бонус
30 июля 2025, 13:09***
Дверь с тихим щелчком открылась, и в дом ворвался тёплый, насыщенный аромат уличной пыли, прелых листьев и уставшей дороги. Наён, сдвинув на плечо одну из тяжёлых сумок, шагнула внутрь, медленно осматриваясь. Поездка в Пусан вымотала её до дрожи в коленях — не потому что путь был долгим, а потому что на душе скопилась усталость другого рода: физическая, немая, та, что остаётся после работы на земле, пересаживания цветов под дождём, разговоров с тёткой о прошлом, будущем и тех, кто когда-то был, но уже не звонит. Зато помогла ей с переездом. Они смеялись, скребли двор металлическими граблями, отмывали веранду с прохудившимися перилами, и всё это под бесконечные истории про молодых соседей и новых соседских кошек. Возвращение домой должно было стать облегчением. Но едва Наён переступила порог, как остановилась, будто ударившись о стену невидимого хаоса. Коридор был… захвачен. Нет, не просто захламлён — превращён в декорации к детской постановке, где армия плюшевых зверей выстроилась вдоль стены в идеальном, почти военном порядке: зайцы, тигрята, одинокий медведь в жилете и, кажется, какой-то герой из старого мультика. Напротив, вражеская линия обороны — целый автопарк машин, выстроенных в ряд по убыванию ценника: ярко-красная Ferrari, черный как ночь Lamborghini, серебристый Porsche, и дальше — нечто с облезшей краской, что-то раритетное, возможно даже коллекционное, но Наён всё равно не знала его названия и знать не хотела. Меньше знаешь — крепче спишь. — Ну и ну… — выдохнула она, ставя пакеты на пол и закатывая глаза с тем выражением лица, с которым только матери умеют смотреть на катастрофу, устроенную любимыми мужчинами и детьми. В сумках был весь аромат деревенского гостеприимства: несколько контейнеров кимчи, острые овощи в маринаде, от которых у Чонгука всегда слезились глаза и краснели уши, но он упорно ел и просил добавки; сушёные грибы — те самые, которые тётка собирала сама, в лесу у старого моста; и пара банок с неясной, но пугающе благоухающей начинкой — точно для «особых случаев». Наён, подняв край пальто, аккуратно перешагнула через трактор, втиснутый между носорогом и пожарной машиной, прошла вглубь дома, внутренне надеясь, что сейчас увидит хоть кого-то. Пусть ребёнок спит, пусть Чонгук дремлет под телевизор, пусть хоть кто-нибудь скажет: «Привет, ты дома» — этого было бы достаточно. Но… в доме царила тишина. Не уютная, не приглушённая — глухая, равнодушная. Та самая, что встречает, когда тебя никто не ждёт. В зале — пусто, лишь обёртки от чипсов валялись на диване и столе, намекая на киносеанс без её участия. Кухня встретила горой посуды, сверкающей в полутьме мокрыми боками. Никакого звука. Ни смеха, ни мультфильмов, ни шагов. Наён достала телефон, экран вспыхнул. Семь вечера. Где они черти носятся в такое время? Набрала номер Чонгука. Гудок. Потом второй. А потом: «Абонент недоступен. Попробуйте позже». Она моргнула. Медленно. Раздражённо. На всякий случай она вышла на крыльцо, обвела взглядом двор. Газон не тронут, качели пустые, пластиковый трактор стоит на боку, будто ждал кого-то, кто его поднимет. На маленькой террасе — ни следа свежих шагов, ни чьих-то голосов. Всё молчало. Она перешла через двор, открыла гараж, надеясь, возможно, застать их там — может, Чонён опять полез под капот и Чонгук присел рядом, объясняя, что такое турбина. Но внутри… машины стояли, как безмолвные свидетели — будто ждали, что их кто-то выведет на старт. Старенький Dodge, трофей ушедших времён, пылился у стены, отбрасывая длинную тень на бетон. Яркая Porsche 911 блестела, как новенькая игрушка, готовая к шику. BMW стояла ближе к выезду — семейная, надёжная, с детским креслом на заднем сиденье. Но… место, где обычно стоял Aventador, было пустым. Наён прищурилась. Сердце чуть ускорилось. Он уехал. С ловкостью, наработанной за годы, она проверила локацию по трекеру. Экран мигнул, загрузился — и карта, как всегда, открылась на весь дисплей. Сеул. Последняя отметка — два часа назад. Бар Хана. — Тебе конец, Чон Чонгук, — прошипела она, голос ровный, губы сжаты в тонкую линию. Не раздумывая больше ни секунды, она подошла к BMW, щёлкнула замок. Села. Повернула ключ. Двигатель заурчал, послушный, надёжный — как и обещал он, когда учил её водить. Она помнила, как дрожали руки на первой тренировке, как злилась, когда машина глохла на повороте, и как он тогда, засмеявшись, сказал: «Моя девочка должна уметь водить. Я же не буду тебя вечно катать, принцесса.» Теперь она вела сама. Автоматические ворота раздвинулись, открывая ей путь во внешнюю темноту, и снова сомкнулись за её машиной, как стальные губы, отрезавшие спокойствие. А внутри неё уже начинала закипать ярость. Пять дней. Пять. Всего. Она не просила встреч с цветами, не ждала речи с оркестром. Но… чёрт возьми. Бардак в доме, грязная посуда, пустота, и — главное — он даже не попытался сказать: «Я скучал». Наён вжала педаль газа. И с этим — выехала на дорогу, вгрызаясь в вечерний город, полный огней, гудков, равнодушных фонарей и приближающейся бурей.***
Бар Хана стоял на своём месте, словно незыблемый свидетель времени — облупленная табличка над входом, пахнущая табаком и жареным мясом дверь, тусклый неон, мерцающий в ритме дрожащего трансформатора. Казалось, что с момента основания этого заведения не изменилось ровным счётом ничего: ни его запах, ни люди, что слонялись у крыльца, ни настроение, витающее здесь где-то между хмельным теплом и тихой обречённостью. У входа, словно привязанные к старой жизни, стояли двое: сам Хан, сутулый, но всё ещё с искрой в глазах, и его верный бармен, тот, что пережил уже три поколения гонщиков и знал, кто сколько выпьет, ещё до того, как тот переступал порог. Они курили вторую сигарету, медленно выдыхая в предвечернюю влажность, переговариваясь вполголоса — смех у них был хриплый, словно старческий, но искренний. — Ну и она ему говорит: «Прокатишь на своём мустанге?» — Хан прищурился, вытряхивая пепел в грязную урну, — А он ей знаешь что? «У меня Ауди». Бармен захохотал, так, что плечи заходили. — Вот баран. Да она же напрямую намекнула на секс. Полный идиот, — выдохнул он, и дым с его слов потянулся в сторону дороги. Смех внезапно осёкся. Улица, до того мирная и пустая, осветилась парами фар. Машина выехала из-за поворота плавно, но решительно, словно знала дорогу не хуже таксиста. Номера были размыты бликами, но силуэт узнавался. Хан всмотрелся, и выражение лица у него медленно сползло в понимание. — Ему пиздец, — сухо сказал он. Бармен, не глядя, выкинул сигарету и вздохнул с таким сожалением, будто снова вспоминал о первом разводе. — Вторые поминки, что ли, устраивать? Дверца машины щёлкнула, и из неё вышла она. Наён. Без улыбки. Без лишних слов. С походкой человека, которому больше нечего объяснять, но многое предстоит сказать. Хан сразу отступил на шаг в сторону — чисто инстинктивно, как от надвигающейся волны. — Привет, Наён-и… какими судьбами? — попытался он вырулить, но голос был слишком тонкий, слишком настороженный. — Привет, Хан. Чонгук здесь? Мгновение молчания. — …Да. Он на заднем дворе. Наён лишь кивнула. Не поблагодарила, не улыбнулась. Прошла сквозь зал, где мелькали пивные кружки, приглушённый свет и разговоры, будто сквозь воду. Открыла дверь, ведущую на задний двор, и шагнула наружу. Всё затихло. Там, под навесом из старых ламп и клубами дыма от костра, расположился импровизированный лагерь. Стулья, неказистый стол, пластиковые стаканы, пустые бутылки и запах жареного мяса, смешанный с бензином. Вдоль забора выстроились машины — каждая блестела в темноте, будто готовилась к фотосессии: хром, лак, агрессия. Гонщики разговаривали, смеялись, кто-то держал бутылку, кто-то жевал, кто-то лениво крутил ключи на пальце — и все, все замолчали, когда увидели её. И тогда она увидела мужа. Чонгук чуть не соскочил со стула, на котором до того вальяжно развалился. Он побледнел — не так, чтобы в обморок, но в лице что-то явно перекосилось. — Милая! Ты уже вернулась? — голос его был натянутым, как струна, — Я думал… завтра… — Где Чонён? — отрезала Наён. Он чуть запнулся, обернулся, указал куда-то в тень двора. — Он играет здесь… за мной, вот… там. Наён метнулась вперёд. За одним из старых капотов, почти под самой сеткой ограды, сидел её сын. Мокрый. Весёлый. Радостно ковыряющийся в чём-то, что напоминало смесь из лужи и разлитого машинного масла. — Ты с ума сошёл?! — её голос ударил, как по капоту ладонью. — Он же насквозь мокрый! Ты видишь, весь! Осенний ветер срезал воздух по-острому, пробирая под одежду. Это был не день для игр на улице в лужах. Это был не день, чтобы оставлять ребёнка одного. — Мама! Я скучал! — радостно заорал Чонён, когда она подняла его на руки, стараясь прижать к себе, грея хоть так. — Прости, я буквально на минуту отошёл… Я сейчас… — Минуту? Ты хоть видел, сколько времени? — её глаза метали молнии, голос срывался, но не от истерики — от злости, от страха, от бессилия. — Ты пьяный! Он в луже! Ты его покормил хоть? — Мы ели суп… утром, — сказал он виновато, тихо, но звучало это, как приговор. — Утром?! — Наён с трудом подавила порыв крикнуть сильнее, взглядом срезая любое оправдание. — И это всё, что ты можешь сказать? Чонён, довольный, воскликнул: — И чипсы! Ещё чипсы были! Толпа вокруг неловко отвела глаза. Кто-то тихо хихикнул, кто-то покачал головой. Один гонщик прошептал другому: «Ни за что не женюсь». Другой — наоборот: «Вот это женщина…» Наён сняла с сына мокрую куртку, выжала её одной рукой, сжав как тряпку. Чонгук тут же снял свою, тёплую, тёмную, обёрнул ею сына, пытаясь хоть как-то загладить ситуацию. Он сделал шаг к ней, руки протянулись осторожно, как будто он сам не верил, что может дотронуться. — Детка… ну прости. Такая суматоха… Старик Биф умер, и мы… мы просто хотели выпить за него. Я совсем забегался… — Бегай дальше, — бросила она, не смотря, не слушая, не раздумывая. Взяла Чонёна за руку, крепко, но не больно. — А папа? — малыш задрал голову, глядя ей в глаза. Наён остановилась на долю секунды. — А папа наказан. Дверь захлопнулась за ней, с грохотом, который перекрыл всё — шёпоты, шум костра, треск ветра. Оставила после себя тишину и запах холодного бензина. Чонгук остался стоять один, поникший, как ошпаренный щенок. Несколько секунд он не двигался, потом провёл рукой по лицу, будто стирая собственную глупость. — Блядь… Я такой придурок. Хан, который всё это время наблюдал из окна, качнул головой и выдохнул: — Ну, зато выжил. Бармен рядом только усмехнулся. — Пока что. Чонён дрожал мелкой дрожью, даже несмотря на то, что был укутан в отцовскую куртку с капюшоном, больше похожую на палатку. Его маленькие ручки даже не выглядывали из широких рукавов, а круглые щёки порозовели не только от холода, но и от досады. Наён аккуратно пристегнула его в кресле, поправила ремни, прижала к его груди тёплый край ткани и, прежде чем закрыть дверцу, склонилась, чтобы поцеловать в щёку. — Потерпи, мой хороший, — шепнула она, чувствуя, как горло предательски сжимается. — Сейчас поедем домой. Закрыв дверь, она обошла машину, села за руль и тут же на автомате проверила печку. На максимум. Тёплый воздух начал постепенно просачиваться из вентиляционных решёток, согревая салон. Она сделала глубокий вдох, положила руки на руль и лишь тогда позволила себе откинуться в кресле. Сердце всё ещё колотилось — не от гнева, нет. От тревоги, что не подала виду при всех, но не отпустила её до сих пор. Сзади раздался тихий голос: — Мам… папа наказан из-за меня? Она повернула голову, глядя в зеркало, и увидела его глаза — тёмные, блестящие, как звёздочки, а в них — тень. Он переживал. Он всё понял. — Нет, зайчонок, — мягко сказала она, стараясь улыбнуться. — Папа наказан, потому что плохо себя вёл. Чонён нахмурился. Его густые бровки сомкнулись в смешной складке, точно такой же, как у Чонгука, когда тот сердился. — Он будет стоять в углу? — не унимался мальчик. — Угу. В углу будет стоять. И никаких ему игрушек, — Наён с трудом удержалась от смеха, но её лицо всё-таки дрогнуло, губы расплылись в тёплой, почти материнской усмешке. — Кошмар, ма, — с чувством выдохнул Чонён. — Ты такая жестокая. Она рассмеялась — по-настоящему, с облегчением, с благодарностью за то, что её сын умеет не только видеть, но и чувствовать. В свои четыре года он был удивительно смышлёным, и её сердце каждый раз ныло от нежности, когда он вот так серьёзно рассуждал, словно маленький взрослый, но при этом всё равно тянулся к её руке, прятался в её груди и говорил «ма» так, будто это слово было его бронёй от всех бед. Наён нажала на газ, машина мягко двинулась с места, оставляя позади бар, шум голосов, костёр и всё, что сегодня хотелось бы забыть. Ветер за окнами усилился, осенний, влажный, с привкусом дождя. Внутри же становилось теплее, и вместе с теплом в ней просыпалась память. Та, что давно лежала тихо, не тревожа, но теперь поднялась с лёгким вздохом — как старая фотография, которую внезапно нашёл между страниц книги. Она вспомнила день, когда всё началось. Когда две полоски на тесте показались ей не просто предвестником перемен, а шоком, оглушающим и головокружительным. Тогда она не сказала ничего — не сразу. Просто села на край ванны, сжав пластинку в руке, и смотрела в точку. Чонгук, вернувшись домой, сразу понял, что с ней что-то не так. Он бросил ключи, упал на колени перед ней и принялся лихорадочно расспрашивать: «Ты в порядке? Болит что-то? На работе что-то случилось?» Она молча протянула ему тест. Он посмотрел. Моргнул. Потом ещё раз. Потом поднял глаза на неё, и лицо его изменилось. — Это… серьёзно? Она только кивнула, и он, не сказав больше ни слова, обнял её. Молча. С такой осторожностью, будто она была стеклянной, будто уже держала на руках нечто хрупкое, живое, ценное. После этого он не дал ей ступить и шагу без своей руки — водил за руку через улицу, подставлял плечо, когда она спотыкалась, вносил сумки, перестал гонять по ночам. Он стал… внимательным. Не испуганным — нет, он никогда не пугался. Он просто стал отцом ещё до того, как сын родился. Ночами он гладил её живот, даже когда сам засыпал. Его пальцы иногда двигались по коже, как будто разговаривали с кем-то под ней. А когда однажды, в три часа ночи, её скрутило от схваток, он выбежал в коридор босиком, опрокинул цветок, ударился мизинцем о стол, чуть не потерял сознание, но всё же подхватил её, как героиню фильма, и на руках донёс до машины. Потом ещё в больнице спорил с врачами, кричал, что её очередь — срочно, что у него не просто жена, у него там целая вселенная, которую надо спасти. А когда Чонён появился на свет, он заплакал. Не рыдал, не хватался за грудь, нет. Он просто стоял в углу палаты, тихо вытирая глаза рукавом худи, и шептал: «Это мой сын… мой сын…»***
Авентадор мягко замер у ворот, мотор выдохнул в последний раз, и в кабине повисла давящая тишина. Чонгук сидел неподвижно, с руками на руле, будто не был уверен, хочет ли пересечь эту границу — не между улицей и домом, а между тем, кем он был сегодня, и тем, кем должен был быть. Его отражение в тёмном стекле смотрело прямо на него — усталое, помятое, с синевой под глазами и грустью, которую он так и не научился скрывать. Он выдохнул, коротко и резко, словно сдувал с себя всё лишнее — запах пива, вкус сигареты, тупое чувство вины, от которого никуда не деться. Дверь дома не была заперта. Он вошёл в тишину, пропитанную свежестью — тем чистым запахом, который бывает только в доме, где прибрано с любовью. Ни игрушек, ни фантиков. Ни единой бумаги на полу. Только порядок. Только чистота. В коридоре — полировка до блеска. Кухня, как выставочная витрина: посуда блестит, ни единой крошки. Он чувствовал себя, как чужак в собственном доме. Она убрала всё, что они оставили за собой. И это ранило даже больше, чем крик. Он медленно поднялся наверх. Всё ещё тишина. Лёгкий шелест воды за стеной подсказывал, что Наён в душе. Он прошёл мимо спальни и заглянул в комнату сына. Дверь была приоткрыта, ночник отбрасывал мягкий оранжевый свет на стены, и в его центре — сон. Маленькое тельце лежало, свернувшись, под одеялом, щеки надуты, губы слегка приоткрыты — он сопел во сне, причмокивал, и выглядел таким же крохотным, каким был в день, когда появился на свет. Чонгук присел на край кровати, склонился над ним и, дрогнувшими пальцами, провёл по мягкой щеке. — Прости меня, зайчонок, — шёпот застрял в горле. — Я плохой отец… Малыш не проснулся. Только повернул головку, прижавшись щекой к подушке. Сердце Чонгука сжалось. Он был частью этой крошечной жизни. Его смех, его глаза, даже то, как он хмурит брови, когда злится — всё это он. И всё же… как часто он забывал, насколько это хрупко. Щелчок двери заставил его встать. Душ выключили. Он пошёл в спальню — шаг за шагом, как на подиум перед судьёй. Открыл дверь осторожно, бесшумно. И застыл. Наён стояла у зеркала, спиной к нему. Волосы ещё влажные, капли воды стекали по шее и плечам, полотенце держалось на честном слове. Её кожа светилась от тепла душа, пахла персиковым гелем и чем-то привычным, домашним. Она вытирала лицо, не заметив его, и в этом коротком мгновении он увидел женщину, которую любит до безумия. Он подошёл почти на цыпочках, обнял сзади, касаясь носом её шеи, вдохнул её аромат, будто пытался запомнить. — Прости, малыш, — прошептал он. — Я полный мудак. Наён резко дёрнулась, начала вырываться, но он держал её крепко, не насильно, но упрямо, как держатся за последний шанс. — Отпусти, Чонгук. — Неа. — Я серьёзно, отпусти меня, Чон Чонгук! Она повернулась, с трудом удерживая полотенце. Её глаза пылали. Лицо, обычно мягкое, любящее, теперь было жёстким, почти каменным. Он никогда не видел в ней такой злости, такой решимости. — Я не хочу с тобой разговаривать! Он ухмыльнулся — глупо, защитно, как человек, который знает, что виноват, но надеется вырулить шуткой. — Нет, Чон Наён. Я не отпущу тебя, пока не простишь. Он прижал её к стене. Не с силой — с нуждой. Он искал в ней опору, не посягал на свободу. Но она уже трещала от напряжения. — Простить? — голос её сорвался. — Я-то прощу тебя. Только вот ты поймёшь хоть раз, что ты делаешь? Он молчал. Лицо его стало серьёзным. Она продолжала: — Ты говоришь, что всё понял. Но это уже десятый раз, Чонгук. Одно и то же. Как будто тебе не тридцать пять, а двадцать, и всё ещё можно жить как попало. — Ну что я делаю не так? — выдохнул он, и в голосе было больше усталости, чем раздражения. — Что ещё? Она замерла на секунду. Потом выстрелила: — Ты слишком часто косячишь, Чонгук. В прошлый понедельник ты разбил крыло на ламбе. В среду — пришёл домой еле живой. А в четверг, мой четырёхлетний сын сказал мне, что какой-то дядя дал ему попробовать штуку с дымом! Она вскинула руку, будто ловила воздух. — Это по-твоему нормально?! Вечно таскаешь его с собой, к этим своим… — она не закончила, вдохнула через нос, чтобы не накричать. — Да брось, — начал он, — он же там кайфует, ты бы видела. Остальные получили по шее. — Нет, не брошу! — выкрикнула она, и глаза блеснули влагой. — Потому что в тот же день он разбил себе лоб, упав с капота, на твоей же машине! На секунду — абсолютная тишина. Чонгук отпрянул, как будто она ударила его. Он отвёл глаза, провёл рукой по затылку, стиснул зубы. Его лицо стало злым — не на неё, на себя. Он чувствовал, как в груди что-то разрывается: вина и бессилие, злость и растерянность. Он старался. По-своему. Но теперь всё, что он делал, казалось ничтожным по сравнению с тем, что упустил. — Я… — начал он, но голос дрогнул. — Я реально старался, Наён. — А я реально устала, Чонгук. От того, что ты как будто всё ещё живёшь в гараже. А я — в доме. И между нами — сын. Который не должен платить за твою расхлябанность. Он закрыл глаза. Медленно. Глубоко вдохнул. — Я люблю тебя, — сказал он хрипло. — Я люблю Чонёна. Я не хочу терять вас. Наён на мгновение замолчала. Потом подошла ближе. И заговорила тихо: — Тогда пора что-то менять, Чонгук. Не ради меня. Ради него. Потому что ты ему — целый мир. А я не смогу его вечно от этого мира защищать. Она медленно подошла к двери, не разрывая зрительного контакта. И, уже выходя, сдержанным голосом, усталым, но ровным, как последнее предупреждение, сказала: — Сегодня спишь в зале. Её голос был спокоен. Без эмоций. Без сцен. Только холодное, непоколебимое решение. Потому что она знала: он будет тянуться к ней ночью, приползёт, будет ластиться, искать прощения. Но на этот раз — нет. Он должен почувствовать, насколько серьёзны её слова. Что это уже не игра. Не «ну ты же меня любишь». Не «всё будет как всегда». Она ушла. Дверь за ней закрылась негромко, но будто опустилась между ними занавесь. А Чонгук остался стоять один в тишине, в своей вине, в разбитом собственными руками вечернем мире — с ощущением, что, может быть, этой ночью он действительно заслужил зону отчуждения. И впервые за долгое время — не стал спорить.***
Диван оказался непривычно жёстким. Старый, со скрипящей спинкой, с подлокотником, который всё время норовил врезаться в бок, и подушкой, пахнущей либо кондиционером, либо сожалением. Чонгук лёг боком, сложив руки под голову, уставившись в темноту потолка. Дом был тихим — даже слишком. Он слышал, как сверху мягко скрипнули доски: Наён заходила в спальню. Потом — глухой удар дверцы шкафа, стон кровати, когда она легла. Всё. Тишина. Он долго не мог уснуть. Сначала переворачивался с боку на бок, потом закрыл глаза, но каждый раз перед внутренним взором вставала её фигура — злая, обиженная, мокрая от душа, с теми глазами, в которых не было прощения. Не потому, что она не любила, а потому что больше не могла терпеть. Он знал это. И всё равно — провалился. Минут через тридцать он сел. Поднялся. Надел кроссовки. Куртку. Вышел на улицу. Ночь была глухой, асфальт блестел от тумана, небо — в звёздах, как разбитое стекло. Он сел в Porsche — новенький, дикий, сверкающий. Машина рычала от нетерпения. И он рванул с места. Сначала просто ехал. Потом — гнал. Огни фонарей мелькали над головой, как удары метронома. Ритм уличной пустоты. Никаких светофоров, ни тормозов. Только он и город, который будто бы растворился под колёсами. Он нажимал на газ, и стрелка тахометра росла вместе с адреналином, с внутренним напряжением, которое не отпускало. Ветер хлестал по стеклам, мотор выл, как зверь, а внутри было пусто. Он не знал, куда едет. Просто ехал. Чтобы не думать. Чтобы не слышать её голос: «Ты слишком часто косячишь…» Он тормознул резко. Почти в заносе. Старый переулок, железные ворота. В этом месте было что-то успокаивающее: постоянство, принцип, смазка на полу, запах масла, неон, гудящий под потолком. Чонгук вышел из машины, шагнул к воротам, набрал код на электронном замке. Металлическое «бип» сработало, щелчок — и ворота нехотя, скрипом, раздвинулись. Он снова сел в Porsche, проехал внутрь гаража, и железо сомкнулось за ним с глухим звуком, будто отрезая его от остального мира. Гараж был пуст. Тихий, безмолвный, как храм. Все стены, как прежде, были исписаны масляными разводами, металлическими тенями и вмятинами чужих историй. Там, в углу, на гвозде всё ещё висел старый комбинезон Юнги. Стеллаж с инструментами чуть покачивался под сквозняком, и лампы над верстаками тускло светили, будто не хотели тревожить тишину. Гараж больше не был просто мастерской. Он давно уже стал местом воспоминаний. И укрытием для тех, кому больше негде было думать в полный голос. Чонгук выключил зажигание. Ворота медленно и скрипуче сомкнулись за ним, и внутри стало ещё тише. Он откинул спинку водительского кресла, откинулся назад, сцепив руки на груди, выдохнул, позволяя этой тишине наконец сжать его в своих объятиях. Только сейчас стало ясно, насколько громкой была его голова. Пульс, как эхом, отдавался в ушах. Он не спал. Не чувствовал усталости — только пустоту. Острую, вязкую, как ржавчина. «Она сказала — в зал. Прогнала. Не крикнула, не ударила. Просто убрала меня из своей жизни — хотя бы на ночь.» Он уставился в потолок, а потом прикрыл глаза. Лицо Наён всплыло тут же — со злым взглядом, с дрожащими губами, с обидой, которую он даже не пытался оправдать. Он помнил, как дрожала её рука, когда она выжимала мокрую куртку сына. Как сжались её плечи, когда она спросила: «Ты хоть покормил его?» Он вздохнул, медленно. Боль поднималась не как вспышка, а как вода, заполняющая всё — постепенно, неотвратимо. «Я мог быть лучше. Но опять выбрал дорогу.» Он вспомнил, как говорил себе, что даст Чонёну всё — машины, веселье, свободу. Но что толку в свободе, если она пахнет сигаретами и бензином? Если в глазах сына — восторг, а в глазах жены — разочарование? Он закрыл глаза, положил руку на руль, медленно провёл по обшивке. Ни один занос на трассе, ни один выигрыш в заезде не стоит слёз её глаз. Ни один Porsche — не стоит того, чтобы его сын дрожал в луже масла в осенний вечер, забытый и голодный. А она… Она всё ещё любила. Но эта любовь — теперь с границей. И он знал: либо он изменится, либо эта граница станет стеной. Сегодня она не оставила для него места рядом. И он это почувствовал всем телом. В этом гараже, где они ночами чинили старые двигатели и мечтали о будущем, он остался один. Без гонок. Без друзей. Без её голоса. Только он. И машина. И тишина, пахнущая проебанным шансом. Он сидел в машине долго, в одиночестве, окружённый тишиной и сталью. Веки опустились на несколько секунд, и воспоминание пришло не стуком в дверь, не звуком мотора. Оно пришло запахом. Тем, как пахла Наён в те времена — чуть сладко, чуть ванильно, домашне. И тем, как пахла кожа младенца — молоком, кремом и чудом. Это было в конце осени, почти такой же вечер, как сейчас. День выдался туманным, прохладным, и листья уже устилали двор, будто земля устала держать краски. Чонёну тогда было чуть больше года. Он только начал ходить уверенно — всё ещё смешно размахивал руками в стороны, чтобы удержать равновесие, а каждый шаг был маленькой победой. И у него были те щёки — круглые, нереальные, будто из мультика. Он поджимал губы и делал важный вид, когда шагал, будто крушил пространство. Чонгук сидел на полу в гостиной, босиком, в старой чёрной футболке, с кружкой кофе, давно остывшего. Перед ним, окружённый игрушками, сидел его сын. Серьёзный, сосредоточенный, с лобиком в морщинках, и с любимым желтым динозавром в руках. Наён была на кухне, тихо напевала что-то, перебирая овощи. Всё было очень обыденно, очень просто — вечер из тех, что обычно стираются, если не случится что-то важное. И тогда Чонён вдруг поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами отца. Он медленно, уверенно, как будто в этом слове — вся суть жизни, произнёс: — Папа. Чонгук замер. Сначала он даже не понял. Он оглянулся — почти машинально, будто искал подтверждение, что сын сказал это ему. — Что?.. — выдохнул он, но малыш уже сиял, гордо и широко, и снова, чуть тише, но ещё твёрже: — Папа. И в этом одном коротком слове было всё. Чонгук уронил кружку. Та ударилась об пол, но он не заметил. Он резко наклонился, поднял сына на руки, прижал к себе, уткнувшись лбом в его лоб. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, рассмеялся — громко, тепло, искренне. Как ребёнок, получивший самое желанное. — Скажи ещё раз. Ну-ка, скажи. — он смотрел ему в глаза. Малыш улыбнулся, обхватил его лицо маленькими ладошками и с абсолютной уверенностью прошептал: — Па-па. В этот момент на пороге появилась Наён. Влажные руки вытирала о полотенце, и в глазах — удивление. — Что… что случилось? — Он сказал, — Чонгук поднял сына выше. — Он сказал! Папа! Первый раз! Первое слово! Наён прижала руки к губам, и в глазах сверкнуло что-то — то ли слёзы, то ли свет. Она подошла, наклонилась, поцеловала сына в макушку, а потом — Чонгука. Он всё ещё не верил. — Это ведь я заслужил, да? — почти умоляюще спросил он. — Это я был первым? Она рассмеялась, уткнувшись лбом ему в плечо. — Да, глупый. Ты был первым. Потому что ты рядом. Потому что он тебя обожает. Чонгук снова посмотрел на сына, а тот тыкал ему пальцем в нос и хихикал. И тогда он понял: никакая гонка, никакой рев мотора, никакая победа не сравнятся с этим. С этим словом. С этим мгновением. С этим «папа». Теперь, сидя в тишине гаража, наедине со своей виной, он закрыл глаза. И снова услышал этот голос. Этот малышовый, чуть картавый, неуверенный, но тёплый: — Папа.***
Утро пробралось в спальню без стука — сквозь лёгкие занавески, через полумрак. Первым проснулся ветер за окном, потом — птичьи крики, и лишь затем Наён. Она открыла глаза медленно, будто возвращалась с глубины, где было тепло и ничего не болело. Потянулась под одеялом, повернулась в сторону — и как всегда, первым делом взглянула на дверь комнаты Чонёна. Чонён спал, как маленький клубок. Лицо чуть уткнул в плюшевого зайца, щёчки тёплые, пижама сбилась набок. Он посапывал так тихо, что почти сливался с дыханием дома. Наён накинула халат, прошла в коридор. Скользнула взглядом в сторону зала — диван был пустой. Она остановилась. Может, он просто в душе? Или на улице, или в гараже… но сердце сжалось тонко, болезненно. А вдруг он вообще уехал? «Я перегнула?» — мелькнуло в голове. Вчера он был виноват. Она уверена. Но… теперь — тревога. Такая, которая не имеет формы, но стучит в груди. Она прошла на кухню, включила кофемашину. Пальцы дрожали чуть-чуть, как будто организм сам знал, что будет дальше. Села на стул. Сгорбилась. Уперлась лбом в ладони. Машинка заурчала, наполняя воздух запахом крепкого кофе. Наён достала телефон и открыла ленту соцсети — просто чтобы отвлечься, убежать от молчаливого дома. Первое — селфи Соми и Чимина. Они смеются, носы соприкасаются, надпись: «люблю по утрам вот так» и куча эмодзи. Потом — пост Намджуна с дочкой. Та в резиновых сапогах по колено в луже, подпись: «папа в грязи — папа счастлив». Пара таргетированных реклам. Видео с машинками. И вдруг — заголовок, словно удар кулаком в живот: «Великий гонщик Чон Чонгук замечен в компании эффектной блондинки. Неужели семья на грани распада?» Она застыла. Превью фото: неоновый свет, бар, узкий кадр. Она нажала. На экране — он. Стоит у стойки, голова чуть склонилась. На лице — лёгкая, улыбка. Рядом девушка — короткая кожаная юбка, светлые волосы, крупные серёжки, рука на его груди. Выглядит… слишком близко. Наён не дышала. Не моргала, пролистнула вниз. Комментарий, отмеченный как самый популярный: «он невероятный красавец… а его тату вблизи… горячо 🔥💋» Автор? Она. Та самая блондинка с фото. «Вот сучка.» — мелькнуло механически. Сердце стучало, как будто внутри пульсировал мотор. Наён бросила телефон на стол. Села, не двигаясь. Провела руками по лицу, по глазам. Слёзы не шли. Только ощущение, что что-то очень важное, очень большое — сейчас рухнуло. И тут — звук. Топ-топ-топ. Маленькие пяточки по полу. Наён подняла голову. Чонён подошёл сонно, с волосами, торчащими в разные стороны, в пижаме и с любимым зайцем. Он молча подошёл к маме. Она подняла его на колени. Обняла. Прижала. — Доброе утро, зайчонок… — прошептала. — Выспался? Он кивнул, уткнулся в неё крепче. Родной запах. Тепло. Дом. — Хочешь… поедем к тёте Джинхи сегодня? — сказала она тихо, почти не думая. Он отлепился от неё, глаза загорелись. — Да! Я хочу! Можно взять конструктор? — Конечно. Тогда собирай, что хочешь взять, а я… я быстро оденусь. — А папа? Она замерла. Вопрос, которого она боялась. Слова, что резали. — Папа… на работе. Он не сможет сегодня. Малыш надул губы, недовольно забормотал, но пошёл наверх. Наён встала, подошла к кофемашине и вылила кофе в раковину — он казался горьким до тошноты. Вместо него — просто стакан холодной воды. Один глоток. Второй. Глубокий вдох. Поднялась за сыном, оделась, собрала вещи. Они вышли в гараж. Тишина. Мотор BMW завёлся сразу, в салоне — холодно, как в мыслях. Чонён пристёгнут, обнимает своего зайца. Наён достала телефон, набрала Джинхи. — Алло? Прости, что так рано… можно я приеду? — Наён? Конечно можно! Ты одна? — Нет. С малышом. — Отлично. Намджун, правда, не дома — он с парнями, кажется, в гараже… — Это не страшно, — сказала Наён глухо. Пауза. — Всё нормально? — Расскажу при встрече. Она закончила звонок. Села ровно. Поставила навигацию. И поехала.***
Дом Намджуна и Джинхи был таким же, каким Наён его запомнила: солнечные занавески на кухонных окнах, аромат ванили и цитруса витал в воздухе, а перед входной дверью по-прежнему лежал старый коврик с надписью «Welcome to Chaos» — приветствие, которое со временем стало почти семейной шуткой. Как только дверь открылась, Джинхи — в лёгком домашнем свитере и с заколотыми наверх волосами — распахнула руки, встретив Наён искренней, обволакивающей улыбкой. — О, боже, наконец-то ты приехала, — почти выдохнула она и сразу потянулась обнять подругу, одной рукой прихватив за плечо Наён, а второй уже гладя Чонёна по голове. — Привет, солнышко! Ты так вырос! Но малыш уже выскользнул из-под руки, как маленький сгусток энергии, и, засмеявшись, бросился вглубь дома, как будто знал путь наизусть. Где-то в конце коридора послышался тонкий детский голос — и через пару секунд зазвенел визг восторга. Хана, дочка Джинхи, явно ждала гостя. — Они теперь будут заняты надолго, — с улыбкой заметила хозяйка дома. — Ты проходи. Всё, что нужно, уже греется. Наён прошла в кухню, и как только ступила на знакомую плитку, почувствовала, как напряжение в её плечах слегка ослабло. Здесь было безопасно. Не потому что проблем не существовало, а потому что рядом была Джинхи — человек, который понимал без слов, выслушивал без осуждения и обнимал в нужный момент. Они сели за стол. На деревянной доске стояла чаша с фруктами, на плите шипела кастрюля с супом. Джинхи налила им обеим по чашке тёплого чая с мёдом, а потом села напротив, подперев подбородок рукой, и просто взглянула. Тот самый взгляд, которым женщины говорят друг другу: Говори. Я слушаю. Наён молчала несколько секунд. Пальцы обнимали кружку, как будто она искала в ней опору. Затем глубоко вдохнула. Рассказала всё: от разбитого лба, до ковыряния в луже. — А сегодня я проснулась… а его не было. Даже на диване. Я сначала подумала — ну, может, я и правда перегнула палку… может, он в гараже. Но… внутри что-то закололо. Тревога. И вот я стою у кофемашины, прокручиваю ленту… обычные посты. А потом… Она сделала паузу. В глазах появилась растерянность, будто сама не верила в то, что собиралась сказать. — Пост. Официальный аккаунт какого-то клуба. Бар, неон, музыка, подпись: «Гонщик Чон Чонгук замечен в компании эффектной блондинки. Семья на грани распада?» И фото. Он. Стоит у стойки. Рядом она. Блондинка. Короткая юбка, улыбается, а её рука… на его груди. И он — улыбается в ответ. Как будто флиртует с ней! Джинхи медленно поставила чашку на блюдце. Лицо её оставалось спокойным, но глаза — затуманились. — Ты уверена, что это не просто… момент? — А ты уверена, что у случайного момента потом в комментариях не пишут: «он такой красавчик, а его тату — горячо»? — Наён усмехнулась с горечью, но взгляд её дрожал. — Это она. Та же девка. Сука… прости. Джинхи выпрямилась. — Чонгук… он не мог. — Понимаешь… — выдохнула она. — Я не знаю, изменил он или нет. Может, это подстава. Может, нет. Но… я устала от его выходок. Устала жить в состоянии, где я никогда не могу быть уверена, что он — мой. Что он выбирает нас. Не гонки. Не адреналин. Не ночные заезды с друзьями. Нас. Джинхи не ответила сразу. Просто встала, подошла, и молча обняла Наён со спины, положив подбородок ей на плечо. Наён впервые за утро позволила себе слабость. Она не плакала. Но дыхание сбилось, и в горле стоял ком, который она уже не могла проглотить. Она не знала, что будет дальше. Но сейчас, в этой кухне, среди запаха травяного чая и детского смеха из соседней комнаты, ей хотя бы на миг стало чуть легче дышать. Тепло рук Джинхи, её молчаливое присутствие и тишина кухни на мгновение затушили бурю внутри. Но когда Наён вздохнула, всё ещё сгорбленная на стуле, Джинхи мягко отстранилась, обошла стол и села напротив, взяв её за руки. — Послушай меня, Наён-а… — сказала она тихо, но твёрдо, глядя прямо в глаза, как женщина женщине, как подруга, которой доверяют всё. — Я тебя знаю. Ты сильная. Ты не из тех, кто бегает от боли — ты встречаешь её лицом к лицу. Но ты сейчас бежишь. Наён нахмурилась. Губы дрогнули. Она хотела ответить, но Джинхи не дала ей вставить ни слова: — Я тебя понимаю. Это больно. Это отвратительно — видеть такое. Но, прошу, вспомни Сонбёль. Тогда ты тоже была уверена, помнишь? Фото, слухи, якобы. Все вокруг кричали — он предал. А потом оказалось, что это провокация. Сцена, подстроенная его бывшим соперником, чтобы выбить Чонгука из гонки. Помнишь, как ты тогда говорила: «Я чуть не ушла от человека, который даже глаз не поднял на другую»? Наён отвела взгляд. Челюсть напряглась. — Это… другое, — глухо прошептала она, но голос звучал неуверенно. — Почему? — мягко, но настойчиво спросила Джинхи. — Потому что ребёнок рядом, и ставки выше? Да. Но и Чонгук другой теперь. Он не тот безответственный мальчишка. Он — твой муж. Отец Чонёна. Он — человек, который был на родах до последней минуты и почти в обморок упал от волнения, не так ли? Наён сжала губы, на глаза начали наворачиваться слёзы, те самые, от которых она пыталась убежать всё утро. — Я не говорю, что ты должна простить его вслепую, — продолжила Джинхи, мягче, но с прежней уверенностью. — Но ты обязана узнать правду лично. Не из постов. Не из грязных комментариев. Не из фото, пойманного в нужную секунду. Ты должна посмотреть ему в глаза и услышать его версию. Не из жалости. Из уважения. К себе, к нему и к вашей семье. Наён чуть дрожала, глаза были опущены. Она будто боролась с самой собой — с той частью, что кричала: «Проучи его!», и той, что шептала: «Он не мог так поступить». — Ты наверное права. Джинхи выпрямилась. — Я думаю, что Чон Чонгук выбрал бы смерть быстрее, чем предать тебя. Он может накосячить, забыть дату твоего приезда, оставить бардак, уехать ночью. Но он живёт вами. И в этот момент… я вижу, как сильно ты его любишь. А если любовь есть — значит надо разобраться, а не убегать. Они молчали. Из соседней комнаты донёсся смех детей. Чонён что-то восторженно воскликнул, Хана засмеялась в ответ. Детство продолжалось — простое, светлое, не зная, что в соседней комнате решаются судьбы взрослых. Наён вытерла уголки глаз. — Я боюсь. Боюсь услышать то, чего не хочу. — И именно поэтому ты должна услышать это. Лично. Потому что всё, что не правда — яд. А правда… даже если горькая — даёт шанс выжить. Наён сжала кружку чуть крепче, снова уставившись в чай, который за последние минуты успел остыть. Внутри всё клокотало — не гнев, нет. Холодная решимость. Она знала, что должна поговорить с ним. Знала, что нельзя принимать решения, пока не услышит его, пока не посмотрит в глаза и не узнает всю правду, но… в ней горела неистовая жажда справедливости. «Если он действительно посмел… если он хотя бы на секунду подумал, что может жить в двух мирах — ему конец. Но даже если не изменил… он должен понять, насколько близко был к краю.» Проучить хотелось до дрожи в пальцах. Пусть прочувствует. Пусть поймёт, что прощения не растут на деревьях, и что его семейная жизнь — это не пит-стоп, куда можно заскочить между гонками. Она открыла рот, чтобы сказать это вслух — сформулировать для Джинхи, наконец, свою позицию, когда вдруг резко завибрировал телефон. Экран загорелся: Соми. Естественно. — Ох, прости, — пробормотала Наён, перехватывая мобильный. — Да, ало? — НАЁН! — Соми едва не кричала. — Ты сучка, почему молчишь?! Видела этот кошмар в инсте?! — Видела… — глухо ответила она, и сдержанность в голосе выдала, что разговор с Джинхи только что коснулся того же. — И как он ещё жив?! — воскликнула подруга, как будто уже планировала похищение Чонгука ради символической казни. — Я не знаю, Соми… Он уехал ночью. Я не видела его со вчерашнего вечера, — прошептала Наён, ощущая, как по венам снова расползается волнение, но уже не беззащитное, а почти колкое. На той стороне послышались шорохи и приглушённый голос, затем Соми снова заговорила: — Они сегодня идут пить. Он, Чимин, Джун, Юнги. Я слышала разговор Чимина по телефону — они встречаются в том клубе. Тот, где мы были на годовщине Намджуна и Джинхи. Наён быстро перевела взгляд на Джинхи. Та, всё ещё сидя за столом, уловила перемену в её лице и вопросительно приподняла бровь. Наён отодвинула телефон от уха, наклонилась вперёд и прошептала: — Они сегодня пьют. И твой тоже. — Ты с Джинхи?! — воскликнула Соми из динамика, явно ошеломлённая. — Ох, да, — выдохнула Наён. — Я уехала к ней. Нужно было… развеяться. — И снова без меня?! — театрально обиделась подруга. — Я буду через полчаса. Бай бай. Связь прервалась. Наён медленно положила телефон на стол. Выдохнула. Ощутила, как по губам скользит первая за утро настоящая улыбка. — Приедет, да? — усмехнулась Джинхи, уже знакомая с вихрем по имени Соми, чьё появление всегда означало одно: скучно не будет. — Да. Куда уж без неё, — Наён кивнула, чуть хмыкнув. — Думаю, с её подачи мы точно не будем сидеть сложа руки. На какое-то время они все словно забыли, что у кого-то дома пустые диваны, кто-то пропадает ночами. Наён сидела в мягком кресле, закутавшись в уют, а Джинхи принесла свежие салфетки, вытирая стол с особым хозяйским старанием. Тем временем из детской доносился звонкий хохот — Хана, старше Чонёна, но не переставала смеяться над его забавными репликами, а он старался изо всех сил: показывал игрушки, гонял машинки, и даже попытался спеть песенку про поезда. Им было хорошо. Удивительно — по-детски спокойно и весело. И это успокаивало. Казалось, не прошло и двадцати минут, как раздался звонок в дверь, а затем уже без приглашения, как буря, ворвалась Соми. Дети, как ураган, промчались мимо, даже не взглянув в сторону гостьи. Но та, как всегда, не нуждалась во внимании детей, чтобы устроить шоу. — Ох, мой сладкий пирожок так вырос! — воскликнула она, глядя на Чонёна, у которого на голове была надета пластиковая корона из набора принцессы Ханы. — Ну вылитый Чон, как ты их вообще не путаешь?! — Перестань, — рассмеялась Наён, подойдя обнять подругу. — Проходи давай, пирожок. Девушки обнялись. Прочно, сдерживая хохот, как только Соми театрально закатила глаза, вглядываясь в интерьер. — Итак, дамы! — заявила она торжественно, как будто только что была избрана лидером мирового женского совета. — Предлагаю разнести этих балбесов в щепки! Она не успела сесть, как из огромной сумки вытащила бутылку белого вина, фрукты, пакет с орехами и нарезанным сыром, как будто знала, куда шла. — И как же ты предлагаешь это сделать? — Джинхи фыркнула, уже разливая вино по бокалам. Соми бросила в рот орешек, жевала демонстративно медленно, глядя на подруг как полководец на предстоящую битву. — Всё просто. Короткая юбка. Секси-декольте. Пышная укладка и дерзкий макияж. На нас смотрят — и хотят. А мы? А мы холодны, как айсберг. Не прикоснуться. Не приблизиться. Только смотреть и страдать. — Предлагаешь пойти к ним в бар вот так? — Наён приподняла брови. — Нет. Не к ним. Мы не к ним. Мы сами по себе. Роковые. Яркие. Громкие. Ты, — указала на Наён, — увидишь, как твой пожалеет. И ты, — повернулась к Джинхи, — увидишь, как твой выронит бокал, когда поймёт, что он дома живёт с женщиной-богиней. — Круто, конечно… А детей мы с кем оставим? С тобой? — хмыкнула Наён, осушая бокал. — Нет-нет, — тут же вставила Джинхи, — оставим их с моей мамой. Она всё равно сегодня просилась с Ханой посидеть. Скажу, что компания расширяется. — Решено, — хлопнула в ладоши Соми. — Допиваем, мои богини — и вперёд. Бокалы звякнули. Смех зазвучал громче. Они перебрались в зал, поставили на колонке любимый трек 2010-х, и вскоре на весь дом гремела музыка. Дети бегали рядом, не понимая, почему мамы скачут, как на вечеринке. Но им было весело — они прыгали вместе, смеялись, Хана даже принялась крутиться, как на балу, в то время как Чонён напялил на себя маску супергероя. А Соми в это время уже распотрошила огромный пакет, словно Дед Мороз с секретной миссией — внутри оказался половина её гардероба. И этот гардероб горел. Топы с вырезами до пояса. Юбки с разрезами до бедра. Боди с сеткой. Чёрные колготки в сеточку. Бархат, кожа, пайетки, даже корсет в стиле фэнтези. Джинхи распахнула глаза, взяв в руки полупрозрачную рубашку с вышивкой: — Соми, это даже не одежда… это приглашение к искушению. — Именно, — подмигнула та. — Разбираем! Всё, что длиннее колена — в огонь. На себя — только то, что зовёт на грех. Наён смеялась. Слёзы от смеха на глазах. Она держала в руках чёрное платье с глубоким V-вырезом и молнией на спине. Джинхи примеряла боди с бархатной юбкой, чуть прикрывающей бёдра. А Соми… она уже успела накраситься прямо перед зеркалом в зале, красная помада, густые стрелки, локоны набок — роковая ведьма. Так они устроили показ мод. С танцами. С криками. С шутками. С пульсом, который наконец бился не от боли, а от жизни. И пусть впереди была буря… Сегодня вечером они входили в неё на каблуках.***
Клуб гудел, как пчелиное гнездо, пахнущее алкоголем, парфюмом и дымом, в котором нельзя было разобрать, где начинается аромат, а где — разврат. Под потолком вспыхивали неоновые круги, медленно вращались огни, танцпол бурлил, дёргался, переливался телами, а музыка, казалось, пробивала грудную клетку с каждой каплей баса. Но компания, что только что прошла через охрану, была здесь не ради этого. Чонгук, Намджун, Чимин и Юнги — каждый по-своему усталый, каждый со своей историей на спине, сели за заранее забронированный столик напротив танцпола. Чёрные кожаные диваны приятно скрипнули под весом. Один из официантов, узнав парней, уже без лишних слов начал расставлять закуски, принес бокалы для виски и налил первый тост, почти с профессиональной сочувствующей скорбью. — Ну и чего ты натворил, что она тебя аж на диван сослала? — спросил Намджун, откинувшись назад, поигрывая бокалом в руке. Чонгук выдохнул так, как будто в груди сидел ком вины и он пытался его выбросить. — Старика Биффа поминали. Взял малого с собой. Ну, думал, минут на пятнадцать. А в итоге… пока стоял у костра, обернулся — а он уже весь в луже, мокрый до трусов и в мазуте, как будто в гонке участвовал. — Он прикрыл лицо рукой. — А тут как раз она. Приезжает. С порога. Всё, пиздец. Дома мне припомнили всё: от крыла ламбы до того раза, когда он лоб расшиб с капота. Всё. Абсолютно. — Эээ, ну ты, конечно, додумался, — протянул Чимин, закатывая глаза. — Небось за лоб больше всего влетело? — Да, бля, — буркнул Чонгук, указывая на него пальцем. — И, между прочим, из-за тебя. — Вообще-то это был не я, это сабвуфер. Он сам по себе жил, — защитился Чимин, поднимая руки. — Я не знал, что малой на капоте прыгает, когда звук включал. Я просто… Юнги махнул рукой, перебивая обоих: — Ладно вам. Все мы получаем от жён. Кроме Намджуна. Он, по-моему, вообще из стали. Никогда не влипал. — Не-не, не пизди, — отмахнулся Намджун. — Я тоже получаю. И за пропавшие выходные, и за спиртное в бардачке, и за то, что Хана знает, как зовут всех наших клиентов по имени. Поверь, Джинхи не стесняется высказаться. — Ну, тогда давайте за них, — поднял бокал Чонгук. — За жён. Наших богинь с огнём в глазах. Они чокнулись. Первый пошёл легко. Второй — с чуть более тяжёлым привкусом. — За детей, — добавил Юнги, кивая. — У кого-то будущих, у кого-то… почти самостоятельных, — усмехнулся Чимин. Бокалы снова встретились в звоне, который затерялся в грохоте танцпола. Парни расслаблялись — медленно, но уверенно, позволяя себе быть просто мужиками, без масок, без бронежилетов. — Хён, а когда уже твою свадьбу отгуляем? — спросил Чимин, уткнувшись подбородком в край бокала. Юнги хмыкнул. — Ханыль сейчас у родителей в Тэгу. Приедет — подарю кольцо. Секунда — и за столом поднялся гул одобрения. Стулья заскрипели, парни заорали как на старте гонки: — Да ладно! Ай, скрытный ты ублюдок! Юнги сдержанно улыбнулся, а Чимин хлопал его по плечу, будто уже на свадьбе. — Ну тогда за Юнги-хёна! Бокалы снова звякнули. Громко. Уверенно. Впились в язык огнём. И тут… Чимин, не успев проглотить виски, резко схватился одной рукой за рот, а другой — указал куда-то вперёд. Глаза у него стали больше, чем когда он впервые увидел новую тачку Юнги. Лицо побледнело. Глоток застрял в горле. — Чё с тобой? — начал было Чонгук, но Чимин уже только шептал: — Туда… посмотри туда. Все повернулись. И в ту же секунду, будто удар молнии разорвал реальность — мир остановился. Барная стойка. Неон светит розовым, кожа девушек блестит от софитов. И среди них — она. Наён. Его жена. Его божественная, яростная, неумолимая любовь. В платье, которое едва скрывало её ноги, с волнами светлых волос, идеально уложенных, с макияжем, в котором она была опасной. А рядом с ней — Джинхи. Спокойная, стильная, как всегда сдержанно-горячая. И впереди, ведущая это торнадо — Соми. Яркая, огненная, с красной помадой и взглядом, как у ведьмы, знающей слишком много. — А-ху-еть… — прошептал Чонгук, приподнимаясь. Сердце билось в горле. Он не знал, то ли бежать, то ли вставать на колени прямо сейчас. Намджун от неожиданности едва не слетел с дивана, увидев Джинхи. — Я что, блядь, сплю? — прошептал он, оглядываясь в поисках камер. — Это идея Соми. Клянусь всеми зубами, — пробормотал Юнги, делая глоток — как будто он мог спастись алкоголем от бури. — Слава богу, моя не в Сеуле… Их рты открыты. Их сердца в ступоре. Потому что их женщины пришли — не устраивать сцену. Они пришли, чтобы напомнить, кто здесь главные. Мужчины остались на месте, как вкопанные. Их тела — на диванах, но внимание, пульс, сердце, дыхание — в центре зала, где троица женщин только что заказала коктейли, которые ярко вспыхнули неоном у стойки, украшенные кусочками апельсина, цветными трубочками и обманчиво лёгким видом. Бармен улыбнулся шире, чем стоило бы, и прежде чем кто-либо из мужей успел что-то сделать, девушки уже исчезли в толпе. А через минуту — появились вновь. На танцполе. Свет рванул, музыка переключилась, и ритм стал более хищным. Бас вдавливал в пол, пульс качал в унисон, а тела на танцполе начали двигаться. Но ни одно из них не сияло так, как три силуэта посередине — уверенные, грациозные, будто вышедшие из рекламного клипа или с подиума вечеринки Victoria’s Secret. Соми первая начала — движения бедрами, будто у неё в ДНК вплетён ритм самбы. Она закинула руки за голову, плавно выгнулась, волосы соскользнули по лопаткам. Джинхи не спешила — её пластика была кошачьей, уверенной, она двигалась с мягкой, томной грацией, которую не подделать. А Наён… Наён была огнём. Танец был не просто танцем, а вызовом. В каждый поворот плеч, в каждый изгиб талии, в каждый шаг — было вложено нечто большее, чем просто ритм. Это был язык боли, гордости и женской силы. И Чонгук… Он смотрел, не моргая. Он больше не чувствовал диван под собой, не слышал слов друзей, не замечал шума клуба. Он видел только её. Тело, которое он знал — каждую родинку, каждую ямочку, каждый изгиб. И сейчас оно танцевало перед ним, словно никогда не принадлежало ему. Её руки поднялись вверх, голова откинулась назад, и через миг её бёдра начали двигаться влево-вправо, плавно, раскованно, с безумной чувственностью. Платье — короткое, чертовски короткое — обнажало её ноги, каждый раз, когда она крутилась, воздух поднимал подол, и Чонгук чувствовал, как бешено стучит сердце. Пышные груди, которые стали ещё роскошнее после родов, подпрыгивали в ритме вместе с её телом. Она всегда ворчала, что они «слишком большие» в платьях, но Чонгук знал — он мог умереть, просто глядя на них. А её ягодицы… — Чонгук, ты дышишь? — спросил Чимин, тихо, но с ехидцей, не отрывая глаз от танцующих женщин. Чонгук не ответил. Он наблюдал, как Наён поворачивается спиной, как её руки скользят по бёдрам вниз, как она покачивает попой в темпе — той самой попой, которую она всегда называла «жирной» и пыталась спрятать в пижамы. Но он знал правду. Она была идеальна. Сочная. Мягкая. Женственная. И сейчас, когда она крутилась в центре зала, не глядя даже в его сторону, будто он там вообще не существует, его разрывало изнутри. Он стиснул зубы. Пальцы напряглись. Сердце сжималось, будто её танец был приговором, а он — осуждённым. Она принадлежала ему. Но в этот момент — будто не принадлежала вовсе. Под музыку, которая рвётся из колонок, будто пытается пробить барабанные перепонки и одновременно — человеческие судьбы, мужчины за столиком пытаются держаться. Точнее, делают вид, что пытаются. Хотя в каждом из них уже что-то треснуло. Чонгук смотрел в центр зала, как будто оттуда вытекала сама жизнь, а за ней уносилось всё остальное — здравый смысл, мужская стойкость, даже гордость. В груди было странное ощущение: смесь вины, восхищения, страха и животной зависти к воздуху, что касался её кожи. Он резко моргнул, будто отгоняя гипноз, и посмотрел в бокал. Почти пуст. Как и душа. Он только потянулся к бутылке, как Юнги, лениво откинувшись, уже наливал себе. С каким-то изощрённым спокойствием, как будто всё происходящее — просто театр, в котором он — наблюдатель, не участник. — Пейте, болваны! — фыркнул Юнги, сделав добрый глоток виски. В голосе — ни укора, ни поддержки. Просто мягкий насмешливый толчок по эго. Парни синхронно повернулись, будто команда по синхронному плаванию. Их лица были разные, но с одним общим выражением — что, чёрт побери, происходит? Не говоря ни слова, каждый поднял свой бокал. Один глоток. Второй. Кто-то осушил до дна, не думая. — Вот кто сегодня беззаботен, — пробурчал Чимин, глядя на Юнги, который, казалось, и правда плыл выше этой волны. — Могу себе позволить, — с ухмылкой кивнул тот, пригубив ещё. — Моя в Тэгу. Он с наслаждением опустил взгляд в бутылку, будто там отражалась свобода. На секунду за столом повисла пауза. Странная. Ни тостов, ни шуток. Только взгляд Чонгука — снова в толпу. Он замер, словно хищник, выжидающий. Женщины исчезли с танцпола. — Где они? — выдохнул он, и в его голосе прозвучало то, что никому не хотелось бы признавать: паника. — У бара, — отозвался Намджун, первым заметив. И правда. В тусклом розовом свете бара снова мелькнули три силуэта. И снова — коктейли. Другие. Яркие, как новогодние гирлянды. Смеющиеся губы. Жестикуляция. Шёпот на ушко. Взгляды — не в их сторону. Будто они — не существуют. — Они что, специально это устроили? — проговорил Чимин, понижая голос. — Ну, не спонтанно же, — отозвался Намджун. — У Джинхи платье, какое она бы никогда в жизни не надела. И каблуки выше, чем разрешено законом. — Думаете, они нас проверяют? — Чимин оглянулся, будто и вправду искал скрытые камеры. Юнги только усмехнулся, медленно покачивая бокал. — Они вас не проверяют. Они дают понять. — Что? — вскинулся Чонгук, не отрывая взгляда от Наён, которая в этот момент откинула волосы со спины и засмеялась, будто внутри у неё не болело ничего. — Что вы — на грани. И если вы ещё не поняли… скоро будет поздно. Слова Юнги повисли в воздухе, как дым. И хоть он говорил беззлобно, даже чуть лениво, от них стало холодно, даже музыка теперь не спасала.***
Музыка будто отступила, стала глухим фоном, как пульс где-то в шее, когда они отошли от танцпола. Каблуки стучали по полу, платья прилипали к разогретым телам, коктейли в руках казались продолжением их самих — дерзкими, игривыми, ядовито-сладкими. Они опустились на высокие барные стулья одновременно, слаженно, как будто заранее репетировали каждое движение, и только лениво растрёпанные локоны выдавали, что это не театральная постановка, а жизнь, в которой они — звёзды первого плана. Соми первой заказала: — Нам три «Клубничных», и сделай так, чтобы было с перчинкой. Мы жгучие сегодня. Бармен кивнул с улыбкой человека, которому повезло наблюдать за богинями в реальности, а не в мечтах. Наён облокотилась на стойку, её грудь в этом положении ещё сильнее подчёркивала линию декольте, и сама она это знала, чувствовала, и, чёрт возьми, не стеснялась ни на секунду. Она бросила взгляд через плечо, и хотя их столик был где-то в полумраке зала, она точно знала — он смотрит. Пусть смотрит. Пусть сгорит. — Видели их лица? — сквозь смешок прошептала Джинхи, поправляя прядь волос за ухо. — Видела? Я их глаза видела! — Соми хохотнула и сделала глоток своего старого коктейля. — Чимин чуть не подавился. — Намджун выглядел так, будто у него в голове одновременно родились близнецы и сгорела машина, — вставила Джинхи, закатывая глаза. — А Чонгук, — проговорила Наён, вяло обводя пальцем край бокала, — как будто в аду. — Так тебе и надо, Чон Чонгук, — отрезала Соми. — За всё. За это фото, за блондинку в ленте. Пускай теперь мучается. Бармен принёс коктейли, украшенные стебельком мяты и острым перцем. Девушки с ухмылками взяли бокалы, кивнули друг другу и подняли тост. — За то, чтобы наши мужчины помнили, с кем связались. Они выпили, не морщась, наслаждаясь острым вкусом, который приятно обжигал горло. Внутри разлилось нечто похожее на ликование — как будто они вернули себе власть, сбросили груз, показали зубы. И теперь, глядя друг на друга, они смеялись — звонко, свободно, горячо. — Представляю, как у Юнги сейчас волосы дыбом встали, — усмехнулась Джинхи, — хорошо, что он в танке, но думаю, даже у него сердце ёкнуло. — Юнги кайфует, зуб даю, — усмехнулась Соми. — Он таких штук не боится. Он бы даже видео снял. Наён не смеялась, но в её глазах плясало пламя. Она знала, как выглядит. Знала, что в этом платье — воплощение его фантазий, тех, о которых он не раз говорил, шептал по ночам, гладя по бёдрам, когда думал, что она спит. Сочная попа, пышные груди, мокрые губы. И вся она — перед ним. Но не для него. Она отпила коктейль, медленно, облизав каплю с губ, и повернулась к Соми: — А вдруг он подойдёт? Соми с прищуром посмотрела на неё и хмыкнула: — Так и должно быть. — И если он не подойдёт? — бросила Джинхи. — Тогда пусть привыкнет смотреть издалека, — пожала плечами Соми, выпрямляясь на стуле. — Потому что мы сегодня — не жёны. Мы роковые женщины, не забывайте! — Мамы-роковые женщины, — поправила Джинхи, рассмеявшись. — С детскими игрушками в сумке. — Зато с дьяволом в глазах. — закончила Наён, и её голос стал хрипловатым, будто обожжённый коктейлем. — Пусть узнает, на что я способна! И они снова засмеялись. Но уже не как подруги на посиделках, а как женщины, которые чувствуют власть. Власть быть желанной. Власть быть свободной. Власть быть собой. Вечер становился горячее с каждой минутой. Барные стулья остались позади, коктейли опустели, но в крови всё ещё плескалась сладость ликёра, пряность перца и чувство… власти. Не женской покладистости, не супружеского долга, а той самой древней, первобытной власти, когда одно движение бедром может сорвать человеку голову. Они встали, поправляя подолы платьев, взбивая локоны, глядя друг на друга и понимая без слов: пора вернуться на сцену. На танцполе они появились, как вспышка молнии — яркие, распалённые, свободные. Люди расступались, уступая место, будто ощущая, что рядом — не просто девушки, а энергия в чистом виде. Соми завела первая — её тело двигалось плавно, с хищной грацией, словно она танцевала на грани, между дразнящим флиртом и вызовом. Джинхи, напротив, была сдержанной, но от этого не менее завораживающей: её движения были чёткими, точными, будто каждое — заранее просчитано, но всё равно гипнотически женственными. Наён танцевала, будто забыла обо всём. Только музыка, её тело и… лёгкая улыбка на губах, которая сводила с ума. Они не видели — они чувствовали: взгляды, жадные, прожигающие, растерянные. Три мужских тела (и спящий Юнги) в полумраке клуба будто приросли к диванам, но их души — были здесь, на танцполе, в заложниках. И как по заказу, к ним приблизилась двойка. Парни — молодые, самоуверенные, с татуировками на предплечьях, в чёрных футболках, пахнущие ментолом и гелем для волос. Один из них подошёл ближе, дерзко улыбаясь: — Девушки, вы точно не с обложки? Я готов подписаться на любой журнал, если вы там будете. — Мы не модели, — отозвалась Соми, облизнув губы. — Но, возможно, скоро будем. Он усмехнулся, подошёл ближе, слишком близко, но Соми не отшатнулась. Она склонила голову и чуть приподняла бровь. — Свободны? — спросил второй, глядя на Наён, которая продолжала танцевать, как будто слова — сквозняк мимо. — А ты как думаешь? — ответила она, медленно развернувшись и скользнув взглядом по его лицу. — Я думаю, что нет. Но вы танцуете так, будто хотите, чтобы кто-то подошёл. — А может, мы просто можем себе позволить. — вставила Джинхи, плавно покачиваясь в ритме музыки. Парни засмеялись, довольные, думая, что поймали волну. Они начали двигаться ближе, обступая девушек полукольцом, не зная, что сами становятся пешками в тонкой игре, где сценарий написан давно. Наён скользнула взглядом через плечо, ища Чонгука. Его взгляд поймал её мгновенно. Он сидел, сжав кулаки, и в глазах у него уже полыхал ад. Она улыбнулась. Холодно. Пусть горит. — Так как зовут тебя, красавица? — спросил парень, приближаясь ещё, его рука почти коснулась её локтя. — А зачем тебе моё имя? — её голос был обволакивающе мягким. — Всё равно забудешь к утру. Соми фыркнула, еле сдерживая смех. Джинхи закатила глаза, но не без удовольствия. Флирт был невинным, но яд в нём ощущался. Это был не поиск новых мужчин, это было напоминание старым, кого они имеют и чего могут лишиться. Громкий трек менялся на следующий, ещё более заводной, будто подстёгивая страсти на танцполе, как и нервные окончания у каждого мужчины, наблюдавшего за происходящим. Наён уже не просто танцевала — теперь она двигалась вместе с тем самым парнем, что минуту назад пытался подцепить её фразой из старой дешёвой комедии. Они были на грани дозволенного: её рука слегка коснулась его плеча, его ладонь — её талии. Не держал. Просто обозначил территорию. Как бы в шутку, но не до конца. Наён продолжала двигаться, зная, что происходит за её спиной. Она чувствовала его взгляд — раскалённый, как пламя от выхлопа ламборгини, как ладонь на голом бедре. Он сидел. До сих пор. А она танцевала. И вот — движение. Парень склонился ближе, его губы скользнули возле её уха, а пальцы прошлись по локону густых волос: — Ты пахнешь, как беда… малышка. Именно это слово. Малышка. Чужое. Грязное в чужом рту. Слово, которое принадлежало только Чонгуку. Он вскочил. Резко, так, что стакан на столе дрогнул и пролил остатки виски. Ноги сами понесли его сквозь толпу. Лоб был хмур, челюсть сжата, в глазах — чёрная молния. Он оттолкнул плечом какого-то незнакомца, шагнул на танцпол, и когда оказался рядом — буквально врезался в парня грудью, оттолкнув его на полшага. — Эй, дружище! Полегче! — тот поднял руки, но не отступил, напротив — выпрямился, демонстрируя уверенность. — Не трогай её. — рычал Чонгук, низко, изнутри, будто зверь, у которого крадут детёныша. Парень вскинул брови, даже усмехнулся, обернулся на Наён: — Малышка… ну скажи ему, кто к тебе первый подошёл? В этот момент щёлкнуло. Что-то внутри Чонгука оборвалось. Он не дал себе ни секунды на осмысление. Он врезался в парня, схватив его за грудки футболки и сжав, будто хотел поднять над полом. — Она — моя жена, блядь. — прорычал он, так что затихла даже ближайшая группа танцующих. — Свалил нахер отсюда. Толпа раздвинулась. Все уже обратили внимание. Бармены насторожились, охрана ещё не вмешалась, но уже следила. Парень отшатнулся, вырвался из захвата, фыркнул и, прищурившись, отошёл назад, пятясь к своим. — Чокнутый какой-то, — буркнул он, — зато тёлка хороша. И тут вмешался его друг, парень с зачесом и серьгой в ухе, криво улыбаясь: — А эти что, тоже замужем? — он кивнул на Джинхи и Соми, не теряя наглости. Чимин уже был рядом, схватил Соми за руку, взгляд его стал стальным: — Замужем. Намджун, неспешно подходя, добавил: — Обе. Мужчины ушли. А они стояли среди танцующей толпы, будто в другом измерении, где никто и ничто не могло пробить их плотную, раскалённую ауру. Музыка гремела, света мигали, клуб ревел своим бессмысленным весельем, но для них всё отступило. Остались только они, двое на острие страсти, боли, ревности и безумной, раздирающей любви. Наён танцевала, будто не замечая мужа за спиной. Её бёдра двигались в ритме, будто вызов — сексуальный, осознанный, дерзкий. Каждое её движение словно говорило: смотри, Чонгук, смотри. Он стоял, заворожённый, и ловил глазами каждое изгибающееся касание её тела о воздух, о музыку, о него. Рука сама поднялась, едва коснувшись её руки, но тут же отпрянула, как от огня. — Не трогай. — её голос был тихим, но в нём сверкнула угроза и тоска одновременно. Он втянул воздух сквозь зубы, приближаясь плотнее, его грудь почти касалась её спины, дыхание упиралось в её шею, а руки напрягались в бездействии. — Что ж мне, теперь смотреть на тебя как на экспонат в музее и не иметь права коснуться? — А мне казалось, тебе есть кого потрогать. — она шагнула вперёд, нарочито легко, почти скользя, но он всё равно был рядом, всегда рядом. Он нагнулся ближе к её уху, в голосе — удивление и желание: — О чём ты, котёнок?.. Она пританцовывала, медленно скользя телом по его, будто играя в границы дозволенного, а он уже не дышал, чувствуя, как между ними снова вспыхивает то, от чего не спасёт ни один клуб. — Ммм… Наверное, о горячей блондинке, с которой ты зажигал в баре. Он замер. Слова кольнули в висок, как ледяной гвоздь. — Какая блондинка?.. Наён резко обернулась. Теперь она смотрела прямо в глаза. В её взгляде бушевал ураган — ярость, уязвлённость и надежда, что он скажет то, что она хочет услышать. — Та, с кислотной юбкой и пирсингом в носу! Весь интернет уже гудит! Что, на молодых потянуло? И вот тут до него доходит. Его лицо проясняется, и он хватает её за талию, жестко, требовательно, притягивая к себе, как будто хотел вжать её в своё тело и растворить в себе. — Это… племянница Хана. — его голос низок и спокоен, но в нём слышится искра. — И ко мне она не имеет ни малейшего отношения. — Тогда какого чёрта она трогает тебя? Он усмехается. Впервые за вечер — по-настоящему. Он видел свою жену злой, уставшей, даже в слезах. Но вот ревнивая Наён — это было нечто новое. Нечто невыносимо сексуальное. Он опускает руки ниже, обхватывая её ягодицы так жёстко, что она ойкает и хватается за его плечи, теряя равновесие, ноздри её раздуваются от дыхания, тело будто бы само сдаётся в его ладони. — Моя маленькая ревнует? — почти шепчет, проводя носом по её скуле. — Мои глаза, мои мысли, моё тело принадлежат только тебе, Чон Наён. Она замирает. Его голос, его запах, его прикосновения — всё это слишком её, чтобы бороться. — Ты хоть понимаешь, насколько ты сводишь меня с ума? — он прикусывает мочку её уха, пока её пальцы стискивают ткань его рубашки. — Значит, ты не спал с ней? — голос её срывается на выдох, глаза влажнеют от эмоций и напряжения. — Я подвёз её с Ханом. Она увидела гонщика и решила пофлиртовать. Я не трогал её. Я спал в гараже. Один. Он отстраняется чуть, чтобы поймать её взгляд. Его глаза были чистыми, открытыми, как в первый раз, когда он сказал ей, что любит. — Я только твой, — шепчет он, будто даёт клятву. — И ничей больше. И всё. Дальше ни музыка, ни толпа, ни люди — не важны. Их губы сливаются в поцелуй — голодный, безумный, мокрый, пошлый, наказуемо страстный. Он держит её так, будто если отпустит — исчезнет сам. Она тянется к нему, будто умирает без воздуха. Его руки не останавливаются. Скользят по спине, талии, бёдрам. Прижимают к себе, разрывая границы, как будто танцпол — их собственная постель. А она тонула в нём, в запахе, в прикосновениях, в обещаниях, что звучали без слов. Он всё ещё был её. И в этот момент она вспомнила, почему, даже когда хочется убежать — она всё равно возвращается к нему. На диванчиках царила особая, полувесёлая, полусаркастичная атмосфера, свойственная только тем, кто был свидетелем бурной драмы, не будучи в ней вовлечённым напрямую. Бокалы опустели уже не раз, виски тёк по венам как медленный яд, и теперь, когда наконец-то Чонгук и Наён на танцполе соединились в одном бешеном, безрассудном поцелуе, всем остальным оставалось только наблюдать и комментировать. — Ну наконец-то засосались. — выдала Соми, криво ухмыльнувшись и хлопнув ладонью в ладонь Джинхи. — Пак Соми… — строго начал Чимин, опуская бокал и скрестив руки на груди. — То есть ты нарядилась как актриса из эротического клипа ради того, чтобы эти два голубка снова склеились? — Да, — без единого стыда ответила Соми, изящно надувая губы. — Любовь требует жертв. — А у мужа, значит, разрешения спрашивать не обязательно? — уточнил он, но выражение лица выдавало, что он не сердится — скорее, в замешательстве. Смех, раздавшийся за столом, перекрыл даже музыку. Соми, хихикая, откинулась назад, а Джинхи, прикрывая рот, только кивала. Слева послышался резкий, почти комичный храп — Юнги, уткнувшийся щекой в спинку дивана, уже ушёл в царство снов, не выдержав ни накала страстей, ни крепости виски. — Тебя тоже касается, Ким Джинхи, — бросил с усмешкой Намджун, закидывая руку на плечо своей жены. — Ты в своей юбке вообще могла устроить аварию при входе. — А что, вам не понравилось представление? — кокетливо повела бровью Соми. — Мы старались. — Мы ахуели, Соми. — резюмировал Чимин без пафоса, с абсолютно серьёзным лицом, чем вызвал новый всплеск хохота. — Зато теперь Наён не будет накручивать себе лишнего, — с чуть более серьёзной ноткой сказала Джинхи, глядя в сторону сцены, где Наён и Чонгук продолжали обниматься, будто весь клуб испарился. — Мда… Главное, чтобы до дома доехали, — пробурчал Намджун, — а не начали раздеваться прямо тут. Глянь на него, он уже рукой ей под платье лезет. — Кажется, Чонён сегодня снова переночует у нас, — хихикнула Джинхи, прикрывая глаза ладонью, как будто хотела закрыться от зрелища, но не могла оторваться. Соми подняла бокал: — Тогда тост, девочки. За страсть, которая даже после свадьбы не сгорает, а горит так, что дым валит. — И за нас, — добавила Джинхи. — За то, что мы умеем давать по мозгам так, чтобы мужчины не сбежали… а влюбились сильнее. Бокалы снова соприкоснулись с мелодичным звоном, и женский консилиум, смеясь, снова ощутил ту непобедимую, колючую и тёплую силу — силу, когда ты не просто жена. Ты — королева, у которой всё под контролем.***
Они вышли из клуба так, будто были одни на планете. Толпа расступилась сама, или, может, им просто уже было наплевать — на взгляды, на шёпот, на реакцию друзей. Двери Порше захлопнулись с глухим звуком, и Чонгук, не глядя, завёл мотор. Руки на руле тряслись не от холода — от того, как сильно он хотел её. Наён сидела рядом, слегка приоткрыв рот, грудь под тонким платьем тяжело вздымалась, и он всё время видел это из угла глаза, сжимая зубы от желания. Мотор Порше ревел, но Чонгук уже не слышал ничего, кроме звона в ушах и странных звуков, доносящихся с места пассажира. Его пальцы впились в кожанный руль, когда Наён медленно провела ногтем по его напряженному бедру. — Малыш… — её голос звучал сладко, пьяно, но в нём чувствовалась сталь. — Ты ведь помнишь, что наказан? Он сглотнул. Помнил. — Я был идиотом, — прошептал он, но она резко сжала его член через брюки, заставив замолчать на мгновение. — Ох… Чёрт. — Отлично, — её пальцы ловко расстегнули ремень, ширинку, вытащили его уже твёрдым. Он пульсировал на животе, уже влажный на кончике. — Значит будем наказывать. Она не стала ждать — её горячий рот вдруг обхватил его, заставив выгнуться в сиденье. — Твою ж… Наён… — он закинул голову, когда её язык закрутился вокруг головки. Её пальцы обхватили ствол, начали медленно двигаться вверх-вниз, большой палец тёр чувствительную уздечку. Он застонал, бёдра дёрнулись. — П-прекрати… Я врежусь. — Не отвлекайся, — она ухмыльнулась и снова взяла его в рот, глубже, горло сжималось вокруг него. Дорога уже смазалась, в голове туман, она буквально сводила его с ума каждым движением, каждым причмокиванием и тихим стоном. Он зарычал, когда её зубы слегка царапнули по стволу. — Т-ты… дьяволица… Она отпустила его, вытерла губы. Просто остановилась. Алкоголь играл в крови Наён или накипевшие чувства — она сама не знает, но чёрт возьми, издеваться над ним так ей нравилось. — Хочешь кончить? — её рука не двигалась. — Попроси. Он зажмурился. — Пожалуйста… Наён… Я с ума сойду… — Ещё. — Я… блядь… Умоляю, малыш, дай мне кончить! Только тогда она разрешила — её рот снова обхватил его, двигаясь быстро, жадно, помогая рукой. — Я… — он дернулся, когда волны удовольствия накрыли. Она глотала, не торопясь, потом показала ему язык. Он тяжело дышал, тело дрожало от разрядки. — Это… за мои грехи? Она наклонилась, её грудь прижалась к его руке. — Да. И это только начало. Двигатель взревел громче, когда Чонгук вдавил педаль газа в пол. Наён едва успела вскрикнуть, как Порше рванул вперед, шины взвыли на асфальте. — Чонгук, что ты— Но он уже резко тормозил у дома, ворота автоматически открылись, впуская их во двор. Двери машины распахнулись почти одновременно. Он вылетел из машины, одним движением рванул её за руку. — Ах! — Наён вскрикнула, когда её прижали к горячему капоту, его ладони впились в её бёдра. — Ты думала, закончила? — его голос звучал низко, хрипло. Она не успела ответить — его рука грубо залезла под платье, пальцы прошли по тонкому кружеву трусиков — и обнаружили влажность. — Вся мокрая… — он усмехнулся, снял хрупкое кружево одним рывком. — Играла со мной в машине, а сама… Его пальцы резко вошли в неё, и она взвыла, впиваясь ногтями в капот. — Ты… наказан… — но её голос дрожал, а тело выгибалось навстречу. Он вытащил пальцы, облизал их, глаза горели. — Моя очередь наказать тебя. Она бы возразила, но он уже заставил замолчать её грубым поцелуем, его руки рвали подол платья, обнажая голые бёдра. — Видишь, что ты со мной сделала? — он прижался к ней, давая почувствовать ещё не остывшую после минета плоть. Он снова коснулся пальцами, раздвинул, прошёлся по уже мокрым складкам. — О боже… — она закусила губу, но бёдра предательски подались вперёд. — Вся моя… — усмехнулся он, отстраняясь — Знаешь, как я был зол, когда этот урод касался тебя? Она застонала, но он вытащил пальцы, шлёпнул по клитору. — Отвечай. — Т-ты…сам виноват, — её голос сорвался, когда он приспустил брюки ещё ниже, прижал головку члена к её входу. — Сейчас буду извинятся. Один нежный толчок — и он вошёл до конца. Она взвыла, ногти впились в капот, но он не дал опомниться, ловко перевернул её на живот — начал трахать её жёстко, без прелюдий, так, чтобы каждый толчок отдавался глухим стуком металла. — Так нравилось крутиться перед всеми? — он наклонился, укусил за плечо, чувствуя, как её стенки судорожно сжимаются. — Н-нет… — Врёшь. — его ладонь шлёпнула по её заднице, оставив алый след. Ритм стал беспощадным — ей нравилось…и она горела. Всё внутри сжигало огнём — от его поцелуев, от хватки, от того, как он не просил разрешения, а просто брал, как будто она принадлежала ему без остатка. И ей нравилось это — безумно. До потери пульса, до дрожи в коленях. В его грубости не было жестокости — только отчаянная, слепая любовь, первобытная и настоящая. Наён вжималась в него, теряя дыхание, и не хотела остановки. Ни слов, ни нежности — только его вес, его сила, его жадность. Сейчас она была не просто любимой женщиной — она была его наркотиком, его бессилием, его домом. И ей это было мало. Она хотела ещё. Его бёдра, пришлёпывающие к её ягодицам с каждым мощным толчком, вызывали вспышки внутри, как электрический ток. Она выгибалась навстречу, забыв, где заканчивается она и начинается он. Она закричала, когда оргазм накрыл волной, но он продолжал, пока сам не кончил в неё с хриплым рыком. Тишина. Только их тяжёлое дыхание и лёгкий пар от нагретого капота. Он вытащил член, провёл пальцем по её дрожащим губам. — Больше никогда так не одеваешься без меня. Поняла? Она только кивнула, глаза блестели от пережитого. И каким бы болваном он ни был. Сколько бы раз он ни доводил её до слёз, до ярости, до желания закричать — он всё равно был её. Такой чертовски горячий. Сильный. Упрямый до чёртиков, но всегда рядом. Тот, кто подхватит, если она падает. Кто бросит всё, сломя голову примчится к ней, будь она в Сеуле или на краю света. Он может злить до безумия, говорить глупости, исчезать в гараже на сутки, но в нём было то, от чего у неё всегда перехватывало дыхание — преданность, искренность, голая душа, без прикрас. И она знала: сколько бы он ни накосячил, не простить его она просто не сможет. Не потому что слабая. А потому что он — её слабость.***
Утро было прозрачным, почти сказочным. Небо растекалось по крышам нежно-голубым, как разбавленное молоко, а воздух пах листвой, кофейным хлебом и чем-то ещё — домашним, тёплым. Чонгук и Наён подъехали медленно, будто боялись вспугнуть это утреннее спокойствие. Он сам заглушил мотор, и в салоне повисла почти интимная тишина. — Ты уверен, что хочешь подарить ему сейчас? — Наён кивнула на плюшевого гиганта на заднем сиденье. — Конечно. — Чонгук посмотрел на неё и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему, глубоко, до глаз. — Пусть знает, что папа помнит. Даже если тупит. Из дома уже выходила Джинхи, на её руках — Чонён, весь помятый после сна, с взъерошенными волосами и сонным, но ясным взглядом. Малыш сразу узнал машину и начал сучить ногами, просясь вниз. — Маамааа! — закричал он звонко, и Джинхи с улыбкой опустила его. Мальчик со всех ног понёсся к машине, перебирая ножками, крепко прижимая к себе старого, потрёпанного зайца. Наён открыла дверь и вышла первой. Она присела, раскинула руки, и малыш влетел в них с такой силой, будто не видел её месяц. Она зацеловала его в макушку, в щеки, и только потом отодвинулась, чтобы дать дорогу отцу. Чонгук стоял сзади, держа за одну лапу нового зайца — в два раза больше старого, серого, с огромным синим бантом и вышитым сердцем на груди. — Привет, герой. — тихо сказал он. — Помнишь, кого ты просил? Глаза Чонёна засияли, как новогодние огоньки. — Это мой?! Настоящий?! — Самый что ни на есть. — Чонгук присел на корточки и протянул игрушку. Чонён кинулся к нему, плюхнулся в объятия с зайцем в охапке, и, не отрываясь, прижался к груди отца. — Я скучал, пап. — шепнул он ему в ухо. — Ты не будешь больше пропадать? Чонгук сжал губы, зарываясь носом в волосы сына, и ответил едва слышно: — Обещаю. Папа будет рядом. Всегда. Наён смотрела на них, прижав руки к груди. Её сердце, натянутое, как струна, снова стало биться ровно. Она видела, как сильно он любит. Не идеальный, не сдержанный, не всегда правильный — но настоящий. Искренний. И пусть ошибок в нём столько, сколько в детском рисунке, но любовь в нём была такая, что хватило бы на ещё троих с головой. Он поднял голову и посмотрел на неё — прямо, честно, с легкой просьбой о прощении, не словами, не мольбой — а этой немой, мужской благодарностью за то, что она всё ещё рядом. И она кивнула. Потому что больше ничего говорить было не нужно. — Ну что, мальчики мои. Домой? — Наён вытерла уголки глаз и открыла заднюю дверь. — Домой! — закричал Чонён, забираясь с зайцем на заднее сиденье. — Домой. — подтвердил Чонгук, обняв жену за плечи и целуя её в висок. И они поехали — не идеальная семья, но своя. Настоящая. Живая. И полная любви, которую стоило удержать.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!