VII. Живое.

      Карету тряхнуло — сильно, жёстко. Тело Грейнджер дёрнулось. Драко машинально перехватил её плечо, чтобы она не рухнула окончательно. Голова упала ему на грудь тяжестью набитого песком мешка. Вонь лекарственных трав от её волос ударила в ноздри. Тяжёлый дух сушёных кореньев и спиртовых настоек. Больничная. Настойчивая. Липкая, как осадок на стенках склянки. Он поморщился и отвернулся к окну.       Поместье Поттера возникло из тумана — неохотно, с хрустом гравия под колёсами. Не башни и колонны, не родовой особняк — просто дом. Каменный, двухэтажный, низкий, будто вросший в землю. Белые ставни потемнели от времени и сырости, плющ облепил стены, карабкался к крыше, цеплялся за водостоки, будто хотел удержать здание на месте.       Дождь моросил, мелкий и вязкий. Падал на стекло, шептал по крыше, собирался на ресницах. Сквозь пелену виднелся каменный забор — неровный, с выбитыми вершинами, с кладкой, что держалась, кажется, уже не на растворе, а на упрямстве. За ним угадывалась небольшая оранжерея с куполообразной стеклянной крышей. Свет внутри не горел, и стекло было мутным, покрытым пылью и каплями дождя, будто внутри давно никто не прикасался к растениям.       Перед домом — вымощенные плиткой дорожки, покрытые тонким слоем мха. Сбоку от крыльца — облупившаяся статуэтка гнома с фонарём: потерянным, без стекла. Один глаз у гнома был стёрт, а рот скривился, будто в ухмылке. Рядом — железное ведро, наполовину поеденное ржавчиной, где росла пожухлая лаванда.       Сзади дом утопал в густом саду: кривые яблони цеплялись ветвями друг за друга, создавая сплошной навес. Некоторые деревья были такими старыми, что кора на них осыпалась клочьями, обнажая белёсое нутро. Листья редели, но плоды ещё упрямо висели — мелкие, терпкие. Под ними шуршали сорняки, ломались заросли крапивы. Всё было живым, но будто бы дремало, настороженно.       Драко поднял голову, ощущая чужой взгляд. Во втором окне, прямо над крыльцом, за прозрачным стеклом стояла женщина. Рыжие волосы были распущены, лицо — бледное. Смотрела не на него — на Гермиону. На авроров, вытаскивающих её из кареты. Руки прижаты к груди, плечи напряжены. Она стояла совершенно неподвижно.       Жена Поттера? Как её… Джинни?       В следующее мгновение та отступила вглубь комнаты и задвинула занавеску.       Носилки скрипнули, когда авроры подняли Гермиону. Её рука — та самая, с просвечивающими сквозь потемневшую кожу сухожилиями, — безжизненно свисала плетью, пальцы слегка подрагивали в такт шагам. Драко поймал её кисть, небрежно кинув вдоль тела. Кожа была холодной, неестественно гладкой, словно уже не плоть, а фарфоровая оболочка.       Поттер шёл впереди. Его плечи были напряжены, спина прямая, но в каждом шаге читалось что-то... недоброе. Как будто он заставлял себя двигаться.       — Спальня наверху, — бросил Поттер через плечо. — Мы готовили её... для гостей.       Внутри пахло... странно. Сначала — выпечкой. Древесным дымом, мукой, запёкшейся в щелях. Сухой деревней, где в кладовке всегда есть мёд, а молоко скисает в глиняной посуде. Но потом — лилии. Слишком навязчивые. И еще что-то под ними. Горькое, вяжущее. Полынь?       В прихожей, когда за спиной захлопнулась тяжёлая дубовая дверь, Драко услышал шаги на лестнице. Женщина спустилась на пару ступеней, но дальше не пошла.       — Я постелила, — сказала она тихо, почти нейтрально, — в гостевой. Верхняя правая комната.       Голос ровный, но пальцы её крепко сжимали ткань юбки — и, несмотря на спокойствие, было ясно: она напряжена. Глядя на Гермиону, которую аккуратно несли вверх по лестнице, Джинни шагнула назад, будто та несла с собой холод с улицы.       — Спасибо, — сказал Поттер почти не глядя на жену.       — Гарри,… — Джинни всё же подняла глаза, на мгновение, — ты уверен?       Он не ответил.       Лестница скрипела, как живая. Половицы отзывались глухо, будто под ними была       пустота. Везде — следы спешки: сдвинутые ковры, распахнутые двери, недопитый чай на подносе с подсохшими кольцами от чашек. Драко оглянулся: Джинни всё ещё стояла на лестнице, следя за ними. Но взгляд её был не колючим, не враждебным — тревожным. Как будто всё это она уже где-то видела. Как будто знала, чем кончается история, когда Гермиона Грейнджер появляется на твоем пороге с проклятием на плечах.       — Хреново выглядишь, Поттер. Не спалось? — голос Драко прозвучал нарочито медленно, с той самой ядовитой сладостью, которую он когда-то оттачивал, учась на Слизерине. Укол. Противный. Чванливый.       Поттер вздрогнул, будто забыл, что за ним идут.       — А тебе? — резко обернулся. Его глаза были красными. От зелий, которые он, должно быть, пил, чтобы не свалиться с ног.       Драко усмехнулся — не широко, а так, уголком рта, как будто получал удовольствие от этой мелкой, но такой знакомой жестокости.       — О, я сплю, твоими молитвами. Особенно когда рядом кто-то умирает. — Он провёл пальцем по перилам, собирая пыль, потом стряхнул её с преувеличенной брезгливостью. — Такая… умиротворяющая атмосфера.       Поттер замер. Не потому что обиделся — потому что узнал. Этот тон. Эти слова.       — Что? — Драко приподнял бровь, играюще. — Ты же не думал, что я тут, чтобы держать тебя за ручку и плакать в подушку?       Где-то сверху скрипнула дверь — Джинни, наконец, ушла.       — Так может стоит вернуть тебя в Азкабан? — Поттер стиснул зубы, но голос его все же дрогнул.       Драко шагнул ближе, намеренно врываясь в личное пространство.       — Ох, Поттер, Поттер… — покачал головой, будто разочарованно. — Ты и правда веришь, что тюрьма страшнее, чем то, что происходит у тебя под носом?       Пауза. Длинная. Напряжённая.       — Мне не нужна твоя… терпимость. Я и без неё знаю, что ты — кусок дерьма. — фыркнул Драко.       И вот оно — вспышка в глазах Поттера. Гнев. То, что Драко и хотел увидеть. Хорошо. Он снова мог это делать. Бить точно в больное. Контролировать.       Дверь в спальню распахнулась. Простыни — белые, накрахмаленные, слишком чистые. Не подходили к этой комнате — с её облупленной рамой, цветастыми занавесками, запахом старого дерева. Гермиону уложили, будто реликвию, поправили подушку под затылком.       — Здесь тихо…       Поттер не удостоил это замечание ответом. Жёлтый свет лампы упал на лицо Гермионы, высветив сизое пятно на щеке. Оно дрогнуло — едва заметное движение под кожей, словно что-то недоброе притаилось в глубине тканей.       — Оно растёт, — констатировал Драко, в нечитаемом голосе не было ни ужаса, ни сострадания.       — Я знаю.       За окном послышался шорох. Поттер вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим щелчком. Плавным.       Драко опустился на край кровати — медленно, будто ветхая скрипучая кровать могла рухнуть под весом двух тел. Старые пружины натужно скрипнули под ним. Гнев поднялся по пищеводу едкой волной. Он не позволил ему вырваться, лишь стиснул зубы, пока боль не стала ясной, чёткой, контролируемой. Пальцы обхватили чужое холодное запястье — оценивающе. Будто проверять пульс у трупа. Его дыхание не дрогнуло, лишь смешалось с её, безучастным.       — Если ты умрёшь... — в голосе не было угрозы, сухое утверждение. — Я найду этого рыжего ублюдка и сожгу в его собственном доме.       Пауза. Не для неё — для себя. Комната хранила молчание, лишь противное пятно на её щеке пульсировало, будто глумилось. Драко сжал кулаки до хруста, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Не из-за неё. Из-за собственной оплошности.       Он мысленно воспроизвёл тот момент снова: идиот Торн поднимает палочку, Грейнджер делает шаг вперед. Роковая задержка. Годы в камере сделали свое дело — рефлексы притупились. Он должен был оттолкнуть её. Должен был среагировать быстрее.       Грейнджер — единственная, кто мог остановить происходящее, — лежала посреди стерильной простыни камнем. Но она не нарушала своих обещаний. Если сказала, что поможет ему вырваться из лап Министерства — что ж, он запасётся терпением. Даже если для этого придётся вернуть её с того света.       — Ты потеряла хватку, Грейнджер.

***

      Дом уже спал. Старый, каменный, с тяжёлыми стенами и гулкими потолками, он будто ушёл под землю, задёрнул ставни, задохнулся в собственной тишине. В щелях окон копился осенний холод, сад за стеклом чернел ветвями, как скелет, ныряющий в туман. Тусклый свет ламп сочился с потолка, оставляя стены в полутени.       Драко вышел из комнаты, где лежала Грейнджер. Закрыл дверь медленно, почти с опаской — будто малейший звук мог разбить не её сон, а хрупкий, невесомый покой, что царил там, внутри. Он не знал, жива ли она ещё. Но знал: если и жива — то на грани. В нескольких шагах, во тьме, стоял Поттер — замотанный в серый облезлый плед, какой мог найтись лишь в старых кладовках, насквозь пропахший пылью. Сжимал в пальцах чашку, прижимал её к груди, будто в этом тепле оставалась последняя защита от осеннего промозглого холода.       — Спит? — негромко спросил он,       Драко оскалился в холодной усмешке:       — Ну, если тело в твоих гостевых покоях ты считаешь спящим, — то да, спит. У тебя идеальный постоялец. Не храпит, не ворочается.       Поттер молчал. Смотрел в чашку, как будто в её мутной глубине можно было прочитать ответы. Не глядя, кивнул в сторону лестницы.       — Пройдёмся?       Они пошли через коридор. Тяжёлые шаги глухо отзывались в деревянном полу, в балках, в стенах, будто дом вслушивался. Только скрип досок, запах мела и старого воска. Драко нарушил тишину:       — Поттер, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, — если ты вдруг возомнил, что произошедшее нас с тобой хотя бы немного связывает — выбрось эту мысль.       Тот лишь усмехнулся — не с насмешкой, а со стариковской усталостью, с горечью, знакомой давно.       — Я знаю, — сказал он. Пауза. — Малфой, тебе никогда не казалось, что мы похожи?       Драко остановился. Повернулся к нему.       — Похожи? — в голосе звенела сталь.       — Рождённые с грузом чужих ожиданий. Вынужденные соответствовать.       Драко ощутил, как раздражение сжимает горло, но тут же превратил его в расчётливое презрение:       — Не проецируй на меня свои комплексы, Поттер. Ты всю жизнь был марионеткой. Я хотя бы сам выбирал кому служить. — Ложь, конечно, но было всё же приятно.       Спустились по скрипучей лестнице, дошли до окна. Внутри — темнота, в которой тихо стонал старый дом. Снаружи — лунный свет, зеркалом отразившийся в стекле.       — Почему ты сейчас здесь, Малфой? — спросил Поттер. Тихо. Почти беззвучно.       Драко молчал. Смотрел в сад, где деревья, обнажённые и мертвенные, шептались между собой под ледяным ветром.       — Возможно, чтобы лично убедиться, что твое «счастливое после» выглядит так же жалко, как и мое.       Мужчины вышли в ночь. Мороз, ещё не зимний, но уже ощутимый, кусал кожу, лез под воротники, щипал щёки, пробирался в лёгкие вместе с воздухом. В Годриковой впадине стояла неестественная тишина — такая, от которой замирает сердце. Как будто весь мир задержал дыхание.       Драко закурил. Кончик сигареты вспыхнул огнём, и дым, вырвавшийся из его лёгких, смешался с холодным, колючим воздухом. Поттер стоял рядом, опершись локтем о перила. Лицо его терялось в тени.       — Что будет с расследованием? — спросил Драко, не оборачиваясь.       — Сложно сказать. Эта ваша… выходка, надеюсь, не прошла даром. Вы сорвали похищение — может, это даст нам немного времени, — Гарри взглянул в темноту сада, где среди кустов что-то хрустнуло. Или показалось. — Остаётся надеяться, что Гермиона очнётся. Я нашёл одного профессора. В Шотландии. О нём странные слухи ходят — говорят, он не совсем в себе. Но он единственный, кто согласился приехать. Осмотреть её.       — Что, даже твои знаменитые связи по помогают? Не можешь решить проблему — найди сумасшедшего, который возьмёт грешок на себя. Очень в твоем стиле.       Поттер вздохнул, и этот звук — усталый, сломленный — заставил Драко оскалиться в темноте. Он смаковал, наслаждаясь каждой трещиной в фасаде Поттера.       — Моя жена против вашего присутствия здесь.       — Что, боится, что Грейнджер заразна? — Драко в фальшивом сочувствии склонил голову.       — Нет. Не в этом дело, — Гарри криво усмехнулся, горько, почти беззвучно. Замолчал на секунду — словно подбирая слова или пытаясь удержать голос ровным. — В первый год войны Джинни служила под началом Гермионы. Они были в одной группе.       Он отвёл взгляд, уставившись в темноту сада.       — Она видела, как Гермиона менялась. Сначала это были мелочи — резкость в приказах, отстранённость. А потом… Она начала копировать вас. Стратегию, чары. Разбирала проклятия на формулы, перестраивала. Усиливала. Пауза затянулась.       — В какой-то момент мы поняли, что она уже не остановится, — голос Гарри стал тише, как будто он опасался, что его услышат из дома. — Каждый пойманный Пожиратель. Каждая операция. Это было не правосудие. Это была охота.       Он осёкся.       — После войны мы создали отдел в Аврорате. «Группа Грейнджер». Три человека, чья задача — следить, чтобы она не пересекала черту. Я сам подписывал приказы. Каждый раз. Знал, что большинство из тех, кого она найдёт… мы не увидим живыми. Не сможем допросить. Но такова была цена.       Он снова замолчал. Казалось, слова шли с трудом.       — Цена? — Драко шагнул ближе. — Не тебе называть это ценой, Поттер. Не ты платил. Но знаешь… Я всегда восхищался твоим талантом превращать людей в оружие. Сначала себя — в икону, союзников — в мученников. Темный Лорд оценил бы, да только не был настолько же лицемерен.       Драко медленно выдохнул дым, наблюдая как тот обволакивает начинающее багреть лицо Поттера. Тот сжал кулаки, но Драко продолжал, наслаждаясь каждой буквой, перекатывающейся на языке:       — Беллатриса тоже не всегда была Беллатрисой. Просто женщина, влюбившаяся в недостойного мужчину. — Резкий смешок. Он бросил окурок под ноги Поттеру, наблюдая, как тот машинально отступает.       — Скажи-ка, золотой мальчик, ты хоть раз задумывался, что именно ты вложил в Грейнджер, что сделало её такой… Похожей на нас? Самое ценное, что у тебя было. — он посмотрел в глаза, прячущиеся за стеклами очков — Свою ненависть.       Сократил расстояние ещё на шаг, они почти соприкасались носами, шептал, прямо в это лживое лицо:       — И теперь, когда созданное тобой чудовище тебя же и кусает, ты плачешься? О цене? — Его смех прозвучал как лязг металла. — Ты перешел все черты, Поттер, так же как и мой Лорд. И так же делал всю грязь чужими руками. Надеюсь, она не простит тебя. Никогда. Я бы не простил.       Он развернулся и ушёл. Не оборачиваясь скрылся в глубине дома — оставив Поттера одного.       С тишиной.       С садом, в котором больше ничего не шевелилось.       С виной, которую не с кем было разделить.

***

      К следующему полудню подъехала пошарпанная карета — когда-то синего цвета, но уже подточенная временем. Она задержалась у каменного забора, лошади не хотели идти дальше, фыркали, мотали головами, пока кучер в поношенном сюртуке бормотал под нос что-то недоброе.       Из неё выбрался пожилой мужчина — высокий, но болезненно сгорбленный, в длинном выцветшем плаще, больше похожем на саван, с облупившимися серебряными застежками. Кожа его была землистого оттенка, почти прозрачная, с проступающими синими жилками. Глаза — тусклые, водянистые, волосы тонкой паутиной висели у висков. Он представился с хриплым шипением:       — Профессор Марвин Хаггс.       Не потребовал оплаты, не пожаловался на долгую дорогу, как свойственно старикам. Только кивнул Поттеру, бросил сухое: «Ведите».       В гостевой спальне, где лежала Гермиона, не зажёг свет, наоборот — приказал задёрнуть шторы плотнее. Из кармана извлёк связку тускло поблёскивающих амулетов и старый ауроскоп в виде оцилиндрованной линзы.       Марвин не касался Грейнджер — только поводил ладонью в воздухе, от чего браслеты на его запястьях глухо позванивали. Из-под его пальцев сыпался искрящийся серебристый пепел — чары защитных оберегов резонировали от проклятия. Там, где от шеи к груди расползалось тёмное пятно, пробежала рябь. Оно слегка пошевелилось, словно бы отозвалось на чужое присутствие. Необъяснимо, беззвучно, как дыхание. Старик слегка отшатнулся.       — Оно... чувствует нас, — пробормотал он и повернул голову. — Это плохо.       — Оно… понимает? — тихо спросил Поттер. Он стоял рядом, крепко сцепив пальцы за спиной, будто в строю. Усталые глаза, тень напряжения в голосе.       — Проклятие Иссушения Души, — проигнорировал вопрос профессор, словно бы ответ был так очевиден, что и не требовался. — Древнее. Домовики использовали его во время Восстания. Последний раз я видел его… лет восемьдесят назад? Один из рода Блэков — как его... Аграмонт? Август? — впрочем, не важно. Его прокляли собственные слуги. Умер в мучениях. Медленно.       В глубине комнаты, почти в тени, стояла Джинни. Её рыжие волосы отражали слабые были света, взгляд был прикован к Гермионе. Но она не подошла ближе. Как будто что-то в её теле отказывалось пересечь черту, за которой начиналось это. Она ни разу не подходила достаточно, чтобы пятно, почуяв, начало расплываться под кожей Грейнджер. Марвин склонился ближе, шепча себе под нос. Драко наконец оторвался от стены.       — Профессор, — голос струился, как свежий мёд, — позвольте напомнить: представители моего рода никогда не отличались терпением к... некомпетентности. — Он медленно обвёл старика взглядом, — Уверен, вы понимаете, насколько важно продемонстрировать весь спектр ваших... скромных способностей.       Хаггс поднял голову. Его глаза мутные, как лёд, лишенные даже искры сочувствия — только бесконечная заинтересованность.       — Я могу замедлить его, вплести сдерживающие чары прямо в ткань проклятия, наложить их поверх, но не снять, мистер Малфой.       Он на мгновение задумался, почти мечтательно, прищурившись, будто расчёты выстраивались у него перед глазами — линии, формулы, возможности.       — Мы могли бы ампутировать руку. В теории. Если бы очаг ограничивался ею… Но, боюсь, поражение уже куда глубже.       Говорил он ровно, даже с каким-то восхищением, как энтомолог обнаруживший в своём ботинке особенно ядовитого паука. Выудил из кожаного саквояжа несколько пузырьков с жидкостями странного цвета: болотная зелень, густой серый, едва светящийся чёрный. От них тянуло чем-то едким. Отпаивал её осторожно, по капле на язык, приговаривая заклинания. Гермиона еле заметно дернулась — пальцы её здоровой руки едва сжались, губы скривились, как в негодовании. Тёмная клякса на шее заплясала, потянулась вверх, как растение к теплу.       Джинни резко втянула воздух, и Драко обернулся. Она стояла, будто окаменев, руки сжаты в кулаки.       — Это… опасно? — спросила она вдруг, глухо, глядя мимо всех на Гермиону. Профессор не ответил сразу.       — Ну она ведь уже здесь, — произнёс он наконец, — верно?       — И что нам делать?       — Ждать.       Он взглянул на Джинни. Не прямо, лишь скользнул пренебрежительным взглядом по ней, будто почувствовал страх в её теле. Вышел, тихо переговариваясь с Поттером, оставив после себя чудной запах: пыль, воск и какой-то едва уловимый след мёртвой воды. Драко долго смотрел на Грейнджер. Потом перевёл взгляд на Джинни. Та стояла у стены, словно вросла в неё, и неотрывно смотрела на Гермиону.       — Ты её боишься, — он едко рассмеялся.       — Нет, — ответила она. Но голос её дрогнул. — Я боюсь… за нас.

***

      Тьма в комнате была густой, почти осязаемой, и только заклинание под потолком отливало слабым, молочным светом, выхватывая из мрака углы стен. Драко сидел в кресле у кровати, неподвижный, как статуя. Пальцы стискивали подлокотник, но лицо оставалось бесстрастным — маска, отточенная годами. Шесть дней. Шесть проклятых дней он ждал, пока она решит, стоит ли возвращаться. Шесть дней, когда тишина в этой комнате звенела громче любого заклятья.       Шорох. Тихий, едва различимый, как дыхание. Простыни шевельнулись. Драко замер, глаза впились в её фигуру. Сердце дало сбой — один резкий, предательский удар. Гермиона пошевелилась, медленно, будто борясь с невидимыми путами. Лицо — белое, как густо напудренное, губы с лиловым оттенком. Веки дрогнули, приоткрылись. Взгляд — мутный, блуждающий — скользнул по комнате и остановился на нём.       — …Кто… — голос был хрупким, как первый лёд, больше выдох, чем слово. Она попыталась приподняться, но тело предало её. Пальцы вцепились в простыню, дрожащие, слабые.       Драко поднялся одним плавным движением, но внутри всё полыхнуло — облегчение, смешанное с чем-то острым, почти болезненным. Он шагнул к кровати, остановился в шаге от неё. Ближе нельзя. Не сейчас.       — Малфой, — произнёс он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, но твёрдый. Она смотрела на него. Долго. Слишком долго. В её глазах не было ни искры узнавания, ни тени той Грейнджер, которая могла одним взглядом разнести его в щепки. Только пустота. Осторожность.       — Малфой?.. — прохрипела она, и фамилия повисла в воздухе, словно она пробовала его на вкус. Чужая, произнесённая как наугад. На долю секунды его маска дала трещину. Что-то оборвалось внутри — тихо, бухнуло прямо в пятки, но он тут же взял себя в руки. Усмехнулся — коротко, горько — будто смеялся над собственной глупостью. Он смотрел на неё, а она — сквозь, как будто за его спиной кто-то другой.       — Браво, Грейнджер.       Гермиона прикрыла глаза, и её лицо снова стало неподвижным, словно она провалилась обратно в небытие. Тишина вернулась, тяжёлая, как свинец. Драко не сел. Он остался стоять, скрестив руки, глядя на неё сверху вниз. Все эти дни он считал её вдохи, проверял пульс и теперь — это?       Он отвернулся, шагнул к окну, где за стеклом клубилась ночь. Пальцы сжались в кулак, но он тут же разжал их, заставив себя дышать ровно. Тугая, глухая боль, как от тупого удара: медленно, с размаху. Он проглотил её без звука. Провёл ладонью по лицу, обхватил шею, вцепился в затылок — будто так мог удержать себя в этом теле, в этой комнате.       Шаги раздались неожиданно — мерные, прерывистые, сопровождаемые глухим стуком трости о деревянные ступени. Драко не повернулся, лишь пальцы слегка сжались на перилах, когда из мрака выплыла сгорбленная фигура Хаггса. Старик пахнул иссохшими травами и чем-то металлическим, как старые хирургические инструменты.       — Она приходила в себя, — сообщил Драко, не удостаивая взглядом. Голос ровный, будто докладывал о погоде. — Не узнала меня.       Профессор хрипло рассмеялся, звук напоминал скрип несмазанных колес:       — О-о, мистер Малфой, — прошептал он, приближаясь, — разве вы ожидали тёплого приема? Проклятие — оно как любовница: чем дольше живёт в теле, тем больше забирает себе. — Жёлтые ногти постучали по трости. — Но какая редкая возможность наблюдать процесс изнутри!       Драко наконец повернул голову, холодно окинув старика взглядом:       — Вы говорите, будто это лабораторный эксперимент.       — А разве нет? — Глаза профессора блеснули в темноте. — В конце концов, что такое тело, как не временный сосуд? Сегодня — она, завтра... — Он сделал паузу, облизнул сухие губы. — Впрочем, вы правы — случай действительно уникальный. Единственный подобный я наблюдал в юности. — Пальцы возбуждённо сжали трость. — Блэк кричал три недели, пока проклятие не съело его изнутри. Но ваша мисс Грейнджер... о, она сильнее. Намного сильнее.       Драко медленно выпрямился:       — Вы забываете, с кем говорите, профессор. — Голос стал опасным, как лезвие у горла. — Она не подопытный кролик для ваших изысканий.       Старик отступил на шаг, в глазах вспыхнул не страх, а какое-то болезненное любопытство:       — О, простите, конечно... Просто научный интерес... — Он нервно поправил жидкие волосы. — Но если вам нужна правда — да, шансы малы. Проклятие уже пустило корни. — Внезапно наклонился ближе, запах лекарств стал почти удушающим. — Но представьте, если мы сможем его... перенаправить? О, какие возможности!       Драко резко отвернулся, прерывая поток бреда:       — Оставьте свои больные фантазии для научных работ.       Он сделал шаг к лестнице, но профессор бросил вдогонку:       — А вы уверены, что она хочет, чтобы её спасали? — Голос старика дрожал от возбуждения. — Может, смерть была бы милостью?       Драко замер. На секунду. Ровно настолько, чтобы старик понял — попал в цель. Но когда Малфой обернулся, в его глазах не было ничего, кроме ледяного презрения:       — Милость, профессор, — произнес он четко, — это то, что я ещё не сообщил Министерству, на чьей стороне вы были почти десять лет назад. Теперь — извольте делать свою работу.       И растворился в темноте коридора, оставив старика с его бредовыми иллюзиями и тростью, которая вдруг начала предательски дрожать в морщинистых руках.

***

      Драко возвращался из сада сквозь заднюю дверь, по обыкновению ступая бесшумно. Он занёс ногу над порогом, когда из кухни донеслись голоса.       — … всё это превращается в кошмар, Гарри. Наш дом — как лазарет. Сумасшедший старик, Гермиона, Малфой — всё как в дурном сне, — шипела Джинни, стараясь не кричать, но её голос дрожал от напряжения, готового вот-вот лопнуть. — Ты вообще понимаешь, что натворил?       Драко прижался к стене. Подслушивать не входило в его планы, но он не мог позволить себе неведение. Его губы дрогнули в холодной усмешке. Лазарет, Уизли? Очаровательно.       — Не говори так, — ответил Поттер, его голос был тихим, но усталым, словно он тащил на себе груз, который давно перестал замечать. — Они здесь, потому что должны быть.       Джинни фыркнула, и в этом звуке было столько яда, что Драко почти увидел её сжатые маленькие кулачки.       — Это Малфой, Гарри! Он не делает ничего, не просчитав десять шагов вперёд. Ты притащил его в наш дом! Ты подумал о Джеймсе? Он боится, Гарри. Он всё чувствует. Этот дом больше не наш, а ты… ты даже не спросил меня!       Драко стоял неподвижно, дыхание едва уловимое.       — Я знаю, что делаю, — сказал Поттер, но в его голосе недоставало уверенности. — У Малфоя даже нет палочки, Джинни. Но если бы она вдруг была — я спешу тебе напомнить, что он скован Непреложным обетом перед Министерством.       Джинни сорвалась на яростный шёпот, будто боялась, что стены подслушают.       — А Хаггс?! А если это ловушка? Ты хоть раз подумал, что Малфой может быть частью этого? Он сидит там, у её кровати, как… как чёртов стервятник!       — Хватит, — голос Поттера стал твёрже, — Я не говорю, что доверяю ему. Но он слишком много знает. И я не дам Гермионе просто... Черт, Джинни, не после всего, что она сделала. Если есть хоть малейший шанс…       — Шанс? — перебила Джинни, и её голос дрогнул, выдавая не только гнев, но и страх. — А если она не очнётся, Гарри? Если это конец? Ты тащишь нас всех в пропасть, и я не могу смотреть, как мой дом превращается в… в хоспис! — Последнее слово вырвалось, как удар, и повисло в воздухе.       Даже Поттеры сомневались.       — Разговор окончен, — бросил Поттер, и его голос был глухим, как звук падающего камня. Стул скрипнул, отодвинутый резко. Шаги загрохотали по деревянному полу, тяжёлые, неровные. — Мне пора в Министерство.       — Конечно, беги, — процедила Джинни, и в её голосе была горечь. — Ты всегда так делаешь, когда не знаешь, что сказать.       Дверь кухни скрипнула, но Драко там уже не было.

***

      Иногда Грейнджер всё также открывала глаза — медленно, бессмысленно. Но он знал: не видит. Не здесь. Её сознание блуждало где-то далеко, утонув в серой пелене, словно в вязком тумане, который не рассеять ни словами, ни прикосновениями. И всякий раз это так раздражало, что зубы начинали скрипеть от едва сдерживаемого бешенства. И каждый раз это разъедало его до злости. Бессильной, изматывающей, такой, от которой внутри начинало гудеть, как от глухой мигрени. Хотелось кричать, трясти её, бить по стене кулаками, пока не станет легче.       Порой он садился рядом и говорил вполголоса, почти не различимым шёпотом — не потому что боялся разбудить, а потому что не знал, что делать, если она вдруг услышит. Говорил обо всём. О матери. О пейзажах, которые видел из камеры. О сне, в котором Гермиона стояла босая на заснеженной дороге и смотрела на него, чужая. О старом портрете Волан-де-Морта, который он нашёл на чердаке Малфой-мэнора и сжёг, не сказав никому. Иногда замолкал на полуслове, боясь. Вдруг очнётся. Увидит его таким — раздавленным, исповедующимся.       Он не знал, как спасать. Никогда не умел.       А когда она снова открывала глаза — чёрные, мутные, без фокуса, — он всё равно тянулся к ней.       — Грейнджер... — тихо, повторял как заученную формулу. — Ты здесь?       Молчание. Раз за разом.       Она лишь моргнула. Её зрачки дёрнулись, не зацепившись за него, скользнули мимо — как ветер по стеклу. Словно он был пустым местом. Будто его не существовало вовсе. Что-то разлилось палящей жижей в груди. Не жалость. Не страх. Ярость. Жгучая, клокочущая, первобытная.       Кровь в висках шумно загудела. Что-то внутри Драко рвалось наружу — чёрное, вязкое, кипящее. Он вскочил так, что кресло взметнулось и врезавшись о стену, раскололось, выплёвывая дубовые щепки.       — ТЫ! — его голос сорвался в животный рык, — ПРОКЛЯТАЯ УПРЯМАЯ СУКА! Драко обрушился на кровать, впиваясь пальцами в её плечи до крови. Ногти оставляли багровые полосы на синюшно-бледной коже.       — Ты думаешь, что мне тебя жаль?! Думаешь, это благородно, сгнить здесь?! — Слюна брызнула из его перекошенного рта. — Это ПОДЛОСТЬ!       Кулак врезался в изголовье. Оно треснуло с громким хрустом. Второй удар. Третий. Дерево крошилось, как песок. Он орал, хрипя, захлёбываясь собственной яростью.        — ГОВОРИ!! Посмотри на меня! Посмотри, чёрт возьми! Скажи, что ты уже сдохла! Слышишь меня?! ДАЙ МНЕ ХОТЬ ЧТО-ТО!       Графин с прикроватного столика метнулся о стену, осыпавшись дождем блестящих стекляшек.       — ЗАГОВОРИ! ПЛЮНЬ МНЕ В ЛИЦО! — Его руки снова впились в её плечи, тряся безжизненное тело. — ДА ХОТЬ, БЛЯДЬ, ЗАСТОНИ!       Внезапно он замер. Дыхание было хриплым, как у затравленного зверя. По щеке стекала алая полоса — осколок, отскочивший от стены, впился в лицо, но он не чувствовал. Только пустоту.       Медленно разжал пальцы. На её плечах остались кровавые полумесяцы — отметины его отчаяния.       — Прекрасно, — прошипел он, внезапно обретая ледяное спокойствие. — Я не позволю тебе сбежать, Грейнджер. Ни в смерть, ни в безумие. Буду тащить тебя за волосы из самого ада, если понадобится.       Он замолчал, грудь вздымалась от злого, едва контролируемого дыхания. Лицо горело. А она... моргнула снова. Всё так же в никуда.       Он отшатнулся, точно невидимая рука вышибла из лёгких весь воздух. Заставил себя отпрянуть, в бессилии опустился на корточки рядом с кроватью, уткнувшись лбом в одеяло.       — Я тебя ненавижу. — Выдохнул он, почти шепча. — Слышишь?..       И остался так. В комнату беззвучно скользнула Джинни. Молча. Не произнося ни слова. Не спрашивая. Только подошла — и на мгновение задержала ладонь на его плече. Неуверенно. Но с какой-то странной, неловкой жалостью, от которой хотелось сбежать. Он не обернулся. Не вскинул головы. Лишь остался сидеть так же, сгорбившись у постели, с руками, вцепившимися в пуховое одеяло.       — Я... — начала Джинни, но оборвалась. Пальцы сжались на нём чуть сильнее — и отнялись. — Принесу воды, — сказала просто и вышла.       Но Драко знал, что она слышала. Каждый звук, что он издавал сквозь стиснутые зубы. Каждую задушенную в горле фразу, что резала изнутри, как стекло. Грейнджер так и не шелохнулась.       Так и сидел, пока спина не начала выть от напряжения. Пока не перестал чувствовать пальцы. Потом выдохнул. Медленно, ровно. Как будто выдавил из себя остатки гнева. Поднялся. Без резких движений. Лицо снова стало спокойным — мертвенно-собранным, как маска. Он отхлебнул из стакана.       — Сука.       Голос был тихим, хрипловатым, но уже обёрнутым в привычную сталь.

***

      Минула неделя.       Хаггс продолжал опаивать Грейнджер зловонными отварами — по часам. Наведывался каждый день, щупал пульс, шептал заклинания. Говорил, что червоточина в её плоти — это нечто — продолжает грызть изнутри. Жадное, разумное зло, живущее за её счёт.       — Крепко держится, — бормотал он, хмуря кустистые брови. — Как плотоядная личинка в куске мяса.       Драко не помнил, когда в последний раз ложился в постель. Он спал урывками — в кресле у изголовья злосчастной постели, с книгой в руках, которая то и дело падала на пол, то с бутылкой дешёвого вина, из которой пил, пока не становилось противно самому себе. Иногда выключался прямо так — в тишине неуютного полусвета.       И всё тянулось бы так же. Глухой, беспросветной морокой, но в одну из ночей, когда капли дождя отчеканивали вялый ритм сквозь сон, а в Годриковой впадине стояла могильная тишина, — она пошевелилась.       Нечто неуверенное, едва заметное. Ресницы дрогнули. Иссушённые губы чуть раскрылись. И сквозь бессвязный бред, между дыханием и хрипом, она выдохнула:       — …Малфой…       Лампа на прикроватном столике мерцала неровно, будто цеплялась за реальность последним, маслянистым светом. Казалось — в её стеклянном нутре пульсирует живой, измождённый глаз.       Драко сидел в кресле, выпрямившись, уставившись в пространство над её кроватью. Третий час, как бессонница стиснула виски. Пространство перед глазами плыло — дрожало, ломалось на зыбкие волны, как над раскалённым камнем. Или это не пространство… Что-то шевельнулось в складках одеяла. Но тут же стихло. Только тень от ветки за окном, леденящая и обманчивая, колебалась на простынях. Просто ветер.       Он провёл ладонью по лицу. Кожа под пальцами — влажная, липкая от пота. А ведь в комнате было холодно, до ломоты в суставах. Марвин запретил топить, намеренно опуская температуру в спальне.       Драко медленно опустил руку — и замер.       Над её грудью, там, где под кожей затаилось проклятие, воздух… дрожал. Не ветер, не сквозняк — дрожь самого эфира. Словно мир в этой точке слегка отклонялся от себя. Как пелена жара над печным зевом. Он прищурился. Слишком долго не моргал, глаза саднило. Наверняка просто устал. Но тогда…       По самому краю подводящего зрения скользнуло движение. Чёрное, как капля чернил, растекающаяся в прозрачной воде. Он резко повернул голову.       Только шторы. Только тяжёлая складка, и всё.       — Спи, Малфой, — прошептал он себе. Но челюсть не разомкнулась. Слова сжались в зубах, как гвоздь в тисках. Пальцы сжались на подлокотнике. Он медленно наклонился вперёд, задержал дыхание. И тогда увидел.       Тень.       Не от тела, не от света. Другая. Чуждая. Чёрная дымка, сотканная из пустоты. Тень парила над Гермионой, в нескольких дюймах от её груди, тихо пульсируя, сгущаясь. Контуры плеч. Очертания лица. Длинные, как затянувшийся миг, пальцы. Жидкие, полупрозрачные. Цветастое покрывало проглядывалось прямо сквозь них. Глаз не было — только пустые, зияющие впадины, и всё же Драко чувствовал взгляд.       — Грейнджер? — выдохнул он, и в тот же миг тень повернула голову.       Плавно, почти с интересом. И рот — если это был рот — медленно разошёлся в улыбке. Широкой. Невозможной. До ушей. До висков.       Драко резко отпрянул. Моргнул. Ещё раз. И ещё. Наваждение исчезло.       Гермиона лежала неподвижно, с тем же окаменелым лицом и закрытыми глазами. Как прежде. Словно ничего не произошло.       Он не сводил с неё взгляда до самого рассвета, но тень больше не вернулась.       Солнце вставало медленно, как будто неуверенно. Свет тусклый, грязно-жёлтый, как больничный настенный светильник. Драко встал, почти не ощущая тела, и спустился вниз. В гостиной пахло старой бумагой и лилиями. За овальным столом сидел Хаггс — сгорбленный, всклокоченный, как ворон, переживший бурю. Перед ним — горка потрёпанных книг, клочья заметок, пузырьки, в которых булькали вязкие жидкости.       — Оно двигалась, — произнёс Драко, глядя на него, как на причудливый сломанный механизм. Голос ровный, отточенный, чужой. — Не она. Оно.       Старик застыл, будто его выключили. Потом медленно, преувеличенно осторожно опустил мутный бутыль на салфетку. Что-то в его жестах напоминало актёра: отрепетированная заминка, театральная тишина. Лицо стало неподвижным, как маска.       — Опишите, — прошептал он.       — Я не знаю, что видел. Что-то… над её грудью. Будто оно материализовалось. Тень, может. Без глаз, но я чувствовал — оно смотрело. Прямо на меня.       На лице Хаггса расплылась странная улыбка. Не радостная — хищная, влажная, почти любовная. Он подался вперёд, дыхание сбилось, пальцы задрожали, словно от лихорадки.       — Мистер Малфой… — сказал он, почти благоговейно. — Это... это великолепно. Оно отделяется. Оно ищет, да-да… источник. Что-то вне её тела, что сможет его питать. Он поднялся. Веки дёрнулись. Одежда сползала с его костлявых плеч, как с шеста, обтянутого мешковиной. В глазах — восторг.       Драко ощутил, как по позвоночнику прокатилась волна холода. Не испуг — оценка. Он уже прикидывал возможные исходы. Мысли шли быстро, сухо.       — И если найдёт? — спросил он.       Хаггс рассмеялся — коротко, резко, как треск хребта под сапогом.       — Тогда ваша мисс Грейнджер проснётся.       Тишина накрыла комнату, словно влажная простыня. Драко подошёл ближе, выпрямился, закатал мятый рукав. На запястье — браслет. Потускневший металл, всё тот же. Как у неё.       — Вы знаете, что это? — спросил он.       Старик прищурился, приблизился вплотную, изучая, будто узор на змеиной чешуе.       — Какие очаровательные кандалы, — промурлыкал он. — Так вот вы кто, мистер Малфой. Подчинённый. А я-то уж подумал… вас связывают более… личные мотивы.       — Хаггс, мы можем использовать браслеты, — отчеканил Драко, не отводя взгляда. — Как проводники. На них стоят отслеживающие чары — значит, они уже настроены на наши с ней биоритмы. Верно?       Сумасбродный старик отпрянул, закивал, почесал затылок, как будто пробовал на вкус саму идею. Он уже наполовину говорил сам с собой.       — Возможно… возможно. Это... непредсказуемо, мистер Малфой. Их создавал министерский техник, с ним надо бы… да, я должен проконсультироваться. С коллегами. Но само направление... смелое.       Драко наклонился вперёд. В голосе — ни капли сомнения:       — Делайте.       Полдень застал Драко за делом. Он сменил простыню — неторопливо, почти педантично. Влажную свернул вдвое, бросил в таз, сухую расправил, заправил углы. Потом умыл ей лицо, капнул зелье между губ. Остатки смахнул салфеткой. Не задержался ни на одном движении. Ни на одном лишнем взгляде.       На нём была свежая рубашка, запонки на манжетах поблёскивали в скудном свете. Отросшие волосы зачёсаны назад. Запах спирта на руках. Ни дрожи, ни тени бессонницы — только тугие слаженные жесты. Узкая спина выпрямлена, ноги скрещены. На коленях — блокнот с жухлыми страницами, исписанными ровным, скупым почерком, без эмоций, без спешки. Перо в его пальцах двигалось с безжалостной точностью, будто записывая диагноз обречённому.       Поттер вошёл, но Драко даже не повернул головы.       — Без изменений, — сказал он тихо, будто это был не отчёт, а приговор. — Пульс есть. Реакций нет. Температура стабильна.       Пауза.       — Хаггс в Лондоне. Вернётся к полудню.       Комната словно съёжилась. Вязкий воздух. Тиканье старых часов. Поттер не ответил. Стоял, не зная, что делать с руками. Хотел что-то сказать — и не сказал. Драко это почувствовал, но не отреагировал. Просто перевернул страницу, сухо, беззвучно. Перо снова заскользило. Никакого волнения. Никакой надежды.       — Ночью она произнесла моё имя, — добавил он. — Думаю, рефлекторно.       Прозвучало, как упрёк.       — И вот что, — продолжил Драко уже спустя минуту, — не знаю, чего именно добивался этот старик, но… судя по всему, оно произошло.       Он протянул Поттеру листок — чужой, корявый почерк, грязные поля, будто написано наспех, в каком-то беспамятстве. Поттер взял бумагу, пробежал глазами:       Зафиксирован ночной эпизод. Возможное проявление проклятия в квазиматериальной форме. Параметры: Временная привязка: между 3 и 4 часами. Локализация: эпигастральная область +20 дюймов. Поведенческие маркеры: реакция на вербальный стимул. Антропоморфные очертания. Отмечено отсутствие зрительных органов при установлении визуального контакта. Длительность — 7–9 секунд. Объект демонстрировал осознанную реакцию. Отсутствие физических изменений у пациентки.       Гарри несколько раз вчитался в листок.       — Он что, пытается…Изъять его?       — Это невозможно, — сказал Драко ровно, не поднимая взгляда. — Их не разделить.       Закрыл блокнот беззвучно, будто этим закончил разговор.       — В любом случае, — добавил спустя мгновение, — не подпускай к Грейнджер свою жену. Мы не знаем, как оно среагирует в следующий раз. Но, поверь, эта дрянь прекрасно себя осознает, знает, что мы наблюдаем. Оно смотрело на меня, Поттер.       И что-то в этом взгляде — в том, как зрачки Драко расширились чуть больше, чем должны были, в том, как его пальцы слегка подрагивали, — заставило Гарри почувствовать холод вдоль позвоночника. Настоящий, будто кто-то вылил за воротник ледяную воду. Рука непроизвольно коснулась палочки. Перед глазами всплыло лицо Гермионы — но не то, знакомое, а искажённое, с мутными глазами… Поттер отшатнулся. Он не осознавал, что делает, пока его спина не ударилась о дверной косяк. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Драко лишь смотрел ему вслед — с каким-то странным пониманием. Дверь глухо захлопнулась.