часть 31. Это всё теперь моё.

***

      — Сегодня ночью в районе моста на улице Намсан произошло серьёзное дорожно-транспортное происшествие с участием двух спортивных автомобилей. По предварительным данным, одна из машин — красный Lamborghini Aventador — на высокой скорости потеряла управление и была выведена с траектории другим транспортным средством, что, вероятно, предотвратило более тяжёлые последствия.       — Второй автомобиль — Mazda RX-8, по всей видимости, совершил манёвр, чтобы избежать столкновения, но врезался в бетонное ограждение. Водитель госпитализирован в тяжёлом состоянии. По словам очевидцев, именно он предотвратил лобовое столкновение с заграждением, рискуя собственной жизнью.       — К сожалению, пассажир Lamborghini не выжил. Его личность временно не установлена, следствие ведётся. На месте работают сотрудники МЧС, полиции и судебно-медицинские эксперты.       — Следствие устанавливает все обстоятельства трагедии. Мы выражаем соболезнования родным погибшего и следим за состоянием пострадавших. Подробности — в следующем выпуске.       …       — …а теперь к другим новостям. Вчера вечером были установлены официальные данные по резонансному дорожно-транспортному происшествию на мосту Намсан, произошедшему чуть больше недели назад.       — По словам представителей полиции, личность погибшего в аварии водителя спортивного автомобиля Lamborghini Aventador подтверждена — это Ким Уджин, 29 лет. Мужчина скончался на месте от множественных травм, не совместимых с жизнью.       — Как сообщает следствие, по предварительным данным и показаниям единственной выжившей пассажирки, гражданки Пак Наён, водитель намеренно совершал действия, указывающие на попытку суицида и создание угрозы жизням окружающих. Женщина утверждает, что Ким Уджин находился в состоянии эмоциональной нестабильности и наркотического опьянения, отказывался остановиться и прямо высказывал намерение врезаться в бетонное заграждение моста на полной скорости.       — Действия другого водителя, Пак Чимина, предотвратили трагедию с участием пассажирки, но сам молодой человек получил тяжёлые травмы и сейчас проходит длительную реабилитацию в клинике Сеула.

Неделя с момента аварии пролетела, как будто ветер сквозь пальцы.

      Казалось бы — всё, позади. Пыль улеглась, мост освободили, заголовки в новостях стали менее яркими. Люди вокруг продолжали жить, строить планы, смеяться, работать. А у Чонгука внутри было будто всё наоборот — будто время остановилось, замерло в том самом миге на мосту, когда он держал голову Чимина у себя на коленях, а тот еле дышал.       Факт того, что лучший друг всё ещё не очнулся, жёг изнутри, медленно, подло. Он мог спасти всех, а в итоге сам оказался на грани. Чимин спас его Наён — вытащил её из лап смерти, буквально вырвал у судьбы. И теперь… лежал в коме. Иногда, по ночам, когда Наён тихо засыпала у него на груди, перед глазами всплывали образы. Кровь, стекло, белёсая кожа. И только её тёплые прикосновения возвращали дыхание, держали в настоящем.       — Чони! Я готова! — выкрикнула Наён с балкона второго этажа, прерывая поток мыслей.       Чонгук затушил сигарету об корпус «Доджа», выдохнул тяжёлый дым и поднялся по лестнице к квартире. У порога уже стояло несколько чемоданов — крошечные по его меркам, но точно не по весу. Наён суетилась по квартире, поочерёдно проверяя всё: воду, окна, плиту, мусор. Даже коврик поправила у входа, как будто это было важно.       — Детка, ты слишком волнуешься. Если что забудем — заедем позже. — его голос был мягким, успокаивающим, но решительным.       Он подхватил сумку на плечо, остальные — в руки. С лёгкостью. Как будто не весили они ничего.       — Ты что! — Наён вбежала к нему и попыталась отобрать одну. — Они же тяжёлые!       Он только хмыкнул, подняв руку с чемоданом выше.       — Серьёзно? Думаешь, я не справлюсь? — и та самая наглая, любимая ею улыбка. — Давай-давай, топай, силачка.       Наён, фыркнув, прошла за порог. И получила лёгкий, почти игривый шлепок по попе.       — Ай! Чонгук! — но уже с широкой улыбкой на лице.       На улице было тепло. Лето грело, но не жгло. Ветер едва трепал волосы, небо было ясным. Он закрыл багажник, прошёл к пассажирской двери, как всегда чертовски красивый — чёрная майка, та самая обтягивающая все его достоинства, чёрные джинсы и чуть нахмуренный взгляд. Он притянул её ближе. Просто, одним движением. Запустил пальцы в волосы, вдохнул. Его Наён. Его девочка.       — Вот и всё, Наён. Новый этап, только мы с тобой.       — Главное, чтобы Чимин очнулся… — её голос дрогнул, и она посмотрела в сторону.       — Обязательно очнётся. Я в это верю. Он упрямый, он сильный. Он вернётся.       Он говорил уверенно.       Он должен был говорить уверенно. Потому что если не он — то кто тогда?       Квартира Чонгука встретила их тишиной и прохладой, но солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, будто оживлял каждый угол. Он наполнял комнату мягким сиянием, окрашивал тёмные стены золотыми отблесками, заставлял пространство казаться не таким уж и мрачным, как он привык его видеть. Он аккуратно поставил чемоданы у порога, разулся, и как только Наён скинула обувь, взял её за руку.       — Подожди, — голос его был немного тише обычного. В нём проскальзывала нервозность, неуверенность, даже дрожь.       Она удивлённо посмотрела на него, будто пытаясь понять, что происходит, но сказать ничего не успела. Он уже стоял перед ней, взглянув в глаза с какой-то решимостью.       — Наён… Я давно хотел показать тебе кое-что. Честно сказать… жутко боюсь. Но теперь ты здесь. Со мной. Навсегда — наверное, и…думаю сейчас самое время.       Он не дожидается ответа и ведёт её вглубь квартиры. Просторный зал встречает их мягким светом. Именно здесь, когда-то, всё должно было произойти. Тогда, когда его планы сорвались из-за Сонбёль и того самого вечера, которого он не забудет. Но сегодня — совсем другой день. Посреди комнаты стояло нечто, накрытое тонкой тканью. Чистое полотно на мольберте, но спрятанное, будто нечто священное.       — Это… — начала она, но он уже протянул руку и, задержав дыхание, сдёрнул покрывало.       Ткань соскользнула, и на мольберте показалась она.       Она.       Сидящая на капоте «Авентадора», в лёгком свете рассвета, с беззаботной улыбкой, в движении, как будто вот-вот сорвётся с места и побежит. Картина дышала ею. Точность образа была пугающей — от изгиба пальцев до бликов в глазах. Наён прикрыла рот ладонью, будто сдерживая бурю эмоций.       — Эт… это я?.. — голос был еле слышен.       — Да. Это ты. — Чонгук сглотнул. — Надеюсь, не переборщил с фоном. Хотел, чтобы всё вокруг тебя выглядело тускло. Потому что на твоём фоне всё меркнет.       Он отвёл взгляд, будто стеснялся своей искренности.       — Подожди… Ты сам это нарисовал?.. — её голос задрожал.       — Да. Это мой… скрытый талант. Я не прикасался к карандашу со школы. Но ты… ты вдохновила. Просто однажды я проснулся и понял, что не могу не рисовать тебя. Это стало… необходимостью.       Она не дала ему закончить. Подошла ближе, сокращая до нуля оставшееся расстояние, прижалась и поцеловала. Глубоко, искренне, с трепетом. Смаковала его губы, будто в них был ответ на все эмоции внутри. Как будто в них — его любовь, его сердце. Он с трудом оторвался от неё, только затем, чтобы достать что-то из заднего кармана джинс. Крошечный предмет, скромный, но с особым весом. Браслет. Тот самый, что он купил так давно. Ещё тогда, когда просто мечтал о ней. Когда всё было сложнее, когда казалось, что вот-вот рухнет.       Он взял её руку, прижал к губам, поцеловал каждый пальчик — с любовью, будто обет. Застёгнул браслет на запястье.       — Это тебе. Я знаю, как ты любишь украшения на руках. Пусть теперь у тебя будет что-то моё. Частичка меня.       Камни сверкнули на свету. Скромно, но изысканно. Наён застыла, словно время остановилось. Она смотрела на него — и в глазах было всё: признание, шок, счастье, благодарность. Она не плакала, но в груди всё сжалось.       — Я хотел сделать всё это ещё тогда, — выдохнул Чонгук. — Приготовил картину, купил браслет… Но Сонбёль всё сорвала, если помнишь… Тогда я думал, что будет поздно, но сейчас…       Он криво усмехнулся, будто извиняясь. Но Наён только покачала головой и прижалась к нему всем телом.       — Сейчас — идеально. Знаешь, почему?       — Почему?       — Потому что теперь я здесь. И никто больше ничего не сорвёт.       Он улыбнулся в её волосы, обняв крепче. Они стояли в тишине, близко, слишком близко. Их дыхание сплелось, как невидимая нить между губами, и Чонгук медленно склонился к ней, будто впервые. Поцелуй не был резким — напротив, он был наполнен уважением, долгожданным покоем и всей нежностью, что они копили за эти недели боли и страха.       Его ладонь легла ей на щёку, палец прошёлся по линии скулы, как по самому драгоценному. А она, закрыв глаза, растворялась в нём. Улыбалась сквозь вкус его губ. Растягивала это мгновение, не желая отпускать. Но в следующий миг… Вибрация телефона громко нарушила волшебную атмосферу. Чонгук нехотя отстранился, опуская взгляд на экран.       — Соми… — он быстро ответил, — алло?       На том конце слышно было тяжёлое дыхание, будто кто-то только что бежал.       — Чонгук! Он… он очнулся! Чимин очнулся! — голос Соми дрожал от счастья. — Он пришёл в себя!       Чонгук застыл на месте, словно не поверил сразу. Потом резко выдохнул, как будто в нём за эти дни накопилось слишком много воздуха.       — Мы едем. Сейчас же.       Он сбросил звонок, посмотрел на Наён. Та уже догадалась по его глазам.       — Он?.. — голос её сорвался.       — Очнулся. — выдохнул он, с облегчением и дрожью.       Наён на секунду прикрыла рот ладонью, потом кивнула, развернулась и побежала за сумкой. Они сорвались с места, не заперев дверь, не взяв воды, не выключив свет. Всё это было неважно — важен был он. Чимин. Живой. Очнувшийся.

***

      Шум медицинского прибора впивается в уши, как тонкая игла, с каждым сигналом пробивая тишину. Противный писк собственного сердца, как насмешка — живой, но ощущение будто умер. Всё внутри словно горит — то ли от боли, то ли от вспышек памяти, которые стучатся изнутри черепа. Тело пульсирует, будто у каждой клетки — своя частота. Ничего не слушается.       Он пытается пошевелиться.       Рука. Тяжёлая, чужая.       Дёргается, как в медленном кино, увешанная трубками и капельницами. Пластик, липкая кожа, шорох простыней.       — Где я?.. — мысль пробивается сквозь вату в голове. — Я что, так нажрался?       Веки разлепляются через боль, глаза режет свет. Белое. Всё белое. Стены, потолок, шторы. И воздух, как в морозилке.       Он в больнице.       Твою мать.       Дыхание срывается на хрип. И тут — рыжая макушка. Сопящая, скрюченная в кресле у изножья кровати. Как живая примета, как якорь в этом сюрреалистичном бреду.       Соми.       Он хочет её окликнуть, но во рту — будто песок. Слова застревают в гортани. А память… больно хлещет вспышками.       Уджин.       Наён.       Мост.       Ламба.       Скорость.       Удар.       Он помнит всё. До самого удара. Помнит, как рванул вправо. Помнит, как хотел спасти. Помнит, как решил — лучше я, чем она. Чем он. Чимин резко дёргается, но всё внутри взрывается. Боль накрывает с головой, будто грузовик на полной скорости. Койка скрипит, а рядом раздаётся всхлип.       — Чимин! — Соми подскакивает к кровати, как пружина. — Господи… Господи, ты очнулся…       Слёзы текут без остановки, она жмёт его руку, будто боится, что он снова исчезнет. Нажимает кнопку вызова врача, всхлипывает, цепляется в него пальцами. И замирает, когда он — впервые — чуть сжимает её ладонь в ответ.       — Наён… — срывается хрипло. — С ней всё в порядке?       — Да, милый. Ты спас её. Ты… герой.       Слово повисает в воздухе. Он отводит взгляд, глядит в потолок, будто ищет там объяснение. Дверь распахивается. Влетает медсестра, уже набирая номер врача, прикасается к его запястью.       — Алло, да. Очнулся. Пульс стабилен.       — Давление 110 на 70, — машинально, — температура в норме.       Она смотрит на него с лёгкой улыбкой, аккуратно проверяя аппарат.       — Вот и хорошо… Чимин-щи, с возвращением.       Через несколько минут заходит врач. Мужчина средних лет, в очках, с серьёзным взглядом. Он открывает планшет, просматривает данные и, не теряя времени, начинает говорить:       — Рад, что вы пришли в сознание. Состояние стабильное, но… травмы тяжёлые, у вас были повреждены ребра, лёгкие задеты, сильный ушиб сердца. Основной удар пришёлся на область головы. Сотрясение, сильная гематома. Но больше всего пострадали… ноги.       Он замолкает на секунду, подбирая слова.       — В данный момент у нас нет угрозы органам. С жизненно важными функциями всё стабилизировано. Теперь — наблюдение и реабилитация. Дадим время организму, проверим двигательные функции.       Он делает короткую пометку и уходит, оставляя палату в напряжённой тишине. Соми целует Чимина в висок, аккуратно, нежно.       — Я… Я пойду. Скажу остальным, что ты очнулся, ладно? Вернусь через пару минут, хорошо?       Она выходит, прикрывая за собой дверь. А он… остаётся. Лежит. Смотрит на потолок. И впервые за всё это время по щеке скатывается настоящая мужская слеза. Не от боли. Не от страха. А от облегчения. Он всё ещё здесь.       Живой.       Он спас их.       Время тянулось. Он чувствовал запах в палате. Вязкий, притихший воздух, наполненный лёгкими нотками антисептика, тканями и чем-то ещё — чем-то неуловимо больничным. День клонился к вечеру, и солнце уже почти не пробивалось сквозь плотные жалюзи. Чимин лежал, откинувшись на подушки, руки — одна с капельницей, вторая со следами уколов — лежали по бокам. Глаза были открыты, но взгляд потерян. Он дышал ровно, с лёгким шипением, будто каждое движение ребра давалось с усилием.       Он слышал шум разговоров за дверью, но когда она открылась… Всё внутри него обрушилось.       — Чимин! — Наён влетела первой, и в её голосе были слёзы, благодарность, вина, любовь и что-то такое, что до сих пор не давало ей спать.       Она не подумала ни о врачах, ни об осторожности. Она бросилась к нему, бережно, но крепко обняв за плечи, едва не зарывшись лицом в его шею.       — Спасибо… спасибо тебе, ты… ты спас меня… ты… — Голос срывался, слёзы катились по её щекам, а сама она дрожала как лист.       Чимин тихо выдохнул, прикрыл глаза, и его руки будто сами легли на её плечи.       — Ты в порядке. Ты цела. Значит, всё не зря, Наён-и.       За Наён в палату вошли Чонгук, Юнги и Намджун.       Чонгук не проронил ни слова. Он только смотрел — на светлую макушку, на лицо друга, на его глаза, в которых было столько усталости и… страха.       — Чонгук… — выдохнул Чимин, стараясь улыбнуться. — Ну хоть скажи что-нибудь, а то я подумаю, что реально умер.       — Идиот. — Чонгук подошёл ближе, наклонился и обнял его, почти братски, плечом к плечу, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты чуть нас не угробил своим геройством.       — Ну а что, красиво же получилось… — слабо усмехнулся Чимин, но на губах дрожала неуверенность.       — Больно? — тихо спросил Юнги, садясь у окна и глядя на друга.       — Не как вы думаете. — Чимин опустил взгляд. — Врач сказал… с ногами всё… сложно. Пока непонятно. Там переломы, связки, нервы… В общем, если повезёт, восстановлюсь. А если нет…       Он не договорил. Молчание. Тяжёлое. Острое. Словно воздух в палате потяжелел. Намджун сжал кулак. Юнги отвернулся к окну, будто что-то в глаз попало. А Чонгук… он опустился на корточки перед кроватью и поймал взгляд друга.       — Ты не один, понял? — сказал он тихо. — Мы будем рядом. Всегда. Хоть на коляске, хоть на руках тебя таскать будем.       — На руках? — хмыкнул Чимин, утирая слёзы. — Только если ты, Гук. Намджун уронит.       — Эй! — возмутился Намджун, но тот самый момент натянутости будто растворился в их смехе. Горьком, настоящем, живом.       Наён снова взяла Чимина за руку.       — Ты дал мне шанс. Ты спас мне жизнь. Я буду рядом, Чимин. Мы все будем. Пока ты снова не встанешь.       Он кивнул, сжал её пальцы. И впервые за долгое время… позволил себе поверить в то, что всё действительно будет хорошо.       Чонгук еле держался. Слишком много чувств подступало к горлу. Он опустился рядом с кроватью, сел прямо на пол, уткнувшись в край простыни, и только тогда нашёл в себе силы заговорить. Голос был хриплый, будто горел изнутри.       — Чимин… — он поднял глаза, полные боли, благодарности, любви. — Ты спас её. Моё сердце. Моё всё.       Он провёл рукой по лицу, вжавшись лбом в матрас.       — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Я… я не знаю, как жил бы, если бы… — он запнулся, зубы стиснулись от того, что пыталось вырваться наружу. — Ты выдернул её с того света. Рискуя своей жизнью. Из-за меня. Ради неё. Ради нас.       Чимин смотрел на него молча, в глазах стояли слёзы. Он никогда не видел Чонгука таким — сломленным, уязвимым, почти потерянным, но по-настоящему живым. И от этого внутри сжалось всё.       — Знаешь, брат, — слабо сказал он, стараясь выровнять дыхание, — если бы пришлось сделать это снова… я бы сделал. С закрытыми глазами. Потому что я знаю, как ты её любишь. И знаю, что она тебя. А это… это того стоит.       Чонгук тихо усмехнулся сквозь слёзы, будто только сейчас смог вдохнуть полной грудью. Он подтянулся ближе, осторожно сжал ладонь друга, той самой рукой, что тряслась с утра.       — Ты всегда был моим братом, Чимин. Но теперь ты больше, чем это. Теперь ты — часть меня. И я это никогда не забуду.       И в этой тишине, среди приборов, бинтов и простыней, между двумя друзьями прошла такая тёплая, глубокая искра, которую не сломать уже ничем.       Они просто сидели. Живые. Рядом.       И это было всё, что им сейчас нужно.       Прошёл месяц. Месяц боли, реабилитации, молчаливых молитв, и… жизни. Солнечное утро разлилось по больничному саду, заставляя всё вокруг казаться теплее и мягче. Воздух напоминал первые поцелуи лета, а цветы распускались, радуя запахом, они будто тоже оживали вместе с теми, кто сидел сейчас на скамейках или гулял по дорожкам.       Чимин, в тёмном худи и спортивных штанах, сидел в инвалидной коляске, на его лице — свет от солнца и лёгкая ухмылка. Руки уже были крепче, плечи — выпрямлены. А коляской управлял, кто бы вы думали — Мин Юнги. И, конечно, со всем возможным уважением и абсолютным отсутствием тормозов.       — Бип-бип, сука, дорогу королю скорости! — выкрикнул Юнги, нарочито громко, делая поворот в сторону клумбы, будто Чимин был на болиде F1, а не в коляске.       — Ты охуел? — простонал Чимин, вцепившись в подлокотники. — Я только начал чувствовать пальцы на ногах, а ты решил их снова поломать?       Юнги расхохотался, не сбавляя темпа. Чонгук, идущий рядом с ними с бутылкой воды, тоже усмехнулся, но взгляд у него оставался внимательным — он не отпускал Чимина даже на метр, будто по-прежнему не мог до конца поверить, что тот жив и рядом.       — Я же тебе говорил, что ты встанешь, — Чонгук остановился и встал перед ними, присаживаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с другом. — Ты уже стоишь. С костылями, с опорой, но стоишь. Это охуенно, Чим. Ты же сам думал, что не встанешь никогда.       Чимин замолчал, смотря на свои колени. Пальцы непроизвольно сжались. Он вспомнил первую ночь после операции, как хотел орать от боли, от страха, от бессилия. Вспомнил, как Соми гладила его ладонь, и как он дрожащими губами шептал: «Я больше не смогу ходить, правда?»       Но теперь…       — Я пока не гонщик. Но ты прав, — кивнул он, медленно, с осознанной уверенностью. — Я стою. И скоро пойду. Ты ещё увидишь, как я обгоню твою ламбу на коляске.       — Только если я на ней не буду, — фыркнул Чонгук.       — Ставлю на Чимина, если что, — добавил Юнги, хлопнув его по плечу. — У него мотор внутри теперь — на чистом адреналине. Только не просри поворот, а то опять будет «бум».       Все трое засмеялись. По-настоящему. Без боли в груди, без скрытых слёз, без тревоги, как в ту первую неделю. Это было солнце. Это было живо. Это было — будущее.

***

      Конец лета в Корее — особенное время. Солнце всё ещё дарит тепло, но уже не жжёт кожу. Воздух напоён солью, морем, смехом и каким-то лёгким предчувствием перемен. Последние дни августа — как затянувшийся поцелуй перед расставанием с беззаботным временем.       В этот день небо было особенно высоким, синим, почти акварельным. Ветер с моря трепал кроны деревьев, щекотал щеки и дразнил волосы. На берегу стояли простые деревянные домики, а перед ними — просторная зона отдыха: столы, скамейки, мангал, несколько зонтов. Всё было готово для встреч, разговоров, жареного мяса и искреннего смеха.       Чонгук шёл по песчаной тропинке, удерживая на плече тяжёлую сумку, набитую до отказа всем нужным для пикника: от складных покрывал до банок с соджу, сока и бесконечных упаковок с закусками. В другой руке он держал ладонь Наён — цепко, бережно, с тем особым внутренним спокойствием, что приходит, когда рядом человек, ради которого ты однажды чуть не потерял весь мир.       Наён слегка отставала, морщась и бормоча что-то себе под нос. Её волосы рассыпались по плечам, ветер закидывал несколько прядей в лицо, но она даже не обращала на это внимания.       — …и вообще у меня прыщ. На щеке. И куча незнакомых девушек. Я… я нервничаю, — пробурчала она, стараясь не смотреть на него.       Чонгук остановился, мягко, но уверенно развернул её лицом к себе и посмотрел внимательно, с тем самым взглядом, от которого у неё до сих пор перехватывало дыхание.       — Малыш… — его голос был низким, тёплым, как августовский вечер. — Жена Намджуна на шестом месяце. Думаешь, она будет разглядывать твой прыщ? Уверен, ей будет вообще не до этого. Да и какая разница, когда ты и с прыщом выглядишь так, будто сошла с обложки?       Он склонился ближе, дотронулся губами до её щеки — не в том месте, где «прыщ», а просто там, где хотелось. Она смутилась, но улыбнулась.       — Всё равно страшно. Я как будто заново иду знакомиться со всеми.       — Тогда я представлю тебя как свою жену, — он подмигнул и продолжил идти. — Чтобы ты вообще как помидор ходила.       Она рассмеялась и крепче сжала его ладонь.       Когда они добрались до зоны, уже слышался смех. Соми, в ярком сарафане, махала руками, заметив их издалека. Чимин сидел за столом, в белой льняной рубашке, с пледом на коленях и слегка взлохмаченными светлыми волосами. Его лицо снова вернулось к жизни — не бледное, не испуганное, а живое. Чонгук тут же ускорил шаг, пока Наён обнималась с Соми.       — Чимин! — воскликнул он, подбегая к другу.       Чимин поднялся с некоторым усилием, опираясь на руку. Он всё ещё немного хромал, но шёл сам — и это было уже чудо. Чонгук обнял его крепко, с той силой, в которой было всё: благодарность, облегчение, тепло.       — Как ты?       — Да нормально. Сам за руль сегодня сел. Съездил с Соми за продуктами. И если честно… — он криво усмехнулся, — я бы сейчас выжал 230. Просто чтобы почувствовать, как сердце колотится.       — Никаких 230, ты слышал меня?! — громко вмешалась Соми, и парни дружно рассмеялись.       — Ты теперь на цепи, брат, — хохотнул Чонгук, и тут же получил взгляд от Наён, молчаливый, но выразительный.       — Ты и сам теперь на цепи, — сказал Чимин, бросив взгляд через плечо. Его лицо расплылось в довольной ухмылке.       Вскоре подъехал Намджун с Джинхи — нежной девушкой с округлившимся животом, чьё спокойствие и светлая улыбка будто растворяли любое напряжение. Она поздоровалась со всеми, перекинулась парой фраз с Чимином, спросила о самочувствии, и аккуратно погладила свой живот, сказав, что малыш стал особенно активным. Словно знал, что его ждут.       — Лучше бы он был как она, — буркнул Чонгук. — Один Намджун в компании — уже тяжело.       — Смотри, а то в следующий раз он тебе на свадьбе тост говорить будет. — отозвался Юнги, вышедший из тени с девушкой, чьё имя — Ханыль — он произнёс только один раз. Она была тиха, но рядом с Юнги это казалось естественным.       Скромно кивнув всем на приветствие, не отпуская руку Юнги, она стояла и осматривала всех присутствующих, пока две новых для неё девушки не показались из домика.       — Это Наён, моя любовь. — с гордостью представил Чонгук, когда Наён подошла ближе. — Наён, это Джинхи, лучшая из лучших, жена нашего хёна.       — Очень приятно, — произнесла Наён, и в ту же секунду почувствовала, что бояться было абсолютно незачем.       Джинхи была тепла, открыта, и через пять минут они уже стояли у мангала, хохоча вместе с Соми. Парни, между тем, раскинулись у стола, кто с напитком, кто с закуской, обсуждая машины, любимое мясо и бессмертную глупость Уджина, которую больше никто не произносил вслух.       — Мы здесь. Все. — выдохнул Чонгук, глядя на горизонт.       — И живы, — кивнул Чимин, глядя на его руку, сплетённую с рукой Наён. — Самое главное.       Под вечер, когда солнце уже клонится к горизонту, заливая берег мягким золотом, компания собирается в круг у костра. У мангала шкварчит мясо — ароматное, с корочкой, идеально поджаренное усилиями Намджуна и Чимина, который ухитряется одной рукой переворачивать куски, а другой крепко держаться за ягодицы Соми. Вокруг царит лёгкий бардак из бутылок, мисок с кимчи и посуды, но никто не обращает на это внимания. Все сыты, расслаблены и абсолютно счастливы.       Они расселись парами — Соми, облокотившись на плечо Чимина, что-то нашёптывает ему на ухо, заставляя его криво, но искренне улыбаться. Намджун держит Джинхи за талию, а та беззаботно смеётся над каждой шуткой. Юнги, как всегда, немного в стороне, но сегодня рядом с ним — не радиатор, не гайки, а вполне живая, очень даже реальная девушка с коротким каре, уверенной осанкой и прищуром, в котором читалось: «Я тебя насквозь вижу, Мин Юнги».       — Так, — начинает Чимин, отхлёбывая соджу. — Кто всё-таки поведёт Юнги к алтарю как отец? Давайте честно.       — Только не это… — бормочет Юнги, уже краснея, как помидор. — Давайте лучше о погоде.       — А чего ты мямлишь? — поддевает Чонгук. — Мы уже давно знали, что ты не один. А толком познакомились только сегодня.       — Да потому что вы как стая волков, — бурчит Юнги, пытаясь спрятать лицо в чашке с рисом. — Все сразу лезут с вопросами: кто, откуда, сколько лет, как звать, в чём смысл жизни…       — Так рассказывай сам! — смеётся Намджун.       Но прежде чем Юнги успевает что-то вымолвить, его спутница спокойно поворачивается к остальным и кивает:       — Мы с Юнги познакомились в магазине автозапчастей. Я выставляла тормозные колодки, он стоял рядом и хмурился на колёса.       Все взрываются хохотом.       — Это… максимально в его стиле. — Чимин хлопает в ладоши. — Даже романтика с запахом масла и резины.       — Да он даже не заговорил. Просто пробубнил: «Эти лучше, у них зацеп хороший», — улыбается Ханыль, — и пошёл дальше. А я пошла за ним и сказала: «Если советуешь — помогай ставить». Так всё и началось.       Юнги прикрывает лицо руками, хмурится, но видно, как он доволен.       — Боже, ты его приручила?! — поражается Соми, хлопая в ладоши. — Ты чудо!       — Да он мягкий внутри, как манная каша, — шепчет Ханыль, и на это Юнги не выдерживает, откидывается на спину и начинает тихо ржать.       Смех, потрескивание дров, шум прибоя — всё сливается в один идеальный вечер. Кто-то подпевает под старый хит из динамика. Кто-то уже вполголоса предлагает сыграть в правду или действие. Кто-то… просто ловит момент.       Чонгук обнимает Наён, прижимая её к себе, его подбородок на её макушке, а её пальцы — в его волосах.       — Всё хорошо? — шепчет он, почти не слышно.       — Да, — отвечает она, — как никогда.       — А вот теперь важный вопрос, — с серьёзным видом поднимает палец Соми, отодвигая от себя чашку с остатками риса, — как вы назовёте малыша?       Все тут же поворачиваются к Намджуну и Джинхи, и те будто одновременно замирают. Джинхи, гладя округлившийся животик, только смеётся.       — Мы сами ещё не решили, — честно признаётся она. — У нас целый список. Намджун хочет что-то с глубоким смыслом, философское. А я — что-нибудь милое, короткое.       — Ну ты же знаешь его, — подаёт голос Чимин. — Он ребёнка назовёт «Истина» или «Сознание».       — Или «Свет Великого Пути», — подхватывает Юнги, и компания снова заливается хохотом.       — Это ещё не худшее, — Джинхи театрально закатывает глаза. — Первым вариантом был «Арис».       — Арис? — переспрашивает Наён, приподнимая брови. — Как у героя в греческом мифе?       — Нет, хуже. «Абсолютная Рефлексия Индивидуального Сознания», — ровно, с полным серьёзом зачитывает Джинхи, глядя на экран телефона. — Он мне это в заметках показывал, не шучу.       — Господи, он уже аббревиатуры придумывает! — почти плачет от смеха Соми.       Намджун разводит руками, делая вид, будто его только что оболгали.       — Я просто… хотел вложить смысл, вот и всё. Это не значит, что мы так и назовём. Вообще-то у меня был нормальный вариант — «Чжинвон». Красиво же звучит!       — Чжинвон… — Чонгук на секунду задумывается. — Слушай, а ведь и правда неплохо. Есть в этом что-то надёжное.       — А у девочки было бы какое имя? — снова интересуется Наён, прижимаясь к Чонгуку.       — Намджуна отпугивает всё, что заканчивается на «-би» или «-рин», — шепчет Джинхи заговорщически. — Боится, что будут как у айдолов.       — Ну извините, — парирует он. — Я просто не хочу, чтобы её путали с девятнадцатью тысячами других «СуБин» в классе.              — Тогда я за «Хана», — неожиданно говорит Юнги. — Коротко, сильно, звучит как «один» — первая, особенная.       Все притихают на секунду, прислушиваясь. И действительно — красиво. Не избито.       — Нам нужно будет подумать, — говорит Джинхи, наклоняясь к животу. — Но, кажется, кое-кто одобряет. — Она улыбается, почувствовав лёгкий толчок.       — О! Толкается?! — возбуждённо подаёт голос Соми. — Дай потрогать!       И весь круг, будто сговорившись, начинает по очереди тянуть руки к животику, наперебой давая советы, споря и предлагая новые имена.       Атмосфера становится ещё теплее — искренняя, домашняя, почти семейная. Чокнулись сначала осторожно — за здоровье, за лето, за чудо, что все живы и вместе. Потом уже смех начал мешать чётко попадать бокалами друг в друга, и смоляная ночная теплота окончательно оплела всех мягким уютом. Над морем шумел прибой, с берега несло солью, а стол, заставленный остатками жареного мяса, салатами, банками и бутылками, был как алтарь их затянувшегося счастья.       — Ладно, — вдруг подаёт голос Юнги, наливая себе ещё каплю соджу, — раз Намджун у нас уже почти батя, а я, по всей видимости, наконец-то не один… — он поднимает взгляд на Ханыль, та криво ухмыляется, — то вопрос в другом: кто следующий?       — Ну у нас есть явные кандидаты, — Соми многозначительно кивает в сторону Наён и Чонгука, — им уже осталось только свадьбу сыграть. И вперёд — в детские магазины! Наён, держа бокал с соком, чуть не давится.       — Эээ, подождите! Мы только съехались. Дайте хоть пожить чуть-чуть! Я даже не выучила, где в доме лежат батарейки!       — Ну батарейки — дело наживное, — важно произносит Намджун. — А вот кольцо на пальце — уже другой разговор.       — Да что вы все к нам привязались?! — Чонгук с притворной обидой закатывает глаза. — Может, я ещё не готов.       — Ха! — в один голос звучит от Соми, Чимина и Юнги.       — Кто это каждую ночь обнимается с ней, как тюлень с подушкой, и каждый раз шепчет: «моя девочка, я построю тебе террасу с видом на океан»? — парирует Соми, а Чимин чуть не падает с кресла от смеха.       — Это было один раз! — защищается Чонгук, хотя уже сам не может сдержать улыбку. — И вообще, это интимное!       — Так вы уже террасу строите? — спрашивает Джинхи, смеясь. — Тогда и до детской недалеко!       — А я вот что скажу, — Чимин, облокотившись на подлокотник своего пляжного стула, поднимает рюмку с соджу, — если они заведут ребёнка, то это будет или самый красивый малыш в стране, или самый упрямый.       — Или и то, и другое, — тихо добавляет Наён, кидая взгляд на Чонгука.       — А вот мы с Соми не торопимся, — деловито объявляет Чимин, — у нас ещё медовый месяц… на неопределённый срок. Надо успеть всё.       — Всё? — поднимает бровь Юнги.       — Всё! — Чимин широко улыбается, — путешествия, кино по ночам, секс на балконе…       — О боже, Чимин, не за столом! — хором восклицают девушки.       — А что? Я теперь человек, у которого пересмотр жизни, я имею право!       Смех сотрясает стол. Даже Юнги, обычно суровый и сухой, трёт глаза от слёз. Чонгук, пригубив напиток, повернулся в сторону Чимина с прищуром, от которого у того заранее всё похолодело. Уголки губ Гука предательски дернулись вверх.       — Секс на балконе, говоришь? — он качает головой с фальшивым уважением. — А ты, брат, с тех пор как попал в больницу, явно стал смелее. А то раньше выключенный свет, одеялом накрывался… А теперь уже — балкон.       — Я вообще-то чуть не умер, мне теперь можно всё, — буркнул Чимин, но уши уже предательски розовели.       Юнги хмыкнул и, не отрываясь от мангала, бросил:       — А сам-то, Чонгук, постыдился бы! Ты сначала на Чимина гонишь, а сам… умудрился в гараже, прямо в додже. И ладно в машине, но он даже с подъёмника её не спустил!       И тут раздался хохот. Намджун с силой хлопнул по столу, чуть не перевернув бутылку.       — На подъёмнике? Чонгук?!       — Можно сказать, вы буквально запарковались в любовь? — подала голос Джинхи, еле сдерживая смех.       — Ой, не начинайте… — протянул Чонгук, но губы уже дрожали от улыбки. Он бросил взгляд на Наён, — мы… просто… не успели дойти до дома.       Наён в этот момент покраснела до ушей. Сначала она резко уткнулась в бокал, потом в плечо Соми, но это не спасло.              — А ты ещё жаловалась на прыщик! — шепнула ей подруга, подталкивая плечом.       — Да ну вас, — пролепетала Наён, хихикая.       — Слушай, ну в гараже — это сильно, — продолжал Юнги с ленивым прищуром. — Кожа, масло, воздух воняет металлом. Ну а что, кто-то свечи зажигает, а кто-то — аварийку.       — А потом, — вставил Чимин, — только слышно: тук-тук-тук — не молоток, а спинка кресла!       — Всё, — отмахнулся Чонгук, — мне нужна защита. Я требую уважения к моей тачке.       — Надо будет увековечить это, — пошутил Намджун. — И табличку повесить: Здесь зачалось счастье.       — А вот это уже неплохо, — добавила Джинхи, — если у вас девочка будет, назовите её Доджи.       — Нет, — отрезала Наён, выныривая из застывшего смущения, — не Доджи! А если мальчик, то уж точно не Авен.       И вся компания снова взорвалась хохотом.       Море катилось к берегу безмятежно и спокойно. Где-то в стороне стрекотали сверчки, а звёзды начали медленно высыпать на густеющее небо. И всё, что нужно было этим людям — уже было с ними. Любовь, дружба, память о боли, которую они пережили, и свобода говорить обо всём без стеснения. Потому что теперь у них было главное.       Наён сидела на краю деревянной скамьи, слегка прижавшись к Чонгуку плечом, и глядела на спокойную, тёплую гладь моря. Лёгкий ветерок играл прядями её волос, солнце садилось, окутывая всех оранжевым светом, а в воздухе витала тихая радость — не бурная, не гремящая салютом, а спокойная, настоящая.       Она смотрела на смеющихся друзей. Соми и Чимин как-то неуклюже, но так мило держались за руки — как будто боялись снова потерять друг друга. Намджун нежно гладил округлившийся живот Джинхи, с задумчивостью будущего отца. Юнги — тот ещё каменный фейс — улыбался по-настоящему, глядя, как его девушка ловко снимает с его щеки пылинку, и что-то ему шепчет.       И всё это — её теперь тоже.       Её жизнь. Её круг. Её семья.       Она думала: как же всё изменилось. Как будто совсем недавно она сидела на полу своей квартиры, в полном одиночестве, думая, что всё — конец. Что любовь невозможна. Что её никто никогда не выберет по-настоящему. Тогда её жизнь была соткана из страха, сомнений, предательства. Она жила будто в стеклянной клетке, где каждый шаг отзывался эхом боли. Тогда имя Хисон было её вселенной — слепой, болезненной, ломающей. А теперь… это имя больше ничего не значило.       Потому что теперь было имя Чонгук. Его тёплые руки, взгляд, от которого дрожали колени, и голос, что всегда звал домой. Он пришёл в её жизнь шумно, ярко, почти с грохотом мотора — но остался, как покой. Как чувство, что больше не нужно бежать.       С ним она снова начала дышать.       И не только он. Вместе с ним пришли они — его друзья, что стали её друзьями. Чимин, ставший почти братом. Юнги, Намджун, Джинхи — каждый в своей роли, но теперь неотъемлемая часть её мира. Она нашла то, о чём боялась даже мечтать: любовь, которая не причиняет боль. Людей, которые держат, когда тебе плохо. Свободу быть собой — с кем-то, кто не заставит сжиматься или притворяться.       Наён выдохнула, и улыбнулась.       — О чём ты думаешь? — спросил Чонгук, склонив голову ближе.       Она повернулась к нему, мягко, спокойно:       — О том, что впервые в жизни у меня есть всё. И я — дома.       Он не ответил. Только взял её за руку. Крепко, но бережно. И она знала — не отпустит. Больше никогда.

***

      Вечер окончательно упал на побережье, оставляя на песке длинные тени и усыпляя небо медленно зажигающимися звёздами. Вокруг уже разносился звонкий смех, кто-то доставал гитару, кто-то допивал последние бокалы, а кто-то просто лежал, глядя в небо. У костра всё ещё сидели друзья, обсуждая, кто хуже готовит рис и какой был самый нелепый момент в гонках.       Но у Наён в голове стоял только он.       Чонгук уже давно не отпускал её ладонь, проводил по пальцам, подносил к губам, смотрел как-то особенно, из-под ресниц, будто знал, о чём она думает. И она знала о чём — потому что думала о том же. Тепло от вина, жар костра, лёгкая усталость от солнца и шума — всё слилось в одно: он, она и никуда больше не надо. Всё, что было важно — здесь, между ними, в этих взглядах и тихих касаниях.       — Пойдём? — спросил он, нагнувшись ближе к уху. Тихо, но с тем самым тоном, от которого у неё внутри всё переворачивалось.       Она только кивнула.       Не дожидаясь ни секунды, Чонгук вдруг ловко подхватил её на руки. Она даже ойкнуть не успела — просто вжалась в его плечи, а он уже уверенно шагал по деревянной дорожке к домику. Друзья засвистели сзади, кто-то крикнул «ну всё, пошли гасить свет!», но Чонгук даже не обернулся — только фыркнул в её волосы, целуя в висок.       — Эти идиоты слишком много знают, — проворчал он.       — А ты сам виноват, кто тискался весь вечер на людях? — хихикнула она, пальцем чертя линию вдоль его шеи.       Он остановился у дверей, чуть отступив в тень. Их губы встретились — сначала просто, как будто для прощания, но потом жадно, глубже. Он поцеловал её, прижимая к себе сильнее, будто хотел почувствовать каждую клеточку её тела, каждую дрожь от прикосновений.       — Ты такая красивая… — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Особенно когда слегка пьяная… вся моя.       Она засмеялась, потянулась к нему за ещё одним поцелуем, а он, не выдержав, ногой открыл дверь и нырнул внутрь с ней на руках, как будто она была самым ценным трофеем этой жизни. В доме пахло деревом, морем и началом чего-то очень личного. Как только дверь захлопнулась, он прижал ее к стене, его губы нашли ее шею, оставляя влажные следы.       — Ты слишком много одежды носишь, — проворчал он, срывая с нее топ одним резким движением.       Ее грудь освободилась, и он тут же опустил голову, захватывая сосок губами. Она вскрикнула, выгибаясь, когда его язык закрутился вокруг нежной кожи, заставляя ее пульсировать. Его руки скользнули к ее шортам, расстегивая их, и она помогла ему, скидывая их вместе с трусиками.       — Скорее, милый, — прошептала она, сбрасывая их окончательно и толкая его на спину.       Он позволил, ухмыляясь, наблюдая, как она забирается сверху, расставив бедра по его бокам. Ее пальцы скользнули вниз, к его поясу, и через мгновение он был освобожден — твердый, горячий, уже готовый.       — Смотри, как ты меня хочешь, — она провела ладонью по его длине, заставив его застонать, прежде чем медленно опуститься на него.       Он впился пальцами в ее бедра, помогая ей двигаться, его глаза не отрывались от ее груди, пока она раскачивалась над ним, все быстрее, все глубже.       — Ты… ох блядь… — его голос сорвался, когда она наклонилась, целуя его, чувствуя, как его тело напрягается под ней.       Он сидел, не помогая, только наблюдая, как она скачет на нем, ее грудь подпрыгивает, а губы приоткрываются от каждого толчка.       — Ты с ума меня сводишь, — прошептал он, сжимая ее бедра.       Его пальцы скользнули между их тел, надавливая на клитор, и она застонала, чувствуя, как волна нарастает.       — Кончай. — приказал он, и она не смогла ослушаться.       Ее тело сжалось вокруг него, сотрясаясь, а он только глубже входил в неё, продлевая ее оргазм.       Его терпение лопнуло. Внезапно он перевернул ее, заставив вскрикнуть, и прижал к матрасу, вставая на колени за ней. Его руки обхватили ее талию, подтягивая к себе, и она почувствовала, как он входит в нее сзади — одним резким, глубоким толчком.       — Моя…и такая сладкая. — он наклонился, целуя ее плечо, его голос звучал хрипло от напряжения.       Она могла только стонать, впиваясь пальцами в простыни, когда он начал двигаться — жестко, ровно, с каждым толчком заставляя ее тело вздрагивать. Тени на стене сплетались в причудливые узоры, будто время и правда замерло — тягучее, густое, липнущее к коже. Воздух был наполнен прерывистыми вздохами, стуком сердец и глухим шлепком ладони по упругой плоти. Он входил в неё резко, с таким напором, что в глазах темнело, а в висках пульсировало. Каждый толчок выбивал из сознания искры — будто кто-то колотил кулаком по звёздному небу, и они сыпались вниз, ослепляя, сжигая.       Он не отвечал, только рычал где-то за её спиной — низко, по-звериному, хватая воздух зубами. Пальцы впивались в её бёдра, будто боялся, что она уйдёт, растворится, а он останется один в этой липкой тьме.       Чонгук снова перевернул Наён на спину и входя в нее, теперь уже лицом к лицу. Его руки подхватили ее ноги, перекинув их себе на плечи, открывая ее еще глубже.       — Я хочу видеть твое лицо, когда ты кончаешь, — прошептал он, наклоняясь, чтобы поймать ее губы в поцелуй.       Она обхватила его за шею, чувствуя, как каждый его толчок достигает самых сокровенных точек внутри нее. Его бедра бились о ее с размаху, ее тело уже снова вздымалось навстречу новому пику.       — Я не… не могу… — ее голос сорвался, когда он одной рукой опустился между них, снова стимулируя ее клитор.       — Можешь, — он прижался лбом к ее, его дыхание горячее на ее губах. — Кончай еще раз. Для меня, малыш.       Когда он почувствовал, как ее тело снова сжимается вокруг него, его собственное терпение лопнуло. Он вогнал в нее последние, отчаянные толчки, прежде чем глухо застонать, проваливаясь на нее всем весом.       Они лежали, тяжело дыша, его губы блуждали по ее шее, плечу, снова возвращаясь к ее рту — лениво, сладко.       — Эти идиоты точно все слышали, — пробормотал он, целуя ее висок.       Она рассмеялась, слабо толкнув его в плечо.       — А ты сам виноват. Кто так громко стонал?       Он фыркнул, перекатываясь на бок и прижимая ее к себе.       — Стоило того.       И она не могла не согласиться. Потому что он стоил всего.       — Я люблю тебя.       — И я люблю тебя, Чонгук.