VIII. Жертва.

      Он начинал с рассветом. Каждый день, пока все ещё спали.       Удары гремели из глубины сада — чёткие, ритмичные, глухие. Левый. Правый. Поворот корпуса. Удар ногой. Снова. Ещё раз. Без остановки. Иногда мешок набитый песком срывался с ветки поросшей мхом яблони. Кулаки — живое месиво. Сырые бинты размокали от пота и крови, разматывались. Кожа содрана до мяса. Каждый удар отдавался вспышкой — будто бил не по груше, а по лицу Поттера. Дышал, как зверь на издохе. Лёгкие горели, будто доверху заполненные жидким свинцом. В ушах шумело. Наконец — хруст. Свой. Боль — честная, кристально чистая. Мешковина не выдержала и лопнула, песок хлынул на промерзлую землю. Тело дрожало от перенапряжения, но в голове впервые за эти дни — ясность. Он вытер губы тыльной стороной руки. Завтра начнёт снова.       Когда уже не оставалось сил колотить мешок он бежал. Вокруг дома, по кромке соснового леса, где мрак между стволами был почти неразличимым, даже днём. Иглы хрустели под ногами, воздух был тяжёлым от смолы и прелых гниющих листьев, и только собственное дыхание рвало темноту. Иногда он падал. Иногда желудок выворачиво. Иногда хотел лечь прямо в мокрый мох и больше не вставать. И так пока тело не предавало. Пока не срывался в колени. И даже тогда — поднимался. Из упрямства. А тело — удивительно — шло за ним. Понемногу оно приходило в норму. Возвращался ритм, контроль. Каждое движение — отточенное, безукоризненное. Каждая мышца — подчинённая. Он чувствовал, как боль, свежая и жгучая, отзывается лёгким приливом сил. Как будто тело, изголодавшееся по нагрузке, по цели — благодарило его. Каждый удар, каждый рывок, каждый миг дрожащего усилия будто возвращал ему самого себя.       Он не мог контролировать происходящее в доме, но мог контролировать это. Своё дыхание. Своё сердце. Свою боль. Это было достаточно.       Сад за домом Поттеров был диким, почти мёртвым — голые ветви яблонь цеплялись за низкое небо, пожухлая трава хрустела под инеем, густой туман стелился по земле, заглушая звуки. Драко стоял у щербатого забора, прислонившись к шершавому прохладному камню. Всё ещё пытался отдышаться.       Звонкий детский смех — слишком резкий, с надломленной нотой, как треснувший колокол — разрезал туман. Драко замер, прищурившись. В глубине сада, у старого дуба, мелькнули две фигуры: Джинни — её рыжие волосы вспыхнули в блеклом свете, — и мальчик, цепляющийся за её руку. Сын Поттеров. Драко впервые видел его за всё время проведенное в этом доме. И теперь начал догадываться почему. Мальчик, лет четырёх, был копией Гарри — растрёпанные чёрные волосы, очки, съезжающие на нос, та же угловатая худоба. Но что-то в нём было не так. Его движения — лихорадочные, рваные, как у марионетки с плохо натянутыми нитями. Походка — кривая, неправильная. Левая нога подволакивалась, тело наклонялось слишком сильно, будто его тянуло в сторону, словно мышцы не могли договориться друг с другом.       Что за чёрт?        — Джеймс, не убегай далеко! — голос Джинни был тёплым, но в нём дрожала тревога, едва уловимая, как трещина в стекле. Она нагнулась, поправляя шарф на шее сына, но её руки двигались слишком быстро, слишком резко, будто она боялась отпустить его. Драко по наитию шагнул вперёд, не пытаясь быть незаметным.       Джинни вздрогнула, обернулась так резко, что её волосы хлестнули по плечам. Её рука инстинктивно сжала плечо Джеймса, притягивая его ближе, заводя за спину. Глаза сузились, но в них не было гнева — только настороженность. Джеймс замер, выглядывая на незнакомца из-за материнской спины. Солнце выглянуло всего на миг, но его было достаточно. Глаза за стёклами детских очков блеснули. Сначала показалось, что они тёмно-карие, как у Грейнджер. Но… его были темнее. Будто поглощали свет. Два чёрных круглых пятна. Слишком широкие, ни намека на радужку. Как у совы. Драко почувствовал, как холод пробежал по спине, но лицо осталось непроницаемым, лишь уголок рта дрогнул.       — Малфой, — Джинни выпрямилась, её голос был твёрдым, но в нём звенела тревога, заметил как её пальцы скользнули под фартук, сжимая палочку — Что ты здесь делаешь?       — Дышу. — он пожал плечами, смахнул сырые волосы, липшие к вспотевшему лицу. — Вылитый отец. — его взгляд скользнул к Джеймсу, который сделал шаг вперёд, подволакивая ногу.       Джинни побледнела, её губы сжались в тонкую линию. Она шагнула вперёд, загораживая Джеймса собой, но мальчик вывернулся, его движения были рваными, почти судорожными. Он снова улыбнулся, и эта улыбка резанула Драко, как лезвие.       — Джеймс, пойдем. — голос её дрогнул, будто хотела броситься на Драко, но вместо этого схватила ребёнка за руку и потащила к дому. Мальчик не сопротивлялся, неловко ковыляя в такт шагам женщины.       Драко смотрел им вслед, неясная тень тревоги расплывалась под кожей. Он замялся на миг и тронулся вслед, к задней двери.       На стенах висели деревянные полки, до краёв заставленные банками с вареньем, медом, настойками и сушёными грибами. Каждая — с выцветшей, исцарапанной надписью от руки. Над плитой покачивалась медная сковорода, потемневшая от времени, но всё ещё блестящая по краям. В углу пузатая печь — настоящая, жаркая, немного чадная. Над ней — связки шалфея, лаванды и мяты, перевязанные нитками. Пахло хлебом, сушёными травами и теплом. В центре стоял круглый, по-деревенски тяжёлый стол. Изношенный, в царапинах и пятнах. Обеденный, не парадный. За ним ели, спорили, смеялись, хлопали ладонью по дереву. Здесь можно было есть. Быть собой. Стол, за которым не стеснялись расплакаться. Или засмеяться так, чтобы пролить чай. Но сейчас — всё было тихо. Слишком.       Драко сидел у окна, откинувшись на спинку старого стула. В пальцах — сигарета. Уже почти догорела. Он затушил её о блюдце, и звук показался в этой тишине почти непристойным. Он не отрывал взгляда от окна. За стеклом колыхались ветви старого дуба, и изредка срывался с карниза гниющий пожухлый лист.       — Ты объяснишь мне что я видел, Джинни? — спросил он наконец. Голос был ровный. Тихий. Как бы между прочим. Но будто трещина прошла по пространству.       За плитой, где она стояла, звякнул металл. Ложка в её руке дёрнулась и с лёгким звоном ударилась о край чашки. Она не обернулась. Не сделала ни одного лишнего движения. Только чуть поникли плечи.       — Джеймс всегда был… особенным, — сказала она, — Беременность протекала тяжело. На последних месяцах я уже почти не могла ходить. Он родился раньше времени. Совсем крошечный. Я подумала тогда, что он… что он не выживет.       Слова выходили откуда-то из глубины. Старые, стёртые, как выплаканный платок в пальцах.       — Колдомедики говорили, что это магическая деградация. Что иногда так бывает. Сбой, — продолжила она, — как со сквибами. Ты ведь видел, как он ходит. Он борется. Каждый день.       Она повернулась. И тогда Драко увидел её глаза. Не заплаканные. Не разбитые — измученные.       — Знаешь, — Она не договорила. Села напротив. Как будто силы уходили просто от того, что приходилось говорить. — Иногда мне кажется, что он не всегда понимает, где он. А порой... — Джинни подняла взгляд, и глаза были почти сухими, — ...он смотрит на меня так, будто не знает, кто я. Как будто я для него — просто лицо.       Женщина вздохнула.       — Говорят, он не проживёт долго. Это ведь аномалия. Но вот, уже пошёл пятый год. Я всё жду, что может однажды что-то поменяется. Может пойдет на поправку. Не знаю. Она не плакала. Но в её лице была та самая неподвижность… покорность. Тихая, с которой люди сидят у кровати, где давно нет надежды, но продолжают держать руку, варить кашу, мыть пол. Потому что кто-то должен это делать.       — Это ведь и есть отчаяние, да? — тихо сказала Джинни, — Когда остаётся только быть рядом.       Она подняла взгляд и впервые — посмотрела Драко прямо в глаза, без страха.       — Ты смотришь на неё так же. Я вижу.

***

      Драко вернулся в дом, когда ночь уже сгустилась, обволакивая старый особняк ледяным дыханием. Сколько прошло — час, два? Время размывалось, как чернила на мокрой бумаге. Гнилой сад за домом, казалось, выдохнул с облегчением, выпроваживая его. Земля под ногами хлюпала, пропитанная сыростью и чем-то едким, что он сам же туда привнес. Его руки, покрытые коркой засохшей сукровицы, пульсировали болью. Рубашка, пропитанная потом, липла к спине, как вторая кожа, стягивая при каждом движении. Губы пересохли, потрескались.       Он поднимался по скрипучей лестнице, медленно, тяжело. Дерево под ногами стонало, протестуя против его веса. На площадке второго этажа он замер.Тьма коридора обняла его, холодная и вязкая, но глаза уже привыкли к вечному полумраку. Дверь в комнату Грейнджер была приоткрыта, и из щели сочился слабый, болезненный свет. Драко шагнул ближе, бесшумно, как тень, и остановился в проёме, не переступая порога. Его дыхание замедлилось, а сердце, напротив, забилось быстрее, отдаваясь глухими толчками в висках. Воздух, пропитанный запахом трав, серы и чем-то ещё — был неуместным для жилого помещения, даже не больничный, скорее лабораторный. Ноздри Драко инстинктивно дрогнули.       Старик, склонился над Гермионой, его лицо было так близко к её бледному, неподвижному, что казалось, он вот-вот нырнет ей под кожу. Губы шевелились — едва заметно, как у змеи, шепчущей только себе. Пальцы — длинные, костлявые, танцевали в воздухе, выписывая замысловатые узоры, будто плели невидимую паутину. Заклинание текло тихо, почти неслышно, но в этих словах не было ни капли милосердия. Блеклые глаза Марвина поблескивали лихорадочным восторгом.       Сначала всё выглядело знакомо. Драко знал структуру чар: отвод жара, стабилизация, сглаживание. Он видел это десятки раз, нехотя запоминая. Но затем что-то изменилось. Рука Хаггса, до того двигавшаяся уверенно над грудной клеткой Гермионы, дрогнула и скользнула вбок — к её щеке. Движение стало иным: тоньше, медленнее, почти ласковым. Это было что-то другое.       — Extractio tenebris. — шепнул старик и пятно зябко заплясало под кожей, словно пытаясь вырваться.       Грудь Драко сжалась, будто его стиснули ледяные пальцы. Кровь ударила в виски, а пальцы сами собой сложились в кулаки. Он сделал шаг вперёд, и доска под ногой предательски скрипнула — едва слышно, но этого хватило. Хаггс не обернулся, но его рука застыла в воздухе. Старик продолжал смотреть на Гермиону, но его поза изменилась — напряжённая, настороженная, зверя, почуявшего угрозу.       — Опусти руки, Хаггс, — сказал Драко. Голос был обманчиво ровным, без видимой угрозы, но профессор все же оцепенел на миг.       Пожилой мужчина медленно выпрямился, его движения были плавными, почти театральными. Он не выглядел испуганным — скорее, раздражённым, будто его оторвали от любимого дела. Его глаза, мутные, как стоячая вода, встретились с взглядом Драко, и в них мелькнула искра высокомерия. Он поправил съехавший воротник своего поношенного пальто, будто это могло вернуть ему достоинство.       — Вы не понимаете, мистер Малфой, — произнёс он мягко, почти ласково, но в его тоне сквозило что-то зловещее. — Это… уникальный случай. Таких образцов больше не будет. Я должен…       Драко не стал дослушивать, шагнул вперёд, быстрый, как удар хлыста. Его пальцы впились в воротник Хаггса, сминая ткань, и рывком он вытолкал старика из комнаты, будто избавлялся от мешка мусора. Тот споткнулся, но не сопротивлялся. Он прижал Хаггса к стене коридора с такой силой, что деревянная панель за спиной старика треснула, а тот задышал с хрипом. Драко наклонился ближе, глаза горели холодным, яростным огнём, а голос понизился до угрожающего шёпота.       — Чем ты её поил? Что ты вливал в неё всё это время?       — Это были сдерживающие составы! — прошипел Хаггс, его глаза метались,из стороны в сторону, будто решая стоит ли пытаться вырваться из этой мертвой хватки. — Тоники! Настойки! Яды... чуть-чуть, только чтобы… Мистер Малфой, это сложно объяснить, человеку несведущему. Мне пришлось расщепить проклятие.       — Внутри её тела? Чтобы оно выбралось из неё? А ты только этого и ждал, верно?       Профессор сглотнул, и впервые в его взгляде мелькнул настоящий страх. Его пальцы судорожно цеплялись за стену. Драко чувствовал, как гнев кипит в венах, как он растекается по телу, заставляя мышцы дрожать от желания сдавить горло старика ещё сильнее.       Из главной спальни, шатаясь, вышел Поттер. Его тёмные волосы торчали во все стороны, синяя пижама была мятой, но глаза, обычно усталые, словно сфокусировались. Он замер, вглядываясь в сцену перед собой. Гарри шагнул ближе, его босые ноги бесшумно коснулись холодного пола, но каждый его шаг был полон сдержанной угрозы.       — Что здесь происходит?       Драко даже не обернулся. Его взгляд был прикован к Хаггсу, к его перекошенному лицу, к этим безумным глазам.       — Ну же, Хаггс, скажи ему. Скажи, чем ты занимался у нас под носом. Эта старая мразь не лечит Грейнджер, — выплюнул он, и каждое слово было как удар. — Он вытаскивает из неё проклятие. По кускам. Он не стабилизирует её — он кормит это дерьмо, один Салазар знает чем.       Пауза повисла в воздухе, длинная, вязкая, как смола. Поттер молчал, лицо оставалось непроницаемым, но в глазах загорелся холодный, неумолимый огонь. Он не шевелился, но казалось, что сам воздух вокруг него дрожит от тихого гнева.       — Это правда? — спросил он спокойно, но в этом голосе была такая сила, что Хаггс невольно втянул голову в плечи.       Старик медленно распрямился, вырвавшись из хватки Драко. Его пальто висело криво, волосы растрепались. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе подобие достоинства, но голос предательски подрагивал.       — Я удерживаю её в пограничном состоянии. Без расщепления проклятие не вышло бы наружу. Я... я действовал из необходимости… Из интереса, да… Но ведь вы хотели результат, не так ли?       — Марвин, вы говорили, что проклятье сплелось с ней, а теперь что расщепили...их? Вы не договариваете, профессор. — голос Гарри стал равнодушным, министерским, как будто он не просто говорил, а выносил приговор.       Он сделал шаг, обходя Драко, и подошёл к Хаггсу вплотную. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, будто он видел старика насквозь. Марвин невольно отступил, прижавшись спиной к стене, но Поттер не дал ему пространства. Он наклонился чуть ближе, и его голос понизился до угрожающего шёпота.       — Вы пытаетесь создать крестраж?       — Хм… Я бы сказал, что это похоже, отчасти. Я лишь хочу сохранить этот экземпляр, для изучения. Я ведь не просил оплаты за работу, всё во имя научного интереса!       Позже они сидели за кухонным столом. Свет единственной лампы отбрасывал длинные тени на стены, делая лица всех троих резкими, почти нечеловеческими. Хаггс, всё ещё пытаясь удержать остатки своего безумного апломба, рисовал схемы на листах пергамента, его пальцы дрожали, но он не останавливался. Формулы, руны, диаграммы — всё это выглядело как творение маньяка. Его голос был слишком высоким, слишком возбуждённым, как будто он не видел ничего ненормального в том, что предлагал.       — Я мог извлечь его с самого начала, да, перенаправить, но это противоречило тому, что вы от меня требовали. Вы хотели, чтобы она выжила. Мне пришлось… приложить изобретательность. Ту часть, что мне удалось… отделить, ту что имел удовольствие видеть мистер Малфой, мы вложим в предмет. В некий сосуд. Да, там содержится и небольшая часть души мисс Грейнджер, но лишь та, что Иссушение успело поглотить. В мисс Грейнджер останется небольшой осколок проклятия, тень, с этим вполне можно жить. Конечно, я не могу обещать, что жизнь эта будет долгой, как и не могу прогнозировать её качество. Но в случае, если мы поступим так, как предложил мистер Малфой, свяжем их жизненные силы через эти ваши… браслеты, то, возможно, будет толк. Я не могу обещать. Но вы подумайте об этом.       Гарри сидел, сгорбившись, его пальцы стискивали край стола так, что костяшки побелели. Его лицо, обычно открытое, теперь было маской холодной, сдерживаемой ярости. Глаза, скрытые за стёклами очков, сверкали, как зелёные искры, готовые разгореться в пожар. Он резко оттолкнулся от стула, и тот скрипнул, протестуя. Поттер начал мерить кухню шагами, его босые ноги глухо стучали по потёртым половым доскам. Каждый шаг был тяжёлым, будто он пытался раздавить под собой Хаггса, его безумные идеи, его отвратительную наглость. Он остановился у окна, глядя в темноту сада. Когда он обернулся, его голос был тихим, но в нём звенела такая угроза, что даже воздух в комнате, казалось, сгустился.       — Ты говоришь о её душе, Хаггс, — произнёс он, медленно, будто пробуя каждое слово на вкус.       Кухня казалась слишком тесной для их ярости, для этого безумного старика, который, кажется, даже не понимал, насколько близко он стоит к пропасти. Драко, сидевший напротив профессора, не шевелился. Его поза была обманчиво расслабленной: одна рука лежала на столе, другая небрежно сжимала сигарету. Он затянулся, глубоко, жадно, и дым, серый и едкий, заклубился вокруг него. Серые глаза не отрывались от Хаггса, следя за каждым движением старика, за каждым словом, которое тот осмеливался произнести.       Хаггс, не замечая или не желая замечать, продолжал что-то бормотать, его перо скользило по пергаменту, оставляя замысловатые узоры рун. Он выглядел почти счастливым, погружённым в свой безумный мир, где мораль была лишь помехой. Драко вдруг наклонился вперёд. Он ткнул сигаретой в лист, прямо в центр одной из формул, и пепел осыпался на бумагу, пачкая чернила. Хаггс замер, его глаза расширились, но он не посмел возразить. Драко медленно раздавил окурок о пергамент, и запах горелой бумаги смешался с дымом сигареты. Его палец, всё ещё испачканный пеплом, указал на формулу, голос стал низким, угрожающим, почти рык.       — Если я узнаю, что ты врёшь, что ты зашёл дальше, чем говоришь, я вырву твои сраные руки и засуну их тебе в глотку. Понял?       Гарри, всё ещё стоя у окна, резко повернулся. Его взгляд был тяжёлым, как молот, и направлен прямо на Хаггса. Он подошёл к столу, оперся на него обеими руками и наклонился к старику, его голос был холодным, как зимний ветер.       — Вы либо объясните сейчас всё, до последней детали, либо я лично прослежу, чтобы вы провели остаток своих дней в Азкабане.       Тени, отбрасываемые одинокой лампой над столом, дрожали на стенах, словно живые, впитывая напряжение, что висело в воздухе. Пергаменты с безумными схемами Хаггса были смяты, а в центре стола, как зловещий трофей, лежала его палочка — бузинная, кривая, с узловатой поверхностью, будто вырезанная из кости древнего зверя. Гарри изъял её у старика перед тем, как тот, бормоча что-то невнятное, ушёл к себе, волоча ноги по скрипучему полу. Тот выглядел глубоко разочарованным, но его глаза всё ещё горели лихорадочным восторгом.       Гарри сидел, опираясь локтями на стол, его пальцы нервно теребили край рукава пижамы. Его лицо было бледным, глаза, обычно живые, теперь казались потухшими, но в них тлела искра гнева. Он смотрел на палочку, лежащую между ними, будто она могла дать ответы на вопросы, что жгли его изнутри. Драко, напротив, откинулся на спинку стула.       — Я не верю ни единому его слову, — сказал Гарри, его голос был низким, хриплым, будто каждое слово вырывалось из него с усилием. — Мерлин, Малфой, это всё какой-то сюр.       Взгляд скользнул по палочке на столе, затем вернулся к Гарри. Он постучал пальцем по пергаменту, всё ещё лежащему перед ним, и угол его губ дёрнулся в горькой усмешке.       — Хаггс безумен, безусловно, но не настолько, чтобы губить то, чем он так сильно хочет обладать. — Драко провёл рукой по лицу, словно стирая с него последние следы эмоций. — Он вложил в это проклятие слишком много, чтобы позволить ему просто испариться вместе с Грейнджер. Её сердце будет биться ровно до тех пор, пока он не добьётся своего.       Драко постучал ногтем по столешнице.       — Он не станет рисковать, из чистого прагматизма. Разделить их нельзя, но забрать часть, пересадить. В этом и подвох, Поттер. Она для него инкубатор, сосуд, если угодно. И пока Хаггс не найдет ему замену — будет следить, чтобы он не разбился.       Гарри остановился у окна, глядя в темноту сада, где ветер шевелил голые ветви деревьев. Его плечи напряглись, он сжал кулаки, и на мгновение показалось, что он сейчас разнесёт стекло одним ударом. Обернулся, глаза сверкнули, как зелёные молнии.       — И что, хочешь сказать, ты пойдёшь на это?       Драко забарабанил пальцами по столешнице, медленно, будто тянул время.       — Я не вижу других вариантов. У меня нет иллюзий на счет того, чем закончится мой «условно-свободный» статус. Поттер, условия сделки с Министерством были именно такие — я консультирую вас, а вы освобождаете мою мать из-под стражи и снимаете арест с поместья. Моя роль во всем этом была… декоративной. Кто-то должен всё закончить. Она знает больше, чем писала в протоколах, и точно больше, чем знаю я или Джанин. Мы смотрели неделями, как Грейнджер продолжает лежать в отключке. Может хотя бы попробуем, пока она не умерла прямо в постели, так и не придя в себя?       Гарри вернулся к столу, тяжело опустился на стул и провёл рукой по волосам, оставив их ещё более растрёпанными.       — Надо подумать, Малфой, это всё… я уже не понимаю, что происходит. — Его голос дрогнул, и он посмотрел на Драко, впервые без привычной враждебности. — Жена была права. Не стоило вас сюда привозить.       Драко не ответил. Он лишь откинулся назад, скрестив руки на груди, и его глаза, холодные и острые, скользнули по палочке, по исчерканным пергаментам, по лицу Гарри. Кухня молчала, только ветер за окном завывал, словно оплакивая то, что ещё предстояло сделать. Затем заговорил — тихо, осторожно, будто ступал по тонкому льду.       — Я видел твоего сына. В саду.       Гарри замер. Его плечи напряглись, пальцы сжались сильнее.       — Он… не такой, как я себе представлял. — Слова были скупыми, но в них пробивалось отдаленное подобие сочувствия.       Гарри резко вскинул голову, глаза за стёклами очков полыхнули — не гневом, а чем-то глубже, болью, смешанной с виной. Он подался вперёд.       — Я не осуждаю, Поттер.       Гарри сглотнул, его пальцы разжались, но тут же сжались снова, будто он цеплялся за стол, чтобы не сорваться. Он откинулся назад, провёл рукой по волосам.       — Это не твоё дело. — Голос был усталым, но в нём звенела горечь.       Драко смотрел на него, не шевелясь, только уголок рта дёрнулся, почти незаметно. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — и в этом не было ни вызова, ни насмешки, только тень какой-то недосказанности.       Гарри смотрел на него долго, слишком долго. Его лицо было неподвижным, но в глазах что-то дрогнуло.

***

      Гостиная дома Поттеров была пропитана тяжёлым, почти осязаемым напряжением. Каменный камин в углу горел ровно, его пламя отбрасывало длинные тени на потёртые обои, но тепло не могло пробиться сквозь холод, сковавший комнату. Деревянный стол, покрытый выцветшей скатертью, был завален свитками, чернильницами и пустыми кофейными чашками. Над камином висела фотография — Гарри, Рон и Гермиона, смеющиеся, юные, такие далёкие от того, что творилось сейчас. Этот уют, эти следы обыденной жизни, казались издёвкой.       Гарри стоял у очага: руки скрещены на груди, белая рубашка, слегка помятая, подчёркивала худобу. Лицо, осунувшееся от усталости, было строгим, но глаза, скрытые за стёклами очков, горели тревогой. Драко сидел в кресле напротив, с прямой спиной. Он не шевелился, лишь слегка постукивал пальцем по подлокотнику, и этот ритм, едва слышный, был единственным, что выдавало нервозность. Хаггс мерил комнату шагами, поношенное пальто колыхалось, как крылья ворона, а глаза блестели лихорадочным восторгом.       Эдвин Кормак — техник, один из лучших в Министерстве, стоял у стола, высокий, подтянутый, с аккуратно зачёсанными тёмно-русыми волосами, слегка тронутыми сединой на висках. Его лицо, острое, с глубокими морщинами вокруг глаз, было бесстрастным, но тёмно-синие глаза, проницательные и холодные. Тёмно-серый костюм, безупречно выглаженный, подчёркивал строгость, но отсутствие мантии намекало, что он здесь находится не официально. Тонкие серебряные часы на запястье поблёскивали, и он машинально касался их, единственный знак напряжения. Голос, чёткий, уверенный, лишённый эмоций, но в нём сквозила отстраненность, как будто он пожалел что оказался здесь, как только пересек порог дома.       — Я всё равно не до конца понимаю, что именно вы собираетесь сделать, — сказал он в третий раз, медленно, — Но повторю: я не могу снять браслет с аврора Грейнджер. Я наложил на него чары, да, но она сама его надела. А значит, никто, кроме неё, снять его не сможет. Ни с неё, — он перевёл колючий скептический взгляд на Драко, — ни с мистера Малфоя.       Гул голосов заполнил комнату — переглядывания, обрывки догадок, слова, что сталкивались, как искры. Гарри сжал челюсти, его пальцы впились в рукава рубашки, оставляя складки. Джинни, стоявшая у двери, стиснула косяк так, что дерево скрипнуло, но мудро промолчала. Кормак поправил часы, его лицо осталось неподвижным, но в уголках рта мелькнула тень недовольства.       — А в чём, собственно, проблема? — перебил их Драко, он наклонился вперёд, упираясь локтями в подлокотники, и его взгляд впился в Хаггса. — Зачем вообще их снимать?       Кормак шагнул к столу, его рука легла на свиток, пальцы чуть сжали бумагу, но голос остался ровным:       — Да поймите вы наконец! На браслетах охранные чары. От любой манипуляции, даже самой искусной, они раскалятся добела и прожгут вам руку, как нож теплое масло. В лучшем случае вы останетесь калекой, Малфой. Они так созданы. Их нельзя просто «вскрыть».       Драко молчал, его взгляд упал на браслет — тонкую серебряную полосу на запястье провёл пальцем по металлу, затем поднял взгляд на мечущегося по гостиной профессора.       — Марвин. У Грейнджер браслет на пострадавшей руке. Вы говорили, что в ней потеряна чувствительность.       Старик замер, его пальцы дрогнули, но он медленно кивнул, его улыбка стала шире, омерзительней.       — Ну… в общем-то, да, — ответил он, растягивая слова, будто смаковал их вкус. — Некроз прошёл почти по всей кисти.       Тишина обрушилась на комнату. Только треск огня в камине нарушал её, да слабое дыхание Джинни, что стало чуть громче. Гарри сжал челюсти, его взгляд метнулся к Драко, но тот смотрел себе под ноги.       — Я потерплю, — тихо сказал Малфой.       Хаггс замер, его глаза блеснули, и он медленно, почти с наслаждением, прикрыл их, как кот растягивающийся под солнечными лучами. Гарри склонился над Драко, будто пытаясь удостовериться, что тот еще в своем уме.       — Малфой. Ты никогда не отличался здравомыслием, но это уже... на грани.       Драко поднял взгляд, их глаза встретились, и в них не было привычной жестокости.       — У тебя есть идеи получше? — спросил он, не отводя взгляда.       Гарри открыл рот, но слова застряли. Поттер отвернулся, тени от камина заплясали на его лице, делая его похожим на статую, готовую треснуть. Джинни шагнула вперёд, её рука коснулась его плеча, но её глаза были прикованы к Драко, и в них мелькнула смесь страха и немой благодарности. Кормак отступил к столу, по самой своей позе давая понять — он предпочёл сейчас бы быть где угодно, только не в этой комнате.

***

      Подвал под домом Поттеров — сырой, темный, с низким потолком, который, казалось, даже давил на плечи, — с трудом вмещал их всех. Каменные стены, покрытые пятнами плесени, сочились влагой. Пол, неровный, выложенный грубой кладкой, блестел, отражая тусклый свет единственной магической лампы, что висела под потолком, покачиваясь, как маятник. По углам громоздились ветхие полки, заставленные склянками с вареньем, мёдом, бутылками домашнего вина — яркие, почти праздничные цвета их содержимого, малинового, золотистого, тёмно-бордового, неестественно выделялись контрастируя с запахом свежей хлорки.       В центре помещения два хирургических стола — гладкие, хромированные, чужие. Их поверхности отливали зеркальным блеском, преломляя свет. Рядом — катящийся столик, жалобно поскрипывающий при каждом движении. На нём, на идеально белой ткани, выстроились вровень инструменты: щипцы с длинными изогнутыми шейками, скальпели, сверкающие, как клыки; иглы — острые, слишком тонкие, почти прозрачные. Всё разложено с педантичной точностью. Чуть в стороне, под лампой, — медный поднос. И на нём — сосуд. Чёрный сосуд из оникса, с гладкими, массивными стенками. Рельефные руны сползали по его поверхности, как капли расплавленного воска, и время от времени пульсировали приглушённым багрянцем, словно в сосуде билось нечто живое.       Драко стоял у стены, скрестив руки, его лицо было неподвижным, но глаза, метались по подвалу, цепляясь за каждую деталь: за склянки, за пустые холодные столы, за Хаггса, который, напевая что-то невнятное, раскладывал свои инструменты с нежностью. Горло першило от резкого запаха химии, смешанного с чем-то металлическим.       Старик двигался с пугающей уверенностью. Его пальто, мятое и испачканное в пыли, колыхалось в такт взмахов руки, а глаза блестели лихорадочным восторгом. Он поправил сосуд на подносе, пальцы, длинные и костлявые, скользили по камню с почти любовной нежностью.       — Вы уверены, Малфой? Это будет не просто больно, вы понимаете? Он прожжёт руку насквозь, на живую — голос Кормака был ровным, но с ноткой сомнения, почти мольбы услышать «нет».       Драко лишь хмыкнул, поправил рукав черной рубашки, и сделал шаг к лестнице, где стоял Гарри, его фигура почти растворялась в полумраке. Джинни только что ушла — её рыжие волосы мелькнули в проёме, когда она, сжав кулаки, пыталась спорить. «Я останусь, Гарри, я должна!» — её голос дрожал, но Поттер отрезал: «Иди к сыну». Она бросила на него взгляд, полный тихой женской ярости, но подчинилась.       — Пора, — сказал Гарри.       — Я сам, — перебил Драко, его голос был тихим, как шёпот ветра в заброшенном доме. — Останься здесь, Поттер.       Гарри открыл рот, чтобы возразить, но что-то в лице Драко — его сжатые челюсти, его взгляд — заставило его замолчать. Он отступил, кивнул, едва заметно.       Драко поднимался по лестнице, как на эшафот. Каждый шаг был медленным, тяжёлым, словно он тянул за собой невидимые цепи. Деревянные ступени стонали под его весом, их скрип эхом отдавался в узком коридоре. Он не торопился, будто хотел оттянуть неизбежное.       Из щели дверного проема на втором этаже сочился слабый дневной свет. Кровать стояла все там же. Гермиона лежала неподвижно, не чувствуя беды. Ближе к мертвой чем к живой. Пятно на лице заплясало, ощущая чужое присутствие. Будто предвкушало. Драко сглотнул, опустился на край кровати, осторожно. Матрас прогнулся под его весом, и простыни зашуршали, нарушая тишину.       — Ты, наверное, не слышишь меня, Грейнджер, — сказал тихо, его голос был хриплым, но в нём не было слабости. — …но мне жаль.       Он замолчал. Поднялся, подсунул руки под её тело, и поднял, как утомившегося ребёнка. Она была лёгкой, пугающе лёгкой, как будто её кости стали полыми, как у птицы. Голова откинулась, а почерневшая рука безвольно повисла, слегка касаясь его бедра.       У двери в подвал стояла Джинни держа за руку ребенка. В этих глазах, лишённых радужки, таких неестественных на детском лице, мелькало что-то… словно они видели больше, чем могли понять. Маленькая рука цеплялась за подол материнского платья, но он не шевелился, не отводил взгляда.       Драко замедлил шаг. Джинни не сказала ни слова, её губы были сжаты в тонкую линию, но в её позе, в том, как она крепче прижала к себе сына, читался страх. Драко лишь кивнул женщине, коротко, резко, и открыл дверь носком ботинка.       Внизу Гарри шагнул вперёд, но Драко покачал головой, едва заметно, и тот замер. Драко подошёл к пустому медицинскому столу, опустил Гермиону на холодную сталь, осторожно. Её чёрная, увенчанная браслетом, рука легла вдоль тела, и Драко отступил, его грудь вздымалась, но он не смотрел на неё больше. Взгляд упал на сосуд из чёрного камня, что жадно ждал на подносе своего часа.       — Начинайте, Хаггс, — сказал он, голос был ровным.       Профессор довольно закряхтел, словно приступал к долгожданному ужину, его пальцы уже выписывали в воздухе первые руны.       Мерзкий скрипучий голос плёл заклинание, слова текли медленно, словно яд, отравляя воздух. Он поднял руки, кривая палочка, которую Поттер нехотя вернул ему этим утром, очерчивала над Грейнджер сложные узоры, руны, что вспыхивали и тут же гасли.       Сосуд на подносе начал подрагивать, и подвал наполнился низким, почти неслышным гулом, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Гермиона дёрнулась, её тело выгнулось дугой от затылка до пяток, но Хаггс не остановился. Его глаза горели, как у буйно-помешанного, он шептал заклинание, и воздух сгущался, становясь тяжёлым, липким.       Губы Грейнджер начали раскрываться. Сначала едва заметно, но потом шире, неестественнее. Челюсть хрустнула. Откуда-то из глубины глотки начало подниматься нечто. Было видно, как оно толкается изнутри о её ребра, в груди, в горле. Выползало нехотя, медленно. Чёрное, маслянистое, живое. Извивалось, как змея, цеплялось за её тело, будто не хотело отпускать. Проклятие, теперь ясно видимое, было плотно сбитым пульсирующим облаком. Оно расплывалось в пространстве, над лицом Гермионы, отделяя тонкие щупальца, трогая воздух вокруг себя. Сопротивлялось, шипело. Хаггс перевел палочку на сосуд, произнеся запутанное заклятие.       — Иди сюда, красавица, — прошептал он, почти нежно, как будто звал ребёнка.       Чёрная масса дрогнула, затем рванулась к ониксовой урне, словно всасываемая невидимой силой. Каменная чаша загудела, её руны полыхнули ярко, и тьма исчезла внутри, оставив лишь слабое эхо. Хаггс проворно захлопнул сосуд крышкой, его пальцы двигались быстро, но с той же любовной осторожностью. Руны на камне погасли, оставив лишь слабое свечение. Старик прижал сосуд к груди, его лицо светилось восторгом, как у отца, впервые взявшего в руки младенца.       Гермиона шумно рухнула на стол, её тело обмякло. Хаггс нехотя опустил сосуд на столик и его голос стал резким.       — Браслеты, быстро! У нас не больше двух минут, — отчеканил Кормак, отталкивая почти лоснящегося от восторга старика. — Она слишком слаба, тело может не выдержать.       — Ну так поторопитесь. — Голос Хаггса был как наждак. Он встал между столами, указывая Драко на пустой кривым пальцем.       Драко поспешно скинул с плеч рубашку и лег. Оголенную кожу обожгло холодом металла. Лоб покрылся испариной. Он повернул голову и взглянул на Грейнджер рядом с собой. Пятно изчезло. Просто лицо, только очень изможденное. Закрыл глаза, считая вдохи. Руки техника — в потёртых перчатках из драконьей кожи — двигались с механической точностью: активировали амулеты, защелкивали медные фиксаторы. Кормак посмотрел на Драко последний, краткий раз, перед тем как начал произносить формулу:       — Vinculum Vitae, anima mea tua,       Fluit vis mea, in te vita mea,       Ego do, tu accipe, aeterna nexu.       Поначалу ничего не происходило. Только магический светильник, подвешенный под потолком, раскачивался в такт словам, отбрасывая дрожащие тени на стены. Пальцы стиснули края стола. Гермиона оставалась неподвижна.       Затем металл начал нагреваться. Медленно. Сначала это было едва заметно — лёгкое тепло, как от далёкого огня, касалось кожи Драко, почти ласково. Он нахмурился, дыхание сбилось, но он стиснул зубы, списывая это на нервы. Тепло росло, становилось настойчивей, словно раскалённый прут коснулся запястья. Браслет, всё ещё серебристый, начал слабо светиться. Кожа под металлом натянулась, запеклась, и Драко зашипел, тело выгнулось, мышцы свело судорогой. Боль была живой, дикой, как будто раскалённый клинок вонзился в плоть и медленно проворачивался. Кожа покраснела, пузырилась тут же лопаясь, будто её поливали кипящим маслом, а металл, теперь пылающий алым, вгрызался глубже, сквозь мышцы, плавя их, как воск. Пальцы дрожали соскальзывая с края стола, оставляя влажные следы на отполированном металле.       — Чёрт… — выдохнул он, его голос был хриплым, почти неслышным, никто не обернулся. Пот лился с его висков, солёный, едкий, заливал глаза. го грудь вздымалась рвано, каждый вдох был борьбой, лёгкие горели, будто наполнялись пеплом.       И тогда он почувствовал запах — тяжёлый, металлический, с горькой примесью палёной плоти и чего-то сладковато-гнилостного, как разлагающийся цветок. Он был знакомым, до дрожи, до тошноты — тот же запах, что витал над полями сражений во время войны, когда заклинания разрывали тела, а воздух пропитывался кровью, горелой кожей и смертью.       Драко сглотнул, горло сжалось, воспоминания — крики, вспышки зелёного света, тела, падающие в грязь — хлынули в его разум, усиливая боль, делая её невыносимой. Желчь подступила к горлу. Браслет пылал, как раскалённая лава. Драко чувствовал, как кости в запястье трескаются от жара, как расползаются, лопаясь, сухожилия. Ногти впились в ладони, кровь смешалась с потом, оставляя на них багровые разводы.       Он судорожно повернул голову и увидел Гермиону — её браслет тоже горел, но она не двигалась, только веки дрожали, выдавая слабую искру жизни. И запах — этот проклятый запах — душил, заполняя лёгкие, будто он снова стоял среди сотни трупов.       А потом всё потемнело. Драко не терял сознания — он тонул в нем, ощущая, как каждый нерв разрывается по одному.       Комната вдруг почернела.       Молниеносно, как будто кто-то вырвал из пространства воздух и свет. Мир вокруг стал плотным, как болотный ил. Гермиона дёрнулась — резко, как лягушка, сквозь которую пустили ток. Из горла вырвался захлёбывающийся звук. Тогда он услышал это.       Не голос.       Не мысль.       Сквозняк.       Сквозняк в черепе, едва уловимый — как если бы его разум кто-то потрогал изнутри, двумя тонкими пальцами, отодвинув ткань сознания, как занавеску.       Боль будто отошла на второй план. Он замер, затих. Словно что-то ползёт по нему, по венам, по позвоночнику, мягко, целенаправленно, вглубь. Он чувствовал её боль. Но не физическую. Оголённую. Ментальную. Как если бы её душа выла, забившись под половицу, и ему пришлось туда заглянуть.       Так вот, какое оно?       Сквозь тьму, что тошнотворно затягивала его, прорвался звук — резкий, хриплый вдох, будто Гермиону вырвали из ледяной воды. Её грудь вздымалась, глаза открылись, мутные, но осознанные. Драко стиснул зубы, собственное тело обмякало на столе, мысль, слабая, как угасающий огонёк, вспыхнула: «Получилось». Тьма сомкнулась, запах палёной плоти и крови растворился, подвал исчез, утянув его в пустоту, где осталось лишь эхо её живого вдоха.