часть 27. Прости меня

***

      Комната дышит духотой — шторы сдёрнуты с карниза, под ногами разбитое стекло от чашек и тарелок, но Сонбёль этого уже не видит. Она слышит только собственное тяжёлое дыхание и звон осколков под босыми ногами.       — Сука… — слова вырываются, рвутся на части, слипаются с хрипами. — Тварь…       Она хватается за кресло и с размаху опрокидывает его набок — оно глухо бьётся об стену, грохочет так, что соседи, наверное, уже замерли за своими дверьми. Пусть слушают. Пусть слышат, как рушится всё, что она так выстраивала чужими руками.       — Зачем ты… Зачем ты вообще пошла на это, Сонбёль?! — она почти кричит, но в квартире всё равно пусто — никто не ответит, кроме глухого эха.       Пустая бутылка с пола летит в стену. Стекло рассыпается по обоям, капли чего-то липкого растекаются по ламинату. Она сползает спиной по стене и захлёбывается смешком — злым, мокрым, ненавидящим всё вокруг.       — Хотела помощи, да? Смешно. Хотела вернуть его? Тупая. Ты думала, он посмотрит на тебя? На тебя, жалкую? — губы дрожат так сильно, что слова рвутся вместе со слезами. — Он бы никогда. Никогда… не остался бы.       Она закрывает рот ладонью — так сильно, что ногти оставляют следы на коже. Воздуха не хватает. Её трясёт.       — Уджин… мразь… — Она вдруг вскакивает, бросается к комоду, рвёт из ящика какую-то косметику, дешёвый флакон духов летит в зеркало — стекло трещит. На кусках зеркала — она сама, лохматая, красная, с распухшими глазами.       — Ты продалась ему. Ради чего? Ради помощи? Ради него? — Она шепчет своему отражению, но голос её поднимается, снова срывается в визг. — Он мерзавец! Он тебя трахнул! Как дешевку! Ты ж хотела? Вот и получила.       Сонбёль хватает со стола фоторамку — с выцветшим снимком себя с Чонгуком, ещё старым, ещё с теми глазами, что когда-то смотрели на неё с теплом. Она долго смотрит, дрожит вся, пальцы белеют. А потом срывается — кидает рамку в стену так, что стекло брызжет осколками по ковру. Снимок падает рядом с обломками. Она подползает к нему на коленях, вжимает в ладони, ища хоть что-то тёплое — но бумага холодная.       — Прости… — всхлипывает она уже почти беззвучно. — Прости меня… ты никогда не любил меня. Никогда… Чонгук…       Она сжимает снимок до хруста — и вдруг чувствует под рукой живот, вздрагивает, отпускает обрывок фото.       — И ты… — выдыхает она, проводя ладонью по плоскому животу, где ещё ничего не видно, но всё уже внутри неё кипит. — Твою мать, что мне с тобой делать?..       Квартира снова наполняется её дыханием, тяжёлым, рваным. Всё, что ещё можно было разбить, уже разбито. Осталось только она — одна посреди груды осколков и собственных проклятий.       Сонбёль сидит прямо на полу — осколки рамы больно впиваются в бедро, но она не чувствует боли. Ладони дрожат, когда она проводит ими по лицу, смазывая слёзы вместе с размазанной тушью. Внутри так тихо, что даже собственные мысли стучат, как гвозди по пустой комнате.       Она смотрит на клочок фотографии — обрывок Чонгука. Его улыбка, одна половинка лица, остальная — разбита, как она сама.       — Ты должен был знать… — шепчет она. Слова, которые она никогда раньше не решалась сказать даже самой себе. — Ты должен знать, что всё это… всё это не ты. Не твоя вина.       Пальцы ищут телефон на полу — он валяется среди косметики, среди чернил и осколков пластика от рамки. Она хватает его так, будто тот может её укусить. Экран светится. Контакт — «Чонгук-и💓».       Самое важное имя.       Палец дрожит над кнопкой вызова. Раз, два. Она почти давит на экран, почти слышит в голове его голос — «Говори. Просто говори.» Но вместо этого в голове поднимается другой голос — низкий, хриплый, холодный. «Если ты откроешь рот — я сделаю твою жизнь адом. Ты думаешь, что он тебя простит? Ты думаешь, что я позволю тебе всё рассказать?»       Уджин.       Его слова скребут по горлу острее стекла. Она опускает телефон на пол — резко, как обожглась.       — Блядь… — рыдает она сквозь сжатые зубы, вжимая кулаки в глаза. — Я не могу. Я не могу… я… я не могу…       Внутри всё бьётся об грудную клетку — правда, любовь, горечь. Всё рвётся наружу. Но над всем этим стоит он — Уджин. Его ладони на её горле, даже если их тут нет. Его холод в её костях. Она трясётся, закрыв рот руками, чтобы не закричать. Слёзы капают на телефон — пустой экран мигает, будто дразнит её.       — Если я скажу… — шепчет она в пустую квартиру, к разбитым стенам. — Если я скажу — он убьёт меня. Всех нас.       Тихий рваный вдох. Ладонь ложится на живот — пустая, холодная.       — Ты не просил меня рожать тебя, — выдыхает она едва слышно. — Но теперь ты есть. И мне придётся быть сильной. Хотя бы ради тебя.       Она сгребает клочок фотографии, прижимает к груди. Закрывает глаза. Словно бы если зажмуриться — Уджин исчезнет. Но он не исчезнет. А правда всё ещё застряла у неё в горле — тяжёлая, жгучая. Та, что не спасает, а ломает всё ещё сильнее.       Она тогда ещё верила, что всё можно вернуть. Вернуть Чонгука, вернуть то тепло, которое он когда-то разливал по её венам одним взглядом.

*flashback*

      Сонбёль сидела на капоте чужой машины, а напротив стоял Уджин — тень в холодном свете двора, руки в карманах, спокойный голос.       — Ты правда думаешь, он к тебе вернётся? — спросил он лениво, почти с усмешкой, склонив голову набок, будто разглядывал трофей, который сам же и продал.       — Если я всё сделаю правильно — вернётся, — Сонбёль отвечала тихо, глядя мимо его плеча. В голове крутились картинки: как он снова говорит ей «ты моя», как эта девчонка Наён исчезает так же быстро, как появилась.       — Правильно? — Уджин фыркнул. — Ну и что ты задумала? Сама ты ничего не сделаешь. Нужен план.       Он шагнул ближе, и от его одеколона мутило уже тогда — дешёвый, сладкий, как его слова.       — Я могу помочь. Создать момент, а ты сделаешь всё остальное.       — Зачем ты мне помогаешь? — она спросила это так глухо, что сам вопрос утонул в её пересохшем горле.       — Потому что он кое-что должен мне. — Он говорил спокойно, уверенно, глядя прямо в глаза. — Я могу открыть тебе дверь обратно к нему. Но если хочешь ключ — плати.       — Чем?       Ей и не нужно было слышать ответ — она знала его ещё до того, как он сказал.       — Ты умная девочка. — Он провёл пальцем по её щеке. От этого прикосновения всё внутри Сонбёль скрутилось. — Давай не будем играть в невинность.       Потом был холодный пол его съёмной квартиры, запотевшее окно, шорох застёжки на куртке. Её пальцы дрожали так сильно, что она до сих пор помнила, как стучали об чужую кожу, когда она пыталась себя уговорить: «Это на один раз. Это нужно. Это всё ради него.»       А тогда она ещё не знала, что спустя пару недель, когда цикл нарушится и она пойдёт в больницу просто на привычный приём. Просто за таблетками. Просто за справкой. В обычный кабинет, где пахло антисептиком и дешёвой мятной жвачкой. Где экран УЗИ мигнул серым пятном, когда врач ткнул пальцем — так буднично, без эмоций.       — У вас будет малыш. Поздравляю, — сказал он, даже не глядя ей в глаза.       Сонбёль смотрела на экран и не видела ничего.       В ушах шумело так сильно, что она не сразу поняла: врач сказал «поздравляю».       Что поздравлять? С чем?       Она хотела сказать «нет, вы ошиблись».       Она хотела встать и выбежать.       Она хотела стереть ту ночь.       Стереть всё, что она продала, чтобы вернуть другого мужчину — а получила только чужую кровь в себе. Её ладони легли на холодный металл кушетки. Внутри всё выло от ненависти — к себе, к нему, к Чонгуку, к этой девчонке, которая, может, всё ещё спала в его постели. Сонбёль тогда вышла из кабинета и, закрывая за собой дверь, поняла только одно: Обратно дороги нет.

*end flashback*

***

      После обеда Чонгук прикатил Ламбу к воротам гаража так тихо, будто не хотел спугнуть этот привычный гул, что всегда здесь стоял. Ночь была длинная: заезд, Хан, бутылка за бутылкой — остатки злости и усталости всё ещё сидели в теле. Он вышел из машины, хлопнул дверцей, огляделся: всё на своих местах. На диване у стены развалился Юнги — приложил к голове холодную бутылку пива и смотрел в потолок так, будто пытался в нём найти смысл жизни. Чимин с Намджуном перебирали мотор старой Мазды, что-то бурчали друг другу под нос.       Чонгук кинул ключи в карман и громко хлопнул ладонью по железной двери.       — Алкашам привет!       Юнги даже не дёрнулся, только перевёл взгляд с потолка на Чонгука, с укоризной, как кот, которого разбудили. Чимин с Намджуном подняли головы, кивнули почти синхронно.       — Здарова, Гуки, — буркнул Чимин, вытирая руки тряпкой.       — Чё, живой ещё? — добавил Намджун, ухмыльнувшись.       Чонгук подошёл ближе, обнял обоих, хлопнув по плечам. Потом ткнул пальцем в Юнги, который тяжело отпил из бутылки.       — Ну и как эта туша доехала до дома? — спросил Чонгук, скрестив руки на груди.       — Сам доехал, — хрипло сказал Юнги, перекладывая пиво на другой висок. — Проспался — и обратно сюда.       — Сам? — Чонгук хмыкнул. — Ты же на пьяной езде крест поставил. Что случилось?       Чимин уселся рядом на подлокотник дивана, закинул ногу на ногу, ухмыльнулся.       — Перед девчонками выделывался, — сказал он, указывая подбородком куда-то в пустой воздух.       — Девчонками? — переспросил Чонгук, нахмурившись. — Какими ещё девчонками? Кто там у тебя был, Юнги?       Юнги только отмахнулся, но Чимин фыркнул и взглянул прямо на Чонгука, будто только сейчас вспомнил самое важное.       — Ах да… Чуть не забыл. Вчера с нами была Наён.       Чонгук смотрит на Чимина так, будто тот только что обрушил на него бетонную плиту — глаза в секунду стали холоднее, но где-то под этим льдом метнулся жар, слишком яркий, слишком резкий.       — Что ты сказал? — Голос сорвался на хрип, еле слышный, но Юнги даже от этого вскинулся с дивана, перекатывая бутылку с пивом из руки в руку.       Чимин развёл руками, поджимая губы, будто пытался вспомнить каждую деталь.       — Она заехала за Соми. Та не отвечала ей на звонки, Наён приехала, увидела этот цирк, и помогла ей. Но… — Чимин запнулся, пристально глядя на Чонгука, — видно было, что ей не только Соми нужна была. Она тебя искала, спрашивала где ты.       Чонгук сделал шаг назад, как будто кто-то врезал ему кулаком под рёбра. Он резко мотнул головой, зацепив взглядом Чимина, который тихо вытер руки о тряпку и сказал, глядя прямо:       — Да, Гук. Она тебя искала. И выглядела так, будто вот-вот сорвётся и скажет что-то важное.       В горле пересохло. Чонгук провёл ладонью по затылку, снова и снова сжимая пальцы так, что кожа побелела.       — Блядь. — Он выдохнул это беззвучно. — Она… она была там и ушла? Почему вы мне не позвонили? Почему, Чимин?       Чимин развёл руками:       — Ты же трубку не берёшь.       Чонгук зарычал тихо, глухо — в груди стучало как отбойный молоток. Он вспомнил, как Наён стояла перед ним в аптеке — и как он вылетел оттуда, не сказав и половины того, что копилось внутри.        Она искала его.       Значит, всё ещё что-то значит.       Значит, не всё потеряно.       Чонгук провёл рукой по шее, будто пытался разогнать гул в голове. Он отступил на шаг назад, глядя куда-то в пол гаража, словно там была та самая точка, где он потерял её тогда, когда молчал слишком долго.       — И всё? — его голос хриплый. — Вы просто её отпустили?       — Что нам было делать? Она сама села с Соми ко мне в тачку — и всё. Я довёз их до дома. Она молчала всю дорогу. Видно было, что что-то гложет, но слово не выдавила. Хотела сказать — но проглотила.       Чонгук мотнул головой. Кулаки стиснулись так, что костяшки побелели.       — Блядь. — Он выдохнул глухо. — Значит, она всё ещё…       Юнги, чуть приоткрыв один глаз, сказал в сторону, лениво, но с пониманием:       — Она всё ещё твоя, Гук. И ты всё ещё её. Вот только сами вы этого не знаете.       Чонгук медленно кивнул на слова Юнги — где-то внутри всё ещё стучала мысль «Она хотела что-то сказать», но прежде, чем он успел переварить это до конца, в кармане завибрировал телефон. Звук был таким обыденным, что никто даже не повернул головы, пока Чонгук не достал его и не застыл — буквально на пару секунд.       Экран мигал пустым «Неизвестный номер».       Открыл сообщение — в нём всего две строки:       «Через два дня. Намсан. 02:00. Не опоздай.»       Больше ничего. Ни подписи, ни лишнего слова. Но Чонгук и так знал, чьи это слова. Он выдохнул резко, будто что-то горькое застряло в горле. Глаза вцепились в серые буквы, как в спидометр на пике скорости.       — Что там? — Юнги, полулежа на диване, всё же поднял голову, уловив перемену в воздухе.       Чонгук оторвал взгляд от экрана, убрал телефон в карман медленно — слишком медленно, для того кто обычно всегда спешит.       — Уджин, — сказал он тихо, но так, что даже Намджун выпрямился у капота. — Прислал место и время. Через два дня, Намсан-гиль в два часа ночи.       В гараже повисло короткое молчание, которое тут же разрезал Чимин — голос его звучал ровно, но за этим стояла сталь:       — Так. Значит пора работать. Тогда, Чонгук-и, не кипятись. Наён подождёт.       Чонгук хотел что-то сказать, но Чимин не дал ему вставить ни слова — махнул рукой на выход, где за стеной стояла машина.       — Загоняй Ламбу сюда. Гони на подъёмник. Смотрим всё до винтика, если этот урод решит тебя подставить, у него хрен что выйдет.       Намджун уже открыл шкаф с инструментами, перчатки полетели на верстак.       — Чимин прав. Ты сейчас не про Наён думай, а про тормоза, резину и бак. Она дождётся тебя целого. Ты сам знаешь.       Чонгук провёл рукой по лицу — короткий жест, будто стирал с себя остатки всего, что рвалось внутри. Он снова стал холодным — взгляд острый, губы сжаты. Его плечи будто стали шире в этот момент — всё внутри него стало чётким, стальным.       — Окей. — Он кивнул коротко, без лишних слов. — Тогда смотрим машину.       Он хлопнул Юнги по колену — тот с шипением оторвал бутылку от головы.       — Вставай, механик хуев. Работаем.       Юнги усмехнулся, поднимаясь с дивана, вытер ладонью висок, где ещё горела набухшая шишка.       — Если ты сдохнешь — я тебя сам вырою и убью ещё раз, понял? — сказал он серьёзно, но уголки губ дёрнулись.       Чонгук рассмеялся тихо — беззвучно, но смех этот был таким же острым, как холодный металл в его руках.       — Не дождётесь.       Он потянулся к ключам зажигания и щёлкнул ими в воздухе. В гараже снова зашумели моторы компрессоров, Намджун уже тянул шланг, Чимин снимал перчатки с полки. Стук металла. Запах масла. Словно перед боем. И в этом шуме никто не услышал, как в груди Чонгука всё ещё тихо билось одно имя — Наён.       Юнги шумно выдохнул, отставляя пиво на край верстака так, что бутылка чуть не скатилась.       — Бля, — буркнул он, почесав щёку пальцами в моторном масле, — я думаю, лучше будет оставить Авентадор в гараже. Не дай бог эта гнида вычудит что-то с ним. Чонгук, ты сам знаешь — Уджин тот ещё крысёныш.       Чимин, закатывая рукава, лишь кивнул.       — Ты прав. Пусть спит под крышей. Возьми додж или мою — но Авентадор не трогай. Не будем рисковать. Лучше живой ты и целая Ламба, чем потом по кускам собирать.       Чонгук дернул плечом, принимая этот расклад спокойно, как и всё, что касалось риска. Он встал сбоку от Ламбы, заглянув в нутро машины — мотор еще тёплый после поездки, лампа над ним чуть мигала, заливая всё жёлтым светом. Он ткнул пальцем в крепление, куда должен был идти один из элементов системы подачи топлива — мелочь, но если там сорвётся болт — машина сорвётся прямо на трассе.       — Ладно, — пробормотал он хрипло, — сюда что вкрутить?       Он стукнул костяшками по ободку, глядя на Намджуна. Тот даже не оторвался от своего ящика — выудил из него блестящий крепёж, подкинул в руке, как яблоко, и швырнул Чонгуку.       — Вот это. — Намджун кивнул. — Без этих мелких сук мотор не запоёт как надо.       Чонгук закрепил деталь, вытер ладонь о старую тряпку, оглядел Ламбу так, будто мысленно уже примерял Наён на пассажирское сиденье.       — Я куплю ещё одну тачку. Чёрную. С красной кожей внутри. Только под неё. Буду катать в ней Наён, куда захочет. Хоть на край Сеула.       Чимин, сидящий на колесе рядом, фыркнул, откинув голову к стене:       — Куда ты гонишь, друг. Вы даже не помирились. Она тебя вообще-то к чёрту послала, если что.       Чонгук усмехнулся — уголок губ дёрнулся так, будто там сидел зверь, который только и ждал момента выпустить клыки.       — Я не оставлю её просто так, Чимин. Не хочу и не буду. Она будет моей. В любом случае.       Чимин мотнул головой из стороны в сторону, будто пытался стряхнуть с себя его решимость.       — Боже… Ты как дорамный герой, ей-богу. Ещё цветов под дождём не хватало и кольца в бардачке.       Чонгук вдруг рассмеялся — хрипло, низко, с тем жаром, который обычно прорывался только на трассе.       — Ничего не могу поделать. Я зверею, когда её вижу. Когда касаюсь этих её ножек… — он провёл пальцами по воздуху, будто и правда вспоминал её кожу. — Чёрт, у меня сердце встаёт.       Юнги скривился, швырнул в него тряпку.       — Замолчи ты уже! Встаёт у него! Крути давай и пиздуй за маслом. Звереет он, блядь. Мы тут мотор чиним или твои стоны слушаем?       Чонгук лишь рассмеялся ещё громче — и снова нырнул под капот. А над гаражом звенел их хриплый смех и запах горячего масла. Тишина вернётся сюда только после старта. А до того — только рёв и железо.

***

      Аптека сегодня была особенно тихой. Наён стояла за прилавком, опершись ладонями о холодное стекло витрины. Под пальцами — ровные коробочки с витаминами и мазями, а в голове всё криво, неровно, как гулкий шёпот, который не даёт покоя уже вторую неделю. Тонкий колокольчик над дверью то и дело звенел — приходили покупатели, уходили.       Старушка брала таблетки от давления. Студентка просила пластырь и что-то от головной боли. Молодой парень спрашивал капли в нос. Она кивала, улыбалась уголками губ, что давно забыли, как это — улыбаться по-настоящему. А внутри всё скреблось: Чонгук не виноват.       Эти слова приходили волнами — сначала с глухим страхом, потом с жаром, который поднимался к горлу. Она вспоминала их ночь, их короткие встречи, его губы, которые шептали: «Только моя.»       А она поверила Сонбёль.       Поверила грязным фото.       Поверила Уджину, не зная, что он вертит чужие жизни, как свои ключи от машины.       Она закрыла глаза — ладони соскользнули с витрины на полку под кассой. Сердце будто падало куда-то вниз, с каждым вдохом отбирая у неё силы стоять прямо.       Как он тогда смотрел на неё.       Как обнимал.       Как пытался докричаться — а она не слушала.       Боже, Чонгук, если бы ты знал, как мне больно сейчас. Если бы ты был здесь — я бы положила голову тебе на грудь и сказала: «Прости меня». Сто раз. Тысячу раз. Чтобы ты понял— я верю тебе.       Она вытащила из кармана телефон. Посмотрела на экран — пусто. Ни одной строки от него. Конечно пусто. После всего, что она сказала ему в глаза… Он должен был исчезнуть.       Он и исчез.       А она… она осталась стоять за этим холодным прилавком и кусать губы до крови. Большой палец медленно открыл пустой чат.       «Я люблю тебя» — пальцы сами набирали эти слова, будто выцарапывали их из грудной клетки.       Но прежде, чем нажать «отправить», она стёрла их. Слишком просто. Слишком поздно. Попробовала ещё раз:       «Прости меня. Любимый, я…»       Снова не смогла закончить. Стерла всё подчистую. За стеклом улица дрожала неоновыми отблесками фар. Редкие прохожие мелькали, как чужие тени.       Где ты сейчас, Чонгук?       В гараже? В машине? На трассе? Спишь? Думаешь обо мне?       Она выпрямилась, провела рукой по волосам, стянула прядь за ухо. Смотрела на своё отражение в стекле двери — бледная, с синими кругами под глазами. Та самая Наён, что так легко сломала его своими недоверием.       Я хочу тебя увидеть.       Я хочу врезаться в твои объятия и остаться там навсегда.       Я хочу сказать: «Давай всё сначала».       Из мыслей выдернул очередной звонок колокольчика — новый покупатель шагнул в аптеку. Наён заправила телефон обратно в карман, расправила плечи и натянула улыбку, которой сама не верила. Секунда, крошечный миг — и сердце её ухнуло куда-то под рёбра. На пороге стояла она. Сонбёль. Та самая, что когда-то вышла из чужой спальни в чужой футболке и разрушила всё, что Наён строила в своей хрупкой, слепой вере.       Сейчас эта девушка стояла перед ней — тёмные волосы неровно собраны, под глазами тень усталости, в зрачках пустота, будто последние дни она провалилась куда-то в бесконечную яму и так и не выбралась.       Наён сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Она ждала угроз, грязных слов, новых ядовитых откровений — всего, чего угодно, только не того, что услышала. Сонбёль подошла ближе к стойке, почти не касаясь пола, как будто ноги больше не держали. Застыла напротив — две женщины смотрели друг на друга так, будто их между собой связывало не просто имя одного мужчины, а целый водоворот боли, лжи и раскаяния.       — Наён, — начала Сонбёль, голос хриплый, будто вырванный из самых рваных мест её горла. — Я пришла поговорить с тобой.       Наён не ответила. Она не могла. Только кивнула — чуть заметно, так, что локоны у шеи дрогнули. Сердце било болью: зачем ты пришла? зачем ты мне это говоришь?       — Он не спал со мной, — выдохнула Сонбёль, словно каждое слово царапало ей горло изнутри. — И ребёнок в моём животе… он не его. Я врала. Врала ему, врала тебе. Я хотела вернуть его, хотела, чтобы он смотрел только на меня. Но он смотрел сквозь меня. Он смотрел только на тебя.       Наён сглотнула. Грудь разрывалась — злость ли там была или жалость, она не могла различить. Перед ней стояла не соперница — перед ней стоял человек, которого она почти ненавидела, но сейчас видела в нём что-то хрупкое и сломанное, что-то, что не хотелось топтать ногами.       — Ты выглядишь бледно, — тихо сказала Наён, будто чужой голос говорил за неё. Она не могла выдавить обиду, не могла прокричать «зачем». Только это: — Как ты себя чувствуешь? Сонбёль криво усмехнулась, но в её глазах не было света, только осколки.       — Какая разница!? — сорвалось с её губ чуть громче, чем нужно. Она встряхнула головой, и в её голосе задребезжал надлом, от которого Наён вдруг стало стыдно за своё дыхание. — Прости Чонгука. Найди его. Будь с ним. Он должен быть счастлив. Ты должна ему это дать! Ты — а не я!       Слова рвали воздух, в который Наён впивалась ногтями. Она сделала шаг вперёд, не веря себе самой.       — Я поговорю с ним. Я… я знаю, что он не виноват.       Сонбёль вскинула голову, закашлялась, прижав ладонь к груди так резко, будто пыталась удержать что-то внутри.       — Откуда? — хрипло спросила она. Губы побелели.       — Я слышала твой разговор с Уджином, — ответила Наён так тихо, что почти шептала.              Слова, которые ещё недавно казались приговором, теперь были отпущением. В глазах Сонбёль что-то сломалось окончательно. Она выдохнула, шагнула ближе к стойке — кулаки упёрлись в деревянный край, пальцы побелели от напряжения. Слова посыпались с её губ, как сорванная цепочка.       — Прости меня, Наён, прости… прости Чонгука. Прости всех нас. Я хотела всё вернуть, но я только всё разрушила. Прости меня!       Словно кто-то перерезал последнюю нить в её теле — она начала оседать, руки больше не держали её у кассы. Наён вынырнула из-за прилавка быстрее, чем сама поняла. Успела подхватить её под локти, удерживая дрожащую, тяжело дышащую Сонбёль у себя на коленях.       — Сонбёль! Послушай меня, дыши! Слышишь?       Но дыхание рвалось — поверхностное, хриплое, где-то между спазмом и рыданием. Наён чувствовала, как под её руками дрожит худое тело девушки, как по вискам катятся чужие слёзы.       — Госпожа Им! Госпожа Им! — голос Наён дрожал, но не ломался. Из подсобки выскочила женщина в фартуке, перехватившая взгляд Наён.       — Господи, что случилось? — кинулась она к ним.       — Вызовите скорую! Ей плохо, слышите? Скорую! Быстрее!       Наён всё ещё держала Сонбёль, сжимая её плечи, как будто этим хватом могла вернуть ей силу дышать. В этот миг в Наён не было ни ревности, ни ненависти — только боль за неё, за Чонгука, за себя саму, за всё, что когда-то так легко развалилось на осколки под чужими грязными руками.       И где-то внутри этой боли шепталось одно: он не виноват. он никогда не был виноват. и я скажу ему это. пусть только с ней всё будет хорошо — я скажу.

***

      Сонбёль медленно приходила в себя. Мир был размытым, туманным, и каждое её дыхание давалось с трудом, будто она всё ещё стояла под тяжёлым грузом. Постепенно звуки вокруг начали складываться в слова. Она слышала тихие шаги и шёпот, а потом яснее, чем всё остальное, донёсся голос Наён.       — Просто она перенервничала.       — Я понимаю. Будем следить за состоянием, нужно обязательно, чтобы она принимала витамины. И регулярно обследоваться по поводу беременности.       — Да, я ей помогу. — голос Наён был уверенный, и в нём звучала какая-то странная твердость.        Это не был просто голос человека, который говорит, что «всё будет хорошо». Это был голос, который уже знал, что будет делать, чтобы помочь. Сонбёль почувствовала, как её грудь сжалась, а в горле застрял камень. Проглотив его, она открыла глаза и в первый момент даже не смогла понять, где находится. Свет был слишком ярким, стены белыми и чуждыми. Но потом она осознала, что в каком-то моменте всё изменилось. Она больше не на улице, не в этом мире боли и пустоты. Она в больнице, а рядом… на неё смотрела Наён.       Вскоре врач покинул палату, оставив их наедине. Сонбёль снова села в кровати, её тело было будто в камне, но желание поговорить давило на неё.       Наён вошла, её шаги были тихими, осторожными, но уверенными. В её руках была пластиковая упаковка с витаминами — она положила их на столик у кровати Сонбёль.       Сонбёль подняла глаза, почти не веря своим ощущениям, но её голос был слабым, с дрожью:       — Зачем ты мне помогаешь? Ты можешь меня ненавидеть. Ты должна меня ненавидеть. Я разрушила всё, что было у тебя с ним.       Наён остановилась перед ней, присела на стул и, не отводя взгляда, сказала, без колебаний:       — Я не хочу, чтобы твой ребёнок пострадал. Он должен выжить. Он должен стать твоим смыслом жизни. И я помогу тебе, Сонбёль. Я не могу не помочь.       Сонбёль не могла сказать ничего, только молча кивала. Она чувствовала, как её сердце наполняется теплотой и благодарностью к Наён. Всё, что было до сих пор — ревность, злость, недоверие — рассеивалось, оставляя после себя нечто неожиданно человеческое. Наён на самом деле помогала ей.       — Спасибо... — Сонбёль проговорила это с трудом, словно эти два слова вытаскивали её из бездны, где она ощущала себя потерянной. — Ты мне не должна была помогать... Ты могла меня отвергнуть, но ты пришла.       Наён молчала, она не знала, что ответить. Всё было проще, чем она думала. Сонбёль была сломлена, но её ребёнок, этот маленький шанс, который всё ещё был с ней, должен был выжить. В этом была её сила, её цель. Сонбёль немного вздохнула, опустив взгляд на живот.       — Завтра у Чонгука будет заезд. С Уджином. — Она слегка сжала кулаки, вспоминая этот разговор, который ей всё-таки пришлось выслушать. — Но я не знаю, где это. Я не знаю точно...       — Я найду его. Не переживай. — её голос был твёрдым и решительным. — Ты должна беречь себя и ребёнка. Всё остальное не имеет значения.       Она оставила на столе банку с витаминами, с теми самыми, что необходимо принимать любой беременной женщине. Глоток жизни в виде таблеток, которые ей теперь надо было принимать. Сонбёль посмотрела на неё глазами, полными боли. Она не ожидала такого.       — Спасибо... — её голос снова едва слышен, но из него выплывает вся её уязвимость.       Наён повернулась, но в её движении не было торопливости. Она не спешила. Она только кивнула и вышла. В этот момент она чувствовала, как всё вокруг замедляется, как тянет её назад — но впереди был только один путь.       — Будь сильной. — Это была её последняя фраза, тихая, но настоящая. Наён верила, что всё, что сейчас происходит — и для Сонбёль, и для её ребёнка — это шанс начать заново. С нуля.       Когда дверь закрылась за ней, Сонбёль снова осталась одна. Но теперь ей не было так страшно. Она всё равно будет бороться — ради того, что растёт внутри неё.       Наён вышла из больницы с пустотой в груди. Взгляд был усталый, но где-то в глубине ещё пульсировала надежда — слабая, едва заметная, но она была. Она пересекла стоянку и направилась к автобусной остановке, стараясь не обращать внимания на суету вокруг, на чужие лица, шаги, громкие разговоры. Всё было будто вдалеке. В её мире сейчас был только один человек, одна мысль, одно желание — Чонгук.       Она села в автобус, на привычное место у окна, и почти автоматически достала телефон. Её пальцы на мгновение замерли, когда экран загорелся. Наён поднесла его к глазам и тихо вздохнула, открывая галерею. Она щёлкнула по иконке и в ту же секунду его лицо заполнило экран — этот дурацкий, счастливый, до боли знакомый взгляд. Чонгук. Красивый до безумия. Смешной, с её любимой улыбкой, его глазами, полными света, веселья, жизни.              И в этот момент все эти воспоминания, все те моменты, что они провели вместе, словно волной накрыли её. Он был так близко, что Наён почувствовала, как пальцы начинают дрожать. Её сердце не могло остановиться, и она начала листать фото, одно за другим, впитывая каждый кадр, каждую мелочь, каждый штрих его образа. Она остановилась на фото, где Чонгук сидел за рулём своей Ламбы, улыбаясь, огонь в его глазах яркий, почти опасный. Но она так сильно хотела верить, что эта улыбка была для неё. Так сильно, что порой забывала о том, что между ними произошли такие вещи, которые нельзя просто стереть. Он был её частью, и она не могла его забыть. Не могла. И даже если сама себе в этом не признавала, эта зависимость от его образа была частью её души.       Телефон в её руках как будто стал холодным, от этого нарастающего напряжения. Она чувствовала, как пустота от разрыва с ним жгла изнутри. И вдруг ей стало настолько страшно. Страшно, что она может не успеть всё исправить. Страшно, что всё уже поздно. Но она знала, что не может оставить всё так. У неё не было выбора. Она открыла пустой чат с ним — тот самый, который она давно стерла. Диалог, который был скрыт в уголке её телефона. Она замерла, глядя на пустоту, на эти три точки, что не значили ничего. Но она знала, что за ними — всё. Весь тот мир, который они когда-то создали вместе. Пальцы тронули экран. Она медленно набрала:       «Давай встретимся завтра?»       Слова вывели её из состояния полудремы, из этого порочного круга, в который она попала сама. Наён немного задумалась. В этот момент вся боль и тревога, всё то, что она пыталась держать в себе, вырвалось наружу. И как же она хотела просто быть рядом с ним. Просто увидеть его.       Но её палец замер над кнопкой отправки. Она не знала, что он ответит. Не знала, будет ли он рад её сообщению. Но она просто не могла не попробовать.       Она нажала «отправить». И в этот момент внутри что-то вздрогнуло. Мир стал чуть более реальным, хотя всё вокруг казалось ещё таким пустым.       Наён вернулась в аптеку, чувствуя тяжесть в груди, как будто каждый шаг по этому знакомому пути был не в её ритме. Весь день казался каким-то неестественно долгим, слипшимся, не имевшим конца. Каждые пять минут она снова и снова открывала телефон, проверяя, не пришёл ли ответ. Но его не было. Ни одного нового сообщения. Пустота.              Тишина.       Телефон, тот самый с пустым чатом, как будто стал её собственным мучением. Она закрывала глаза на секунду, чтобы вытерпеть боль от этого ожидания, от его отсутствия. Словно этот «отправить» не был просто словом, а целым миром, который теперь разделил её и его. Она не могла успокоиться. Пальцы инстинктивно тянулись к экрану, снова и снова открывая пустое пространство, где её слова только что появились. Но его не было. Ни слов, ни ответов.       Она пошла по аптеке, пытаясь держать себя в руках, и по очереди встречала взгляды покупателей, которые смотрели на неё с любопытством, но её мысли были только о нём, о его молчании. Проклятое молчание. Чонгук. Он же не мог быть так холоден. Не мог так просто игнорировать её.       В голове неосознанно всплывали воспоминания. Их крайняя ночь. Когда они были вместе, чувствовали друг друга. Тогда она лежала рядом с Чонгуком, их тела все еще излучали тепло после страсти, но в ее груди клубилось беспокойство. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, будто он видел все, что она пыталась скрыть.       — Ты задумалась, — его голос был низким, почти вкрадчивым. Он провел пальцами по ее плечу, оставляя за собой мурашки. — О чем?       Она сжала губы, не решаясь признаться. Но его терпеливое молчание тянулось, и в конце концов она сдалась.       — Я боюсь, что… тебе было скучно. Что я недостаточно… — ее голос дрогнул, и она оборвала себя, не в силах договорить.       Чонгук приподнялся на локте, его глаза стали темнее, серьезнее.       — Недостаточно что? — он намеренно заставил ее продолжить, его пальцы скользнули по ее животу, едва касаясь, но от этого прикосновения ее дыхание участилось.       — Недостаточно хороша, — прошептала она.       Он замер, а потом медленно, будто давая ей время осознать каждое слово, произнес:       — Ты действительно так думаешь?       Его рука опустилась ниже, скользнула по бедру, и Наён резко вдохнула.       — Я… — она не успела договорить, потому что он перевернул ее на спину, накрыв своим телом. Его губы оказались в сантиметре от ее уха.       — Ты сводишь меня с ума, — его голос был хриплым, горячим. — Ты даже не представляешь, как твое тело реагирует на меня… как ты сжимаешься вокруг меня, когда теряешь контроль…       Она ахнула, чувствуя, как ее щеки пылают.       — Чонгук…       — Нет, ты будешь слушать, — он прикусил ее мочку уха, заставив ее вздрогнуть. — Ты думаешь, я не заметил, как ты дрожишь, когда я касаюсь тебя здесь? — его пальцы провели по внутренней стороне ее бедра. — Или как ты закатываешь глаза, когда я целую твою шею?       Она сглотнула, сердце колотилось так сильно, что, казалось, он слышал его.       — Я… не знала, что ты так внимателен.       Он усмехнулся, и в этом звуке было что-то первобытное, заставляющее ее живот сжаться от желания.       — Я все замечаю. Каждый твой вздох, каждый стон… Ты для меня — целая вселенная, Наён. И я еще так много хочу с тобой сделать.       Его слова обожгли ее, и она наконец осмелилась посмотреть ему в глаза. В них не было ни капли лжи — только голод, восхищение и что-то еще… что-то глубокое, заставляющее ее сердце биться чаще.       — Так… сделай, — прошептала она, бросая вызов.       Его глаза вспыхнули.       — С удовольствием.       И прежде чем она успела что-то сказать, его губы захватили ее в поцелуй, горячий и властный, оставляющий места сомнениям.       Он действительно доказал.       Только почему она всё испортила?