки, чтобы хоть как-то сказать: «Я тут». Наён подбежала, открыла дверцу — Соми сидела на корточках, прижав лоб к ладоням.       — Стой. — Наён быстро собрала ей волосы, обмотала их вокруг запястья, придержала так, чтобы ни один светлый локон не упал туда, куда не нужно. — Дыши, ладно? Всё нормально. Я с тобой.       Плечи Соми вздрагивали, горло жгло, пальцы цеплялись за холодную кромку бачка. Когда всё закончилось — Наён подала ей влажную салфетку, вытерла лоб и щеки, откинула назад волосы.       — Ну как ты так напилась? — спросила она тихо, хотя знала, что этот ответ ей сейчас не нужен, но нужен Соми — чтобы выговориться.       — Я пришла к Чимину… но встретила Юнги… — Соми вытерла губы, шмыгнула носом. — Осталась с ним в гараже. Он достал виски. Потом ещё что-то, вроде рома. Потом снова виски… и всё.       Наён вздохнула, не зная — плакать ей или смеяться. Она вдруг поймала себя на том, что толком так и не поговорила по-человечески с этими людьми — друзьями Чонгука. Настоящими, странными, но его.       «Неважно теперь. Всё неважно…» — подумала она, хотя внутри ничего не было кончено.       Соми вдруг подняла голову, уткнулась лбом в её плечо.       — Спасибо тебе, Наён. Ты бросила всё и приехала. Ты всегда так…       — Ну какие у меня дела, Соми? — Наён гладила её по спине, не думая больше ни о чём. — Когда на телефоне двадцать три пропущенных за ночь? Конечно я приеду. Ты же моя подруга.       В туалете снова воцарилась тишина — липкая, пустая, почти уютная. А потом за стеной раздался глухой хлопок двери — резкий, как выстрел. Наён вздрогнула, и всё её тело вдруг окаменело. Она потянулась к замку кабинки, клацнув им так тихо, будто замок мог их спасти от всего.       Но ничего он не спасёт.       Её сердце стучит так громко, что кажется — его слышно даже за дверью. Слова, которые доносятся через трещину в перегородке, режут воздух, как ножи.       — Какого чёрта ты тут делаешь?! — мужчина не шепчет, не пытается быть тихим. Его голос — это ржавый металл, которым лупят по глухой стене. — Я же сказал тебе — бросай свои тупые идеи, Бёль!       Наён чувствует, как Соми вздрагивает, но не отпускает её руки. Она вцепилась в неё, будто это единственное, что держит её здесь, в реальности.       — Я скажу ему правду! — Сонбёль рвёт слова, будто рвёт собственное горло. — И должна была сказать ещё тогда! Твои вонючие игры не сработали! Он ненавидит меня! Пусть теперь возненавидит и тебя!       — Или ты закроешь свой рот, или я сам тебе его закрою. — Грубый голос хлещет, холодный и ровный, но в нём слышно, что он едва держит себя. — Ты поняла?       — Нет! Не поняла! — Сонбёль срывается, почти шипит. — Ты грязно играешь, Уджин. Ты ставишь чужие жизни на кон! Ты мерзавец, ты псих!       И Наён не верит своим ушам — Уджин. Тот самый Уджин. Его имя врывается в её голову, как пуля, пробивая каждую стену, что она строила вокруг себя все эти недели.       — Ах, я играю грязно? — Голос Уджина вырастает в оскал. — Ты накачала Чона наркотой! Ты! Подстроила эту показуху! Ты поссорила его с этой девкой, изображая, будто вы с ним любовники! Это не мерзко, а, Сонбёль?       Наён будто захлёбывается воздухом в тесном пространстве кабинки. Всё переворачивается внутри неё. Каждое слово Уджина — как удар кулаком в грудь.       Он не изменял. Он не трогал её. Его просто растоптали и подставили.       А она?       А она поверила им. Не ему.       — Если бы не ты… — Сонбёль уже рыдает, голос сорван. — Если бы не твои обещания… Я повелась, как дура! Я хотела вернуть его! Хотела вернуть то, что было хоть наполовину моим!       Уджин фыркает, сквозь смех — холодный, мерзкий.       — Ты хотела вернуть? Ты бы итак сломала ему жизнь. Ты уже начала. Залетела — и что? Думаешь его аптекарша бы это пережила? Ты бы убила их только этой новостью!       — Он не отец! — вдруг выбрасывает Сонбёль, и это звучит, как нож в спину. — Не он!       Наён чуть ли не выкрикивает, из последних сил пытаясь осознать, что всё происходит в реальности. Она смотрит на Соми, которая, кажется, шокирована не меньше.       Как не он?!       — Чей? — Уджин рычит, дыхание тяжёлое. — Ветром надуло? Или очередной твой спектакль?       Сонбёль всхлипывает, но не отступает.       — Это твой ребёнок, Уджин.       Тишина. Такая тяжёлая, что Соми прижимается ближе к Наён, и даже её похмельный запах не может перебить стужу внутри.       — Пиздишь.       — Нет. Я пила таблетки, когда была с Чонгуком. Но как только он ушёл к ней, я сбилась с графика. Потом забила. Всё. Сроки не совпадают, Уджин!       Наён зажимает рот ладонью, потому что иначе она всхлипнет. Её трясёт мелкой дрожью. Внутри всё орёт: «Глупая. Ты убила всё сама. Ты не поверила. Ты предала его раньше, чем он мог тебе изменять». Снаружи доносится глухой удар — что-то падает, может, Уджин в ярости швырнул пустую бутылку или пнул дверь.       — Если ты откроешь рот — ты труп, поняла? — Голос Уджина рвётся шёпотом, от которого холодно в животе. — Если он узнает — я сделаю твою жизнь адом. Клянусь, Сонбёль.       И всё стихает так резко, что даже стук сердца звучит слишком громко. Соми первая выдыхает — рвано, сипло, а Наён всё ещё не дышит. Она смотрит в стену кабинки, а перед глазами — его лицо.       Чонгук. Её Чонгук.       Чонгук, который не лгал.       Чонгук, который стоял перед ней, униженный и голый внутри, и говорил: «Я люблю тебя.»       И она всё разрушила.       Шум окончательно стих. Наён присела на корточки рядом с Соми, но взгляд у неё был такой, будто она смотрела сквозь пластиковую дверь в чёрную дыру. Соми осторожно провела рукой по её плечу — Наён не шелохнулась. Только дышала так, будто каждое дыхание болью рвалось из горла.       — Наён? — Соми попыталась заглянуть ей в глаза, но та не подняла головы.       Вместо этого Наён вдруг осела прямо на холодный кафель, уронив ладони на колени. Она зацепилась пальцами за край куртки, будто вцепилась в единственное, что не даст ей разлететься на куски.       — Боже… — голос сорвался шёпотом. — Соми… я такая дура. Я… я не поверила ему.       Соми смотрела на неё, не зная, что сказать. У неё самой в голове всё ещё гудел алкоголь, но эти обрывки чужих криков за дверью перекрыли весь дурман. Она опустилась рядом — так, что их колени коснулись друг друга.       — Наён, — осторожно сказала она. — Ты не могла знать.       — Я должна была поверить! — Наён вскинулась, но сразу снова опустила голову. — Я должна была хотя бы… хоть раз заглянуть ему в глаза по-настоящему. Он же умолял меня. Говорил, что это не правда. Я сама… сама сказала, что люблю его. А потом поверила этой мрази!       Голос Наён дрожал, обрывался, губы тряслись так, что Соми захотелось просто обнять её и затыкать все эти слова ладонью — лишь бы не слышать этот самобичующий шёпот.       — Ты не могла знать, — тихо повторила она и положила ладонь на дрожащие пальцы Наён. — Ты не виновата в том, что кто-то умнее и грязнее. Ты ведь всё равно любишь его, да? Даже сейчас.       Наён закрыла глаза, голова склонилась к коленям, слёзы горячие жгли кожу, капали на её ладони.       — Я люблю его. Боже, Соми… — Она всхлипнула, и этот звук был тише любого крика. — Я всё ещё люблю его так сильно… и он всё это время был чистый. Один. Он для меня…       Слова застряли, не дойдя до конца. Соми прижала её к себе, гладила по затылку — Наён дрожала мелко, как ребёнок, который впервые понял, что сам себе сделал хуже всех.       — Знаешь что, — выдохнула Соми и улыбнулась сквозь всю эту серую вонь дешевого туалета. — Значит, ты расскажешь ему всё. Ты вернёшь его. Ты вернёшь себя к нему. Всё остальное — к чёрту.       Наён вскинула голову — глаза красные, нос заложен, но взгляд ясный. Словно только сейчас она поняла, что если не сделает этого — потеряет его окончательно. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, тряхнула головой, глубоко вдохнула холодный, ржавый воздух туалета.       — Да. — Голос всё ещё дрожал, но в нём уже не было вопроса. Только решение. — Да, Соми. Я верну его.       И пусть эти стены были самыми убогими на свете — в эту минуту они стали первым шагом обратно к нему.

***

      — Ох, моя малышка воскресла! — Чимин, едва заметив Соми, театрально вскинул руки, будто хотел подбросить её в воздух. Но увидев Наён, замер, сбавил улыбку. — Опа. Наён? Ты тоже тут?       Наён слегка кивнула, кутаясь в рукава, будто могла спрятать в них собственные мысли.       — Да… привет. — Её голос был тихим, почти шёпотом. — Чонгук… он здесь? Ты его видел?       — Нет, — Чимин пожал плечами, опустил руки. — Его тут нет.       Слова ударили так, что даже прохладный ветер показался горячим.       — А где он? Ты знаешь? — Наён выдохнула вопрос быстрее, чем успела решить, хочет ли слышать ответ.       Чимин посмотрел на неё чуть дольше, чем надо, будто выбирал, говорить всю правду или оставить часть при себе.       — Уехал с Ханом. Куда — не сказал. Сказал, башка раскалывается. Может, домой. Может, ещё куда. Ты же знаешь, какой он.       Наён кивнула. Сердце билось рвано, как мотор на последнем издыхании. Домой? Или снова где-то среди ночных улиц?       — Вот как… — она почти выдохнула эти слова, не зная, что ещё можно сказать.       Соми прижалась к её плечу, едва заметно — чтобы подруга не развалилась прямо здесь, на этой пустой стоянке.       Чимин хлопнул ладонью по крыше GTR Юнги — внутри тот ещё сопел на заднем сиденье.       — Вам обеим пора по домам. Уже почти утро, девочки. И Юнги надо будить, ему через четыре часа в капотах ковыряться.       Соми только хмыкнула:       — А кто его машину погонит? Он же её тут не оставит?       Чимин посмотрел на неё так, будто услышал самую странную шутку ночи.       — Сам погонит. — Он ухмыльнулся, открыл дверцу и слегка тронул Юнги за плечо. — Он как зомби, но доедет. Разобьётся — ну что ж, тогда пусть нам останется больше кофе в гараже.       Юнги застонал, распахнул глаза и пробормотал что-то нечленораздельное. Чимин помог ему, сунул ключи в руку, и под одобрительный смешок Соми тот заполз на водительское.       — Всё. — Чимин махнул рукой, когда Юнги посигналил и мягко выкатил GTR с обочины. — Поехало, чудовище.       Он вернулся к девочкам и открыл переднюю дверцу своей машины.       — Давайте, красавицы. Садитесь.       Соми первой втиснулась на пассажирское сиденье, всё ещё немного качаясь от выпитого, но с живыми глазами. Наён устроилась сзади. Схватилась за ремень так крепко, будто этот ремень был единственным, что держало её от развала. Чимин сел за руль, повернул ключ — мотор заурчал, тихо, почти ласково, не так, как у Чонгука. Он бросил короткий взгляд на Наён — её глаза стеклянные, руки сжаты в кулаки.       — Ты в порядке? — спросил он негромко, но она не ответила.       Где он сейчас? Один ли он? Знает ли он, что она всё услышала? Верит ли он хоть каплю, что она может всё исправить?       Дорога под фарами ускользала назад, а внутри Наён металась среди обрывков чужих голосов, своих ошибок и одного слова, которое пульсировало в груди: Найти его. Найти и сказать всё.       Но слова так и застыли на губах.       Она смотрела в тёмное окно, крепко сжав ладони, сдерживая горячие слёзы, которые уже не верили в гордость.