часть 30. До моста

***

      Первые лучи солнца, такие мягкие, что почти не касаются кожи, лениво пробиваются сквозь неплотно задернутые шторы. В комнате тихо, только ровный гул города далеко за окном напоминает — ночь кончилась, и всё, что было в ней, не сон. Чонгук не шевелится, будто боится спугнуть это хрупкое утро — тёплое, настоящее. Он снова проводит кончиками пальцев по её щеке, по линии подбородка, цепляет губами макушку и замирает, вдыхая её запах. Наён всё ещё пахнет им — чем-то неуловимым, горячим, настоящим.       Она зевает, прижимается щекой к его груди, сонно гладит пальцами его татуировку на руке. Чонгук чувствует, как сердце под её ладонью снова идёт вразнос — так быстро, будто только что стартовал на трассе.       — Моя маленькая… — почти шёпотом, а в голосе столько нежности, что самому неловко.              Он улыбается, когда она поднимает на него глаза — чуть припухшие от недосыпа и слёз радости, но такие родные.       — Доброе утро, Чони. — повторяет она так просто, так спокойно, будто это прозвище всегда было с ним.       И он вцепляется взглядом в её губы, в эти слова, запоминает, вбивает себе под рёбра — она с ним.       — Знаешь, — он целует её нос, сбивчиво, едва касаясь губами, — если ты ещё хоть раз назовёшь меня «Чони», я тебя отсюда не выпущу.       Она смеётся тихо, так что ему слышно, как смех вибрирует где-то под его ребром.       — Хорошо. Чони.       И он взрывается, утыкается носом в её волосы, снова прижимает к себе крепче, как будто способен растворить её в себе. Скоро за окнами начнётся обычный день, привычные заботы, моторы, звонки. Но пока весь его мир умещается здесь — под его руками, в её мягком взгляде.       — Как же я скучала по тебе. По твоей улыбке, по твоим тёмным глазам… — Наён проводит ладонью по его щеке, поглаживает подбородок, пальцами легко обводит контур его бровей. — Я думала, что всё… что опоздала.       — Ты знала, что заезд в два? Дай угадаю, Чимин сказал? — он прищуривается, его губы дёргаются в знакомой полуулыбке.       — Да, я у Соми спросила. Летела к тебе как сумасшедшая. — Наён посмеивается, но в голосе всё ещё есть тень вчерашнего страха.       Чонгук поднимает руку и щипает её за бок, отчего та тихо вскрикивает и шлёпает его по плечу.       — Значит, не я один тебя искал, — довольно бормочет он. — А я, между прочим, весь Сеул объехал, чтобы тебя найти.       — Прям таки весь? — шутливо прищуривается она.       — Да, и на работе был у тебя, и звонил сто раз. А дома — темно, пусто, закрыто. — его голос становится тише.       Наён прикусывает губу.       — Чёрт… Я шла к Сонбёль. Мне разбили телефон, а потом… я просто бродила по парку. Успокаивала мысли.       Он замирает, словно не верит услышанному.       — К Сонбёль?.. — он почти приподнимается, мышцы под кожей напрягаются. — Что это значит? Она лезла к тебе?       — Нет. Успокойся. — Наён кладёт ладонь ему на грудь, чувствуя, как бешено стучит его сердце. — Она сознание потеряла. Пришла ко мне в аптеку, извинилась… и грохнулась прямо у стойки. Я отвезла её в больницу. И… там был Уджин. Хотел запугать её. Потом… и меня тоже. Но мы справились.       — Он тронул тебя?! — Чонгук уже почти встал с кровати, будто готов рвануть из дома прямо сейчас, в одних трусах, если понадобится.       — Боже мой, остынь. У тебя пар из ушей пошёл. — Наён притягивает его обратно. — Он пытался, но я дала ему по шарам, если что. Не переживай.       Он вздыхает, тяжело, шумно, и замирает только тогда, когда она целует его в губы. Это короткий, тёплый поцелуй. Но он возвращает его к себе.       — Успокоился? — она смотрит в глаза, пальцами гладя его висок.       — Да. — выдыхает он.       — Умничка. Не влезай в драки, умоляю тебя.       Он кивает, потом вновь притягивает её ближе и затягивает в поцелуй — спокойный, неторопливый. Он будто пробует каждый её вдох, нежно целует верхнюю губу, потом нижнюю, замирая в её дыхании. Когда они отрываются друг от друга, Наён оглядывается по сторонам.       — У тебя тут всё чёрное. — она морщит носик. — Очень минималистично.       — Мне не нравится здесь. — честно признаётся он. — Места мало.       — Ты с ума сошёл? — смеётся она. — Твоя спальня, кажется, как вся моя квартира.       — Я заберу тебя оттуда. — спокойно говорит он. — В мой дом. Я почти закончил там ремонт.       Наён поднимает брови.       — Подожди… У тебя есть дом?       — Конечно, котёнок. — он гордо улыбается. — Два этажа, гараж, двор. Всё для нас.       — Для нас? — она смотрит на него с лёгким шоком.       — Ну… Я начал строить его ещё до знакомства с тобой, поэтому он немного… специфичный.       — Чёрный? — прищуривается она.       — Ну да. — виновато усмехается он. — Зато гараж для ламбы шикарный.       — С ума сойти. — Наён обнимает его за талию, чмокая в щёку. — А ты даже не сказал об этом.       — Хотел удивить, но не успел. У тебя будет время подумать о переезде. — он поднимает брови и подмигивает. — Но знай: я уже купил мягкий диван. Такой, чтобы ты лежала на нём, пока я готовлю тебе ужин.       — Ты же умеешь готовить только тосты и яичницу.       — Да, но ради тебя научусь.       Они смеются. Лежат, прижавшись друг к другу, обмениваясь взглядами, в которых столько нежности и тепла, будто весь этот мир мог подождать. Ведь, наконец-то, они нашли друг друга.       Они долго не могли отпустить друг друга. Сначала целовались в постели — медленно, глубоко, с той нежностью, что приходит только после возвращения. Потом грубо, с жаждой, будто хотелось наверстать всё потерянное время. Они продолжали целоваться, пока одевались, улыбаясь, украдкой пряча взгляды. Их губы снова встретились в дверном проёме, ещё раз — на кухне, над чашками с остывшим кофе, и снова — когда лифт замкнул за ними пространство. А после — в машине, на красном свете, под редкий шум утреннего города.       — Смотри на дорогу, милый. — Наён отстраняется от его поцелуя с лёгкой усмешкой, поправляя волосы.       — Я могу вслепую до твоего дома доехать. — отвечает он, не убирая руки с её колена, пальцами лениво рисуя круги по коже. Его взгляд всё ещё цепляется за её профиль.       Когда они подъехали к её подъезду, он по традиции первым вышел из машины, обошёл её и, разумеется, потянулся за поцелуем. Потом — взял за руку, как-то по-хозяйски, и повёл до самой двери, не отпуская, будто так безопаснее.       — Я бы и сама дошла… — тихо заметила Наён, но осеклась, увидев лежащую у порога пьяную тушу. — Чёрт…       — Блядь. — выдохнул Чонгук, опускаясь на корточки рядом с неподвижной фигурой. — А этот ботан что здесь забыл?       Он поднёс руку к носу, морщась.       — Ну и вонь… бухал всю ночь, походу. — выругался.       Наён выдохнула с усталостью:       — Он приходил ночью. Хотел поговорить, но… кажется, не смог уйти.       Чонгук больше не спрашивал зачем. И так было понятно. Этот тип вечно путался под ногами, лез туда, где не ждали.       — Урод. — бросает он, срывая Хёнсука за шкирку с коврика у двери. Тот только невнятно забормотал.       — Чонгук, осторожнее! — Наён попыталась возразить, но он лишь махнул рукой:       — Да пошёл он.       Он волоком дотащил его до лавки у соседнего подъезда, как мешок картошки, бросил без особых сантиментов и развернулся обратно. Лицо его было спокойно, но губы подрагивали от раздражения.       — Закрывайся дома. Никому не открывай, кроме меня, поняла?       — Хорошо. — Наён кивнула и, потянувшись, чмокнула его в губы. — Мы увидимся ещё сегодня?       — Конечно, сладость. — он прижал её к себе на секунду. — Отмечаем мою победу и наше «снова вместе». Приеду вечером, отдыхай пока. Я тебе кое-что покажу.       — Что?       — Сюрприз. — подмигнул, делая шаг назад. — Только не забудь — никому не открывай. Только мне.       Она кивнула, провела пальцами по его запястью и ушла, оборачиваясь у дверей, словно боялась, что это всё снова исчезнет, как сон. Но он всё ещё стоял там, улыбаясь. Реальный. Живой. Её.       Как только Наён переступила порог своей квартиры, дверь за спиной мягко захлопнулась, а ключ с лёгким щелчком провернулся в замке, на неё обрушилось чувство… тёплое, почти шальное счастье. Словно всё внутри неё запело. Сердце щекотало изнутри, по коже будто побежали невидимые искры, а лёгкость пронеслась по телу с головы до пят. Она разулась прямо в прихожей, скинула куртку, едва не подпрыгивая на месте, и пошла босиком на кухню, слегка кружась, как девчонка влюблённая впервые.       — Господи, я дома. И он… мой. — прошептала она сама себе, улыбаясь, как сумасшедшая.       Холодильник встретил её ярким светом и глухим гудением мотора. Наён достала йогурт, на автомате открыла, съела ложечку и, всё ещё с широкой улыбкой, пошла за телефоном — вернее, за временной заменой, которую предложил Чонгук. Новый ещё не был куплен, а его старенький айфон как раз подходил как средство для связи. Она набрала номер Соми по памяти. Та ответила почти сразу:       — Алло?       — Это Наён, звоню с нового телефона.       — Боже, ты напугала меня, всё в порядке?       — Всё в порядке. Даже больше. Всё прекрасно! — она рассмеялась, присев за стол. — Я только что пришла домой. И да… мы с Чонгуком помирились.       — Ох, не тяни! Рассказывай! Ты была на Намсане?       Наён глубоко вдохнула, будто готовилась к признанию:       — Да, была на Намсане ночью. Прямо перед заездом. Успела… почти. Видела, как он уезжает, кричала ему вслед, но он не слышал. Я стояла одна среди дыма и звука мотора и думала, что опоздала навсегда.       — Господи… — только выдохнула Соми. — И потом? Ты уехала домой?       — Нет. Я осталась. Я молилась, чтобы он вернулся. Я не знаю, что вело меня — интуиция, любовь, отчаяние… Но он вернулся. И когда я бросилась к нему… он будто не поверил. Он дотронулся до моего лица, как будто проверял — я настоящая или опять мираж.       Соми ахает, голос у неё дрожит от эмоций:       — Ты серьёзно? Это как в дораме. Только настоящей.       — Серьёзней некуда. Я сказала, что люблю его. Что знала — он невиновен. Что видела, как Сонбёль и Уджин обсуждали, как его подставили…       — … А он?       — Он чуть с ума не сошёл. Он был в ярости… Но в его глазах… Соми, я никогда не видела, чтобы мужчина смотрел так. Как будто я — весь его смысл.       — А всегда чувствовала, что он не виноват! — почти вскрикивает, — Он всегда на тебя так смотрел. Ну, а дальше что?       Наён улыбается, чуть краснеет, и теперь в её голосе появляется лёгкая робкая нота:       — Мы… мы поехали к нему домой.       — Оу. — интонация Соми резко меняется. — Ну-ну. Продолжай.       — Мы не спали до утра, Соми. Он был такой голодный…я еле сижу сейчас. А его новое тату… — непроизвольно закусывает губу, вспоминая — Я всё ещё не верю, что он мой.       — АЙ! Не продолжай, иначе я захочу горячих подробностей! — пищит в трубку от радости— Наён, я так счастлива за тебя. Ты заслужила это. Он был на дне, ты была на дне, но вы выбрались. Вместе.       — Я знаю. Я чувствую это каждым нервом. Мы говорили обо всём. Он строит дом, представляешь? И хочет, чтобы я переехала к нему.       — Дом?! АХАХ! Подожди, подожди, так вы уже почти женаты?       Обе засмеялись.       — Ну не совсем, но что-то в этом есть, да. Он серьёзно, Соми. А я… я тоже. Я хочу быть с ним.       Наступила короткая, тёплая тишина. Соми первой её прервала:       — Кстати, вы идёте сегодня к Хану? Чимин сказал, что будет что-то вроде мини-праздника. И Хан готовит бар по полной.       — Да, да, он что-то говорил об этом, что мы встретимся вечером. Думаю, я приберусь, передохну немного и соберусь. Это будет особенный вечер.       — Ты сияешь даже по голосу, честно. Это любовь.       Наён приложила телефон к груди на секунду, вдохнула глубже.       — Да, это она. Наконец-то.       И в кухне стало особенно светло, хотя солнца снаружи не было. Это её счастье освещало всё вокруг. Она убрала телефон и села удобнее, держа в руках ложку от йогурту. Сердце продолжало постукивать в груди легко и радостно, но где-то на фоне этой лёгкости начали наползать мысли. Не тревожные — скорее, как кадры из фильма, который она только что посмотрела.       Сонбёль.       С неё всё и началось. Когда-то холодная, дерзкая, уверенная, почти неприступная. А потом — вдруг сломанная, запутавшаяся, виноватая. Слишком поздно она поняла, кого предала, и почему её месть была бессмысленной. И всё же Наён не могла ненавидеть её. Даже сейчас — после всех лживых игр и разбитых иллюзий. Сонбёль в какой-то момент просто потерялась. А Наён… нашла себя.       Уджин.       Человек, в котором никогда не было души. Только амбиции, гонор, обида и желание всё контролировать. Он пытался влезть в их жизнь — сначала через страх, потом через давление, потом — как тень. Он оставил после себя мерзкий след, но больше не пугал. Впервые Наён понимала: он проиграл. Он ничего от неё не получил, кроме презрения. И это было его самым болезненным поражением.       Чонгук.       О, Чонгук. Шторм, огонь, спасение. Он ворвался, как гроза, сбил с ног, закружил. Она то хотела оттолкнуть его, то мечтала раствориться в нём. С ним было больно, с ним было сложно — но без него не было смысла. И только сейчас, после всех бурь, она знала точно: это любовь. Не придуманная, не киношная. Живая. Глубокая. Такая, которая остаётся в венах даже когда всё вокруг рушится. Он — её дом.       Хёнсук.       Слишком мягкий, слишком навязчивый, слишком поздно. Его чувства — как груз, который она не просила. Они были неловкими, неуместными, словно чужая рубашка, натянутая наизнанку. Он не понимал, что нельзя заслужить любовь — особенно когда она уже отдана другому. И его пьяная тень у её двери только доказала это.       Друзья Чонгука.       Юнги. Намджун. Чимин. Они стали частью её реальности так быстро, что она даже не успела испугаться. Кто-то — как поддержка. Кто-то — как опора. Кто-то — как хаос. Но все они были настоящими. Верными. Они любили Чонгука, и приняли её просто потому, что он выбрал её. Не притворяясь. Не сомневаясь. Это было неожиданно и трогательно. У неё наконец появились настоящие, тёплые люди рядом.       И вот, когда она перебирала всех, кто шёл с ней через последние месяцы — кто оставался, кто исчезал, кто бил, кто обнимал… она вдруг поняла: она совсем не вспоминала Хисона.       Того, кто когда-то казался «её навсегда». Того, ради кого она ревела в подушку, чья улыбка казалась единственным спасением. Его образ будто выцвел, стёрся. Превратился в чёрно-белое фото, которое забыли убрать с полки. Он больше не болел. Не важен. Не существовал.       И от этого стало так спокойно.       Как давно она не думала о нём всерьёз? Не вспоминала его голос, не прокручивала в голове фразы, не чувствовала укола под рёбрами при его имени.       А ведь раньше…       Он умел красиво говорить. Знал, как держать дистанцию и когда подойти ближе. Он был вежлив, всегда знал правильные слова, правильные взгляды, правильные прикосновения. Всё у него было притворным — как будто по учебнику. А она тогда так нуждалась в ком-то безумном, страстным.       Он никогда не ссорился. Но и не боролся.       Он никогда кричал. Но не страдал.       Он никогда не ревновал. Но и не трясся от желания, не жёг.       И теперь, вспоминая, Наён не могла не сравнивать.       Чонгук — это был другой мир.       Он никогда не говорил «правильно». Он говорил от души, с матами, с жаром, с эмоциями, которые захлёстывали. Он не строил из себя героя, но готов был выломать дверь, если ей плохо. Он не писал красивые сообщения — он приезжал ночью под подъезд, даже если она не отвечала.       Хисон никогда не смотрел на неё так, будто она его кислород. Никогда не касался её, как будто может обжечься от каждого прикосновения. Никогда не говорил, задыхаясь: «Ты моя. Слышишь? Моя».       А Чонгук — говорил. Шептал, кричал, выдыхал ей в шею. Целовал так, будто в последний раз. Прижимал так, будто боялся потерять. И именно в его объятиях Наён впервые поняла — она не вещь, которую хранят, а женщина, которую боятся потерять.       И где теперь Хисон?       Она не знала. И не хотела знать. Не было ни гнева, ни злости, ни боли. Было только лёгкое сожаление — как будто вспоминала старую школьную тетрадь: когда-то важную, теперь — забытую на чердаке.       Она встала из-за стола, убрала ложку в раковину, глубоко вдохнула и — улыбнулась.       Вот он, её ответ.       Вот он, её выбор.       И она ни капли не сомневалась.       «Я счастлива. И мне не надо ничего исправлять», — прошептала она себе.       И пошла собираться — ведь впереди был вечер, где все должны были увидеть её такой, какой она чувствовала себя сейчас: любимой, свободной и — настоящей.       Сигнал машины пробудил её от мыслей, выдернул из тихого, уютного транса. Громкий, настойчивый — тот самый, знакомый до дрожи в спине гудок, которым он всегда давал знак: «Я здесь, выходи ко мне». Она машинально выглянула в окно и увидела её — алую ламбу, припаркованную у подъезда, блестящую даже в пасмурном свете надвигающегося вечера.       «Уже?..» — пронеслось в голове. Сколько времени прошло? Неужели она так здолго собиралась?              Сердце подпрыгнуло — приятно, восторженно.       Наён срывается с места, несётся к зеркалу в прихожей, ловко поправляет волосы, которые всё ещё держали форму, стряхивает с юбки воображаемую пыль, берёт сумочку и почти вприпрыжку сбегает по ступенькам вниз. Она даже не задаётся вопросом, почему он не вышел ей навстречу — просто подбегает к машине, широко улыбается, тянет на себя дверцу и опускается в кресло, всё ещё ощущая на щеках румянец.       — Ты что, стал лентяем, Чони? — смеётся она, застёгивая ремень. — Уже не выходишь встречать?       Но её голос стихает почти моментально.       Потому что, повернув голову к водителю, она встречается взглядом не с Чонгуком.       Перед ней сидит Уджин.       Холодный, сосредоточенный, почти без эмоций. Его руки лежат на руле. А взгляд — прямой, наглый, читающий её испуг до самой глубины. Мир на секунду перестаёт существовать. Воздух вокруг сжимается. Тепло счастья, ещё минуту назад переливавшееся через край, испаряется в одно мгновение. Наён цепенеет. Пальцы сами находят ручку двери — но она заперта. Сердце начинает колотиться с бешеной скоростью.       — Уджин, — выдыхает она. — Что ты… что ты здесь делаешь?       Он улыбается — медленно, криво, опасно.       — Скучал, Наён-и. По твоим глазам. По твоему удивлению.       Щелчок — машина плавно снимается с ручника. Наён сжимает кулаки. Глаза её холодеют.       Чонгук. Где ты?       Машина взревела, как раненый зверь, и рванула с места так резко, что Наён вжалась в спинку кресла, не успев даже вдохнуть. Линии улиц слились в размазанные пятна, лампы над дорогой мелькали, как вспышки молний. Она вцепилась в дверную ручку и край сиденья, ногти впились в обивку, сердце ухнуло куда-то в живот.       — Где Чонгук?! Что ты делаешь, притормози! — закричала она, но голос звучал глухо, пересохшее горло дрожало, язык не слушался.       Он не ответил сразу. Его взгляд был стеклянным, каким-то затуманенным, будто и не на дорогу он смотрел, а сквозь неё — в никуда. Но руки крепко держали руль, пальцы дрожали от напряжения, а правая нога с яростью давила педаль в пол.       — Чонгук? — наконец произнёс он почти ласково. — Зачем он нам, маленькая? Сейчас мы с тобой… погоняем.       Наён сжалась в кресле, глядя на него с ужасом. Его зрачки были расширены, дыхание неровное. Руки дрожали. Всё его тело — в судороге, в каком-то безумном напряжении. Её взгляд метнулся по салону, ищет выход, хоть что-то — окно, блокировку… но всё было бесполезно. Машина неслась, набирая скорость, словно по встрече с бездной.       — Ты пьян?! — выдохнула она, хватаясь за ремень безопасности, как за спасение. Он хрипло рассмеялся.       — Нет, Наён-и. — повернулся к ней на мгновение, и в этих глазах был мрак. Безумие. Боль. — Кое-что похуже… я бы сказал потяжелее.       — Что ты делаешь? — прошептала она.       Он снова не ответил. А впереди уже приближалась развилка, и скорость не падала.       — Притормози, Уджин, умоляю… — голос Наён дрожит, а руки всё ещё судорожно хватаются за ремень. — Давай просто поговорим?       Он лишь качает головой, не сводя взгляда с дороги, его глаза бешено блестят, будто у зверя, загнанного в угол.       — Нет, нет, нет какие к чёрту разговоры? — голос Уджина срывается на хрип. — Я больше не могу, Наён-и. Не могу видеть это его самодовольное ебало. Он должен страдать.       — Что он тебе сделал?.. Поговорите по-мужски, всё решится… — пытается достучаться до него Наён, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.       — Наивная… — усмехается он с горечью. — Такое не обсуждают. Он отнял у меня всё. Титул. Улицы. Людей. Уважение. И теперь ещё и ты… — он смотрит на неё в боковое зеркало. — Маленькая, сладкая ты… Как трофей, вишенка на его вершине.       Наён едва дышит. Тело сковывает страх, а в ушах звенит от шума мотора.       — Уджин, прошу… ты не должен это делать… хочешь, я сама поговорю с ним? Только… пожалуйста, останови машину…умоляю…       Он резко дёргает руль, заставляя её вжаться в кресло, и в следующий момент взрывается:       — Хватит! — он кричит так, что она вздрагивает всем телом. — Заткнись, поняла?! Ещё одно слово и я заткну тебе рот членом!       Он сжимает руль до белых костяшек, тяжело дыша, не договаривает, лишь рычит — и с новой силой давит на газ, будто хочет разорвать асфальт под колёсами. Мотор ревёт, как разъярённый зверь, город проносится мимо пятнами света. Слёзы катятся по лицу Наён без остановки — от страха, бессилия, от дикого ощущения, что всё это может закончиться прямо сейчас.       — Уджин, останови машину, пожалуйста! — голос Наён срывался, пальцы вцепились в сиденье. — Я умоляю! Мы разобьёмся!       — В этом и смысл, — он повернул к ней лицо, его глаза были пустыми. — Ты когда-нибудь влетала в бетон на скорости за двести?

***

час назад.

             Пасмурный, почти хмурый вечер окутывал улицы Сеула дымкой предгрозового напряжения. Облака тяжело нависли над крышами зданий, и воздух будто звенел от приближающегося дождя. Машины проносились с включёнными фарами, разрезая улицы тусклым светом.       Чонгук припарковал авентадор у тротуара у самого входа в бар. Двигатель стих с характерным глухим урчанием, и он, не задумываясь, оставил ключи в замке зажигания. Плевать. Его здесь знали, уважали — и, если надо, боялись.       Он вышел из машины, запах сырости ударил в нос — дождь был близко. Тяжёлые кроссовки глухо цокнули по асфальту, капюшон худи соскользнул назад, когда он откинул голову, чтобы взглянуть на вывеску бара. Тепло, неоново мерцавшее в сумраке, притягивало взгляд. Бар внутри был полутёмным, наполненным запахом дерева, алкоголя и чего-то жареного. Из глубины помещения доносился грохот, что-то явно пытались распаковать с проклятиями и ворчанием.       — Хан, козлина. Даже не встретишь победителя? — усмехнулся Чонгук, проходя внутрь, глаза быстро привыкая к полумраку.       Из-за коробки — огромной, почти во весь рост — показалась чья-то макушка, затем лицо, перекошенное от усилий.       — Ах ты, сучонок. — донёсся хрипловатый голос. — Я в тебе и не сомневался. Приехал выпить?       Хан, вечно в чёрной майке и с плотно затянутым хвостом, откинулся назад, вытирая лоб предплечьем. Он шагнул навстречу, хлопнув Чонгука по плечу с той силой, от которой бы обычного собеседника слегка качнуло.       — Нет. Я на пару слов. — отозвался тот, кивнув в сторону коробки. — Это что за фигня такая?       — Да холодильник новый, блядь. В три слоя упаковали, как будто тут младенцы внутри. Не могу распаковать — руки отваливаются. — проворчал Хан, — Ну так какими судьбами?       Чонгук немного улыбнулся, глядя в зал, ещё пустой, ещё спокойный.       — Через пару часов будем пить у тебя. Приедут все мои ребята. И… моя малышка.       Хан поднял брови.       — Да ну? Я слышал, вы разошлись пару месяцев назад.       — Теперь сошлись.       — Поздравляю. Двойная победа. — пожал руку, серьёзно, по-мужски. — Надрал задницу Уджину и вернул королеву. Красиво.       — Спасибо. — Чонгук кивнул с лёгкой ухмылкой. — Ну давай я тебе помогу, пока не рассыпался. Холодильник твой и правда как гроб.       — Таких три штуки. Надо в кладовку оттащить. Справишься, громила? — усмехнулся Хан, уже подходя к коробке.       — Не болтай. Пошли пока я добрый.       Они синхронно подхватили первый ящик. Тяжесть врезалась в руки, и Чонгук почувствовал, как мышцы напряглись — но было приятно, по-настоящему по-мужски приятно. Работа, друзья, вечер, где всё наконец встало на свои места.       Скоро сюда придут его люди. И она.       И тогда праздник начнётся.       Чонгук с Ханом перетащили последний холодильник, с громким металлическим стуком опуская его у барной стойки. Оба тяжело дышали, руки пульсировали от нагрузки, спины ныли от натуги, но в груди было ощущение завершённого дела.       — Ну вот, другое дело, — Хан отряхивает ладони, вытирая о штаны.       — Ладно, я пойду отолью и поеду за своей, — Чонгук поворачивает на ходу, бросая через плечо.       — Давай, увидимся.       Он направился в туалет не торопясь, по пути раскручивая шею. Кабинка, глухая тишина, запах железа и дезинфекции. Он открыл дверь, расстегнул ширинку, уже на автомате делая своё дело, когда резкий звонок в кармане разнёсся эхом по кафелю.       — Ало, — лениво бросает, прижимая телефон плечом.       — Ты чё ебанулся?! Я же сигналю! Остановись! — в трубке крик. Чимин.       Чонгук ухмыляется, глядя в стену перед собой.       — Это ты ебанулся, кому ты там сигналишь?       — Блядь! Ну ты и приколист. Тормози, говорю, без шуток!       — Окей, торможу, — он застёгивает ширинку, — остановка у Хана в толчке, а ты где?       — В каком, нахуй, толчке, Гук?! Я лечу за тобой по Намсану, в сторону моста! Думаешь, я твою красную бестию не узнаю, козёл?!       Чонгука обдало холодом. На секунду всё вокруг исчезло. Только звон в ушах. Он вылетел из кабинки, не досушив руки, буквально распахнув дверь с ноги и выскочив на улицу. Там… пусто. Ни следа. Ни намёка на машину.       — Чимин! Блядь, у меня тачку увели! Прямо у бара, прикинь?! Ты видишь, кто за рулём?! Гони за ним, быстро!       В трубке рык, треск, звуки дороги. Чонгук несётся обратно в бар, чуть не сшибая дверь плечом.       — Хан! Хан, блядь! — ревёт на весь зал, подбегая. — Дай ключи от тачки! Срочно!       Хан молча кидает связку. Без вопросов. Без слов. Просто ловит взгляд — и понимает. Чонгук ловит ключи в воздухе и через секунду уже мчится в сторону Намсана на старом, но мощном «Шевроле».       Телефон звонит снова. Он поднимает сразу, в пути.       — Да, слушаю!       — Блядь, лети, Гук. Я догнал ламбу, она не останавливается! За рулём Уджин, и… чёрт, Наён внутри! Я видел её!       Чонгук вжимается в кресло. Его сердце будто лопается. Воздуха не хватает. Мир исчез.       — Что?! Какого хера?!       — Я попытаюсь сблизиться у моста, поведу его. Он на полной.       Мост. Мост.       Чонгук перекрытие вспомнил сразу. Бетон. Стена. Там же, где гонка.              — Чимин! Слушай меня, там всё перекрыто! НИ ОДНОЙ ПОЛОСЫ, БЛЯДЬ! КУДА ОН ЛЕТИТ?! Будь осторожен! Я еду!       Он жмёт газ, выжимая всё из старой тачки Хана, чувствуя, как влага выгорает в глазах. Гнев, страх, бессилие — всё смешалось.       Чимин чувствовал, как всё тело гудит от напряжения, а руль будто сросся с его ладонями. Машина взвизгивала на поворотах, жадно вгрызаясь шинами в асфальт. Вся его суть сейчас — это инстинкт и скорость. Его глаза не отрывались от задних огней Ламбы, мчащейся впереди, будто посланной в ад.       Он ловил каждое движение — каждый зигзаг, каждый резкий бросок. Видел, как машина петляет. Как её чуть заносит. Как Уджин давит в пол, будто хочет прожечь эту дорогу к чёртовой матери.       — Он не тормозит… — прохрипел Чимин, щурясь. — Он правда не собирается тормозить. Сука…       Пальцы сжались сильнее, сердце застучало где-то в горле. Он увидел мост. Увидел мертвую бетонную преграду, что вырастала впереди. Ни одного просвета. Ни одного шанса вывернуть. Это не гонка. Это приговор.       — Он её убьёт… — Чимин понял это. Без теорий. Без сомнений. Он чётко понимал, к чему всё идёт.       И тут он увидел — Ламба даже не собиралась сбрасывать скорость. Газ до пола. Поворот уже рядом. Последняя возможность. Последний шанс. Он видел, как она трясётся, как зад чуть ведёт вбок — и всё, ещё секунда, и…       — Нет, — срывается с губ. — Не сегодня, мразь!       Он резко дергает руль, делает финальный рывок, подкрадываясь к левому борту Ламбы. Спидометр орёт. Колёса визжат. Он бросает машину в бок, подрезая авентадор со стороны водителя.              Удар.       Жёсткий, сочный, металлический. Бок Чимина входит в бок Уджину. Чёрная краска летит клочьями, искры сбиваются в шлейф. Авентадор встряхивает, машина рвётся вбок — от бетонной преграды, уходя в сторону. Наён кричит, лицо её закрыто руками. Машину бросает, но она удерживается на дороге.       А Чимин…       В это время он уже ничего не видит. Удар сбивает ему траекторию. Руль больше не слушается. Он только успевает стиснуть зубы.       Удар. Мощный. Глухой.       Весь мир взрывается.       Лобовое стекло разлетается на миллионы сверкающих осколков. Машина складывается, как бумажная. Капот подминается внутрь. Подушка безопасности выстреливает с глухим шлепком, ударяя его в грудь. Голова дергается вбок. Всё вокруг окрашивается в бело-серый шум. В ушах звенит, словно кто-то сорвал струну. Машина замирает. Пыль, дым, капающий антифриз, рваное дыхание — тишина после бури. Чимин… не двигается.

***

      Дождь уже не капал, но небо всё ещё нависало гулкой, хмурой громадой. Лёгкий туман ложился на асфальт, укутывая его влажной пеленой. Чонгук влетел на Намсан, выжимая из машины Хана максимум — мотор надрывался, будто в унисон с его сердцем, но он не отпускал газ ни на долю секунды.       И сразу понял — опоздал.       Прямо перед ним, над асфальтом, висела тяжёлая пыль. Густая, серая, с запахом дыма и горелого металла. Ламборгини разбитая, будто сражённый зверь. Куски красного корпуса валялись в кювете, бампер сорван, капот вздут, стекло паутиной. А чуть дальше, у самой бетонной преграды — убитая мазда, ещё дымящаяся, словно только что выдохнула последний вдох.       Чонгук резко затормозил, почти не поставив машину на ручник, и вылетел наружу. Сердце колотилось так, что в ушах стоял гул. Он не знал, куда бежать — к перевёрнутой Мазде? К Ламбе? Но через секунду увидел, как из покорёженной Ламбы вываливается кто-то — маленькая фигурка в мятой одежде, с залитым кровью лбом и рукой, которую она держала под странным углом. Наён.       — Наён! — его голос срывается, он несётся к ней, не чувствуя ног. — Ты в порядке?! Наён, слышишь меня?!       Он подбегает, подхватывает её за плечи, трясёт осторожно, смотрит в заплаканное, бледное лицо. Её глаза дрожат, губы приоткрыты, кровь стекает по подбородку, а на щеках — грязь, слёзы, пепел.       — Ты цела?! Ты дышишь?! Скажи что-то, малыш, пожалуйста… — он почти не дышит сам, взгляд метается от её лица к изуродованной руке, к порванной куртке, к дрожащим губам.       Но она смотрит не на него.       Она смотрит — на мазду.       — Там… там Чимин… — шепчет. — Он спас меня… Он подрезал его… он знал, что мы разобьёмся…       И тут её голос срывается, словно горло не выдержало тяжести осознания.       — Иди к нему! Пожалуйста! Иди же быстрее!       Чонгук оборачивается. И всё — мир снова становится размытым, приглушённым. В голове — только стук сердца и визг тормозов, записанный в подкорке. Он бежит. Прыгает через барьер. Скользит по асфальту, подбегая к мазде, весь в адреналине. Машина дымится. Салон почти не виден через трещины, но он распахивает водительскую дверь и… замирает.       — Чимин… — хрипло выдыхает он.       Друг весь в крови. Лицо залито, висок распух от удара, под глазом огромная гематома, губы приоткрыты, дыхание почти незаметно. Он словно потерял всю свою яркость — его макушка, всегда такая светлая, смешная, сейчас казалась блеклой. Как будто кто-то выключил свет в нём.       — Нет, нет, ты не можешь… Чимин! — Чонгук кидается к нему, хватает за руку, нащупывает пульс. Есть. Слабый. Но есть.       — Ты живой, брат… сука, ты живой… держись! — Чонгук вжимается в него лбом, не веря своим пальцам. — Я с тобой, слышишь, я рядом.       Из машины тянет бензином, горячим металлом и чем-то страшным — тем, что не должен вдыхать живой человек. Он осторожно, очень медленно, берёт Чимина под плечи, пытается вытащить, но ноги — будто застряли. Металл вдавился, зажал.       — Твою мать… — шепчет он, дрожащими пальцами доставая телефон.       Гудки. Ожидание. Голос оператора, и он не даёт ей сказать ни слова.       — Авария на Намсане! Мост! Один без сознания, вторая — с травмами, красная Ламборгини и Мазда! Срочно! Скорая, пожалуйста!       Затем второй звонок. Юнги.       — Юнги… Намсан… мост… Чимин разбился, его надо вытащить… — голос срывается. — Я не знаю, дышит он или нет…       Он отключается и снова хватается за друга.       — Потерпи… ты не имеешь права, слышишь? Не сейчас… мы только что выдохнули… ты не смеешь уйти…       Позади скрип обуви. Он не оборачивается. Лишь когда чужие руки касаются его плеча — он смотрит. Наён. Хромая, с закушенной до крови губой, она встаёт рядом. Глядит в лицо Чимина. И слёзы заливают её лицо.       — Он… он спас меня, Чонгук… — шепчет. — Он… просто подрезал нас… я…       Она всхлипывает, прячется лбом в его плечо, дрожит всем телом. А Чонгук держит в одной руке её, в другой — холодную, посеревшую ладонь Чимина.       Он не слышит сирен. Не слышит приближающихся шагов. Он слышит только, как где-то внутри него трескается что-то большое, важное и живое. И умирает. Дождь пошёл внезапно, будто кто-то наверху решил — мало им крови, боли и адреналина, пусть ещё и небо зальёт их ледяной водой. Тяжёлые капли срывались с туч, ударялись о горячий асфальт, испаряясь мгновенно.       Чонгук стоял, не ощущая тела. Просто смотрел, как в скорую затаскивают носилки с Чимином. Как медик накрывает его грудь термопокрывалом, как другой кричит что-то в рацию, проверяя давление и реакцию зрачков. Он шагнул вперёд — и тут же кто-то схватил его за плечо.       — Гук, стой. — Юнги, с бледным лицом, но чётким, жёстким голосом. Он сжимал плечо, будто удерживал его от краха. — Им надо работать. Не мешай.       — Я должен быть с ним. — голос Чонгука дрожал, он почти рвался из хватки.       — Он будет жить. Его спасли. Теперь ты ничего не сделаешь… только доверься им. —              Юнги говорил быстро, чуть сипло, сам едва держался. Его пальцы дрожали, сигарета в другой руке обугливалась до фильтра. Это была уже пятая, может, шестая. Никто не считал. Во второй скорой Наён. Ей обрабатывали рану на лбу, правая рука была зафиксирована — перелом. Она не плакала. Взгляд её был рассеянный, будто она всё ещё в машине, будто там, в салоне, она и осталась.       В это время сотрудники в респираторах, перчатках на автоматизме вытащили из разбитой Ламбы Уджина. Громкий голос в рации ударил по воздуху:       — Один мёртв. Подтверждено.       Мир будто исчез на секунду. Чонгук застыл. Он смотрел на тело в чёрном мешке, на кровь, которую дождь уже начал размывать. Не чувствовал ни холода, ни страха — только пульсацию ярости где-то в позвоночнике. Он шагнул, почти налетая на одного из сотрудников.       — Пропусти. Я посмотрю на это дерьмо.       — Господин, отойдите. — спокойный, но твёрдый голос.       — Я сказал, дай пройти! — сорвался. Его глаза полыхали.       Но снова Юнги, второй рукой перехватив его, не давая сорваться.       — Хватит. Он уже ничего не сделает. Всё. Он мёртв, понял?       — Я должен был… я должен был его добить сам… — Чонгук прошептал это, как приговор, и рухнул обратно на бордюр, где всё ещё капала вода, пропитывая его джинсы до колен.       Тем временем у Наён — врачи и полиция. Её окружили с двух сторон.       — Вы уверены, что он был неадекватен?       — Абсолютно. Он угрожал. Он собирался врезаться в бетон специально. Я слышала это своими ушами.       Голос был ровный, вымученный. Словно в теле говорила не она, а кто-то, кто просто знал, что нужно выжить. Полиция записывала показания, задавая вопросы, проверяя её состояние. Чонгук всё это время молчал, сидел рядом, на земле, как тень. Не вставал. Просто держал себя за голову, закрывая уши от сирен, грохота, мокрого треска зонтов и криков.       — Всё, хватит. — Юнги гасит сигарету, кидает её в сторону. — Все живы. Наён дала показания. Уджин мёртв. Сейчас нам всем нужно поехать в больницу. К Чимину. — Он поворачивается к Чонгуку. — Поднимайся, брат. Она не пострадала. Он спас вас обоих.       Чонгук встаёт. Неуверенно. Как будто только сейчас понял, что до этого момента не дышал. Не жил. И теперь должен.

***

      Больница встретила их слишком ярким светом. Белые лампы давили на глаза, словно высвечивали всё, что они хотели спрятать — страх, вину, усталость, и что-то пограничное с отчаянием. Коридоры пусты, но эхом отдавались шаги, дыхание, короткие выкрики врачей за дверями.       У отделения реанимации — два силуэта. Соми сидела, вжавшись в пластиковый стул, и не переставала теребить в руках тканевую резинку для волос. Глаза покраснели, щёки в разводах от слёз. Рядом Намджун — стоял, уткнувшись лбом в стену, кулаки сжаты до белизны костяшек.       Когда они услышали шаги — подняли взгляды. Соми подскочила первая:       — Где вы были?! Что произошло?! — её голос сорвался на крик. — Почему вы не уследили за ним?!       Юнги шагнул вперёд, перехватил её за плечи, не грубо, но твёрдо.       — Он жив, Соми. Сейчас главное — он жив. Врач с ним. Мы приехали сразу.       — Мне позвонили из скорой… — Намджун опустил голову. — Я не поверил. Думал, шутка. Потом узнал, что моё имя у него в списке экстренных. Я… чёрт, Чимин…       Чонгук не сказал ни слова. Он прошёл мимо всех, сел на свободный стул напротив двери реанимации. Сгорбился. Уперся локтями в колени. Сжал руки в замок и уставился в пол. Наён, с перевязанной рукой и залепленным лбом, подошла к нему и молча опустилась рядом. Не прикасалась. Просто сидела. Была. И он был. Они больше не могли себе позволить сломаться.       — Он спас меня, — наконец выдохнула Наён. — Он мог затормозить. Уйти. Но он не стал.       — Он всегда так… — Соми вытерла слёзы. — Всегда за других. Всегда. Даже если сам тонет.       — Он не умрёт, — Чонгук заговорил. Его голос был сдавлен, глух. — Он не имеет права. Мы ему не дадим. Слышите? — Он обвёл взглядом всех. — Мы не дадим ему умереть.       Ни один из них не отходил далеко от двери в реанимацию. Даже Юнги, обычно холодный, весь сжался. Тяжёлая дверь приоткрылась, и из неё вышел врач в тёмно-синем халате. Молодой, усталый, с кругами под глазами и глубокой складкой меж бровей. В его руках — планшет и перчатки, испачканные чем-то бордовым. Он поднял глаза на группу, замершую напротив.       — Пак Чимин, да?       — Да, — почти одновременно откликнулись сразу трое. Чонгук поднялся на ноги первым, весь напрягся.       Врач посмотрел на него, медленно кивнул.       — Состояние тяжёлое, но стабильное. Мы остановили внутреннее кровотечение. Повреждены рёбра, есть пробитое лёгкое, которое мы уже дренировали. Удар о приборную панель пришёлся в грудную клетку и голову. Было кратковременное отключение сознания, сотрясение, возможен отёк мозга — наблюдаем. Сейчас он в медикаментозном сне, чтобы избежать нагрузки на систему.       Наён прикрыла рот ладонью. Соми вздрогнула, уткнувшись в плечо Намджуна.       — Самое серьёзное повреждение, — продолжил врач, понизив голос, — это ноги. Оба бедра сломаны, правая голень раздроблена. Операция длилась почти четыре часа. Мы поставили фиксаторы, но впереди — долгий курс восстановления. Реабилитация будет сложной.       Чонгук тяжело вдохнул. Сердце ухнуло куда-то в живот. Он не знал, как спросить, но всё равно выдохнул:       — Он… он сможет ходить?       Врач посмотрел прямо на него. Секунду молчал.       — Мы делаем всё возможное, чтобы это было возможно. Прогноз осторожный. Шанс есть. Но потребуется время, дисциплина, терпение и помощь близких.       — Блядь… — Чонгук прошептал, опуская взгляд в пол, крепче сжимая руку Наён.       — Он в палате, но пока никого не впущу. Через пару часов переведём осмотр. Можно будет на минуту, максимум две.       — Спасибо, — тихо произнёс Юнги.       Врач кивнул, взглянул на группу и добавил:       — Вы спасли ему жизнь, вызвав врачей вовремя. Он сильный парень.       И ушёл, оставив их посреди белого коридора — с пустотой, надеждой и тяжестью, с которой теперь придётся жить.