X. Мотив.

      Драко сидел в гостиной, откинувшись на спинку стула. Опирался локтем на подлокотник, прокручивая в пальцах чашку. Его взгляд был прикован к спине Джинни, склонившейся над камином. Та поднимала снопы искр от дотлевающих углей, разгоняя их тяжелой кочергой.       — А кто смотрит за ребёнком, когда ты занята?       Вопрос прозвучал небрежно, почти лениво.       — Эльф. Мы взяли его, когда Джеймс родился, — она бросила короткий взгляд через плечо. В глазах проскользнула искра подозрения. — Почему ты спрашиваешь?       — Да так. Это много времени отнимает, правда? Работа, семья, дом. Ещё и мы здесь.       Женщина выпрямилась. Кочерга с металлическим лязгом легла на крюк. Плечи Джинни было напряглись, но женщина взяла себя в руки.       — Раз Гермиона пришла в себя, я ожидаю, что надолго вы не задержитесь. Мы с ней не в лучших отношениях.       Драко сощурился, будто смаковал вкус слов.       — Могу предположить. Она не самый приятный собеседник. У меня их было не так много, но Грейнджер особенно выделяется. — Он поскрёб ногтем подсохшее пятно зелья на скатерти. — За то время, пока мы были в Хогвартсе, она умудрилась разбить мне лицо. Дважды.       Джинни тихо прыснула, не сдержав смешок.       — Крепко вмазала?       — До звёзд в глазах. Но второй раз — заслуженно, чего о первом сказать не могу. Дверь в прихожей скрипнула. Они одновременно обернулись на топот тяжелых ботинок по половицам.       — Не строй из себя жертву, Малфой, тебе это не идёт, — Поттер, смахивая снег с плеч, сделал шаг в гостиную, принося с собой уличный холод, в руках он держал аккуратную стопку газет. Бумага шуршала, будто шептала сама себе.       Жена скользнула по нему взглядом — коротким, но острым, задержавшись чуть дольше, чем это было нужно. Драко, уже развернувшись на стуле, расплылся в ядовитой, почти театральной улыбке.       — Грейнджер очнулась. И она, знаешь… немного не в настроении. — Малфой поморщил нос.       — Это не самая большая из моих проблем, — отрезал Гарри и бросил газеты на стол.       Заголовки пестрели, словно в насмешку: «Новое похищение. Министерство бездействует», «Преступник всё ещё на свободе», «Мальчик исчез из собственной постели».       Драко скользнул глазами по строкам. Его губы чуть дрогнули, но он не сказал ни слова.       Конечно, Поттер. Это точно не самая большая из твоих проблем.       Лестница заскрипела. Тягуче, с протяжным стоном. Все трое обернулись. Гермиона спускалась медленно. Упрямо. Держалась за перила, за косяки, за каждый выступ стены, будто каждый шаг забирал у неё лишний вдох.       — Гарри, — сказала она, возникнув в проеме. Голые ступни стояли в луже уже растаявшего снега с ботинок.       Она стояла, выпрямившись, несмотря на то, что мышцы дрожали от напряжения. В чёрной водолазке и чужих джинсах, великоватых, чуждых. Её взгляд скользнул по столу и наткнулся на газеты. Маска на лице дрогнула — почти неощутимо, как рябь от сквозняка по воде, но Малфой это уловил. Он смотрел из своего угла — и видел как мелькнула тень. Не беспокойство, а нечто острое, как осколок стекла загнанный под кожу.       Между ней и Поттером повисло нечто. Тихое, невидимое, наэлектризованное. Напряжение натянулось, как старый рубец под кожей. Казалось, ещё чуть — и сама ткань реальности треснет.       Уголок рта Поттера дёрнулся — нервно, едва заметно. Он скрестил руки, будто поднял перед собой щит. Грейнджер, будто силой воли подперевшая собственный позвоночник, не сводила с него глаз. Они сузились, подбородок приподнялся, выдавая в женщине аврора.       — Даже не знаю, благодарить ли тебя за этот чудесный подарок. Как раз к Рождеству, верно? — Никто не взглянул на руку, плетью висящую вдоль тела, но все в гостиной понимали о чём она говорила.       Поттер вздрогнул. Не от слов — от тона. Он будто собирался что-то ответить, рот приоткрылся, но тот щёлкнул зубами, словно заставляя себя прикусить язык.       — Забудь, — отрезала она, мотнув головой. Медленно, с трудом прошла к столу, босые ступни ступали по ковру тяжело, с натужным трением. Пятки едва отрывались от пола. — Итак, это уже седьмой?       Она выудила пальцами одну из газет. Пробежала по заголовку глазами, быстро. Газета шлёпнулась обратно. Узкая ладонь оперлась на столешницу, Грейнджер поморщилась, опускаясь на стул рядом с Драко.       — Ну и, Поттер, что дальше?       Он приподнял бровь, собираясь сказать что-то настолько очевидное, что это должно было быть ясно даже ребенку.       — Для тебя всё кончено, Гермиона. Ты отстранена. Я передал дело Лавгуд. Вся группа, что работала с тобой, будет под её началом. Тебя вызовут на допрос в ближайшее время. Как свидетеля, естественно.       Она откинулась назад, засмеялась — коротко, вымученно, больше похоже на кашель. Перевела дух — и снова рассмеялась. Но в этом не было веселья. Только злость.       — Как свидетеля? — переспросила, и усмешка легла на лицо шрамом. — И о чём я буду свидетельствовать?       Поттер молча повернулся к жене. Та так и стояла возле камина, словно вросла в пол. Смотрела пристально, взгляд — колючий, тревожный.       — Джинни, будь добра, выйди.       Та не спорила. Обвела их глазами. Сомнение мелькнуло в янтарных глазах, но она всё же исчезла в коридоре. Поттер взмахнул палочкой, и над помещением легло мягкое, чуть потрескивающее заглушающее поле. Он опустился на продавленный диван, закинул ногу на ногу. Всё в нём было подчеркнуто хладнокровным. Только глаза выдавали напряжение.       — Ты узнала домовика?       Пауза. Как удавка, медленно затягивающаяся на шее. Даже часы на стене будто подавились шестерёнками и перестали тикать.       — Нет, — ответила наконец. — Я так не думаю. Их же сотни, повсюду. И все похожи, как один. Было слишком темно. Потом суматоха. Конец истории ты знаешь.       Три пары глаз. Три пары затаившихся мыслей. И между ними — толстый, жирный, зловонный слой лжи, который все прекрасно видели, но никто не осмеливался назвать вслух. Тишина. Тяжёлая. Словно сам старый дом прислушивался. Драко ощутил, как воздух становится гуще. Гарри не отводил взгляда. Гермиона — тоже.       — Гермиона, не заставляй меня делать это.       Она подалась вперёд, локтем на стол. Лицо было непроницаемым. Только зрачки чуть дрогнули.       — Мне нечего скрывать.       Снова ложь. Голая, почти наглая.       И тогда Драко почувствовал. Лёгкий холодок. Как будто на затылке поднялись волосы. Щуп легилименции. Тонкий, как серебряная нить. Он перекрыл сознание. Одна стена. Потом вторая. Третья. По кирпичу. По памяти. Как учил отец. Гермиона делала то же самое — он видел по глазам. Даже не дрогнула, ни намека на страх.       Вспышка. Запах серы. Тело, летящее в стену.       Гарри скользил по ним глазами, вонзаясь как ледокол, пытаясь высечь трещину. Малфой не сдвинулся ни на дюйм, только повёл бровью — лениво, почти скучающе, будто следил за мухой на стене. Хмыкнул, развел руками.       — Что ж. В таком случае, ты свободна, — Поттер небрежно откинулся на спинку софы, перевёл взгляд на Драко, голос стал суше:       — А насчёт тебя — пока останешься в Министерстве. Но тебе, Гермиона, я настоятельно рекомендую задержаться.       — Не стоит, Гарри. Мне бы не хотелось пренебрегать твоим гостеприимством. — голос её был почти весёлым, но улыбка не тронула глаз. — Да и раз уж мне нужно передать материалы дела — я бы предпочла сделать это как можно скорее. Потому что, судя по всему, общественность вот-вот поднимет тебя на вилы.       И она действительно улыбнулась. Узко. Жёстко. Как стягивают кожаный ремень. Только Драко уловил, как дрогнул её острый подбородок. Самую малость.       — Малфой, я очень не советую тебе покидать здание Министерства. Условия для тебя… всё те же. Не наделай глупостей.       — Не волнуйся, Поттер, — лениво отозвался Драко. — Вряд ли моё положение может стать хуже, чем сейчас.       Поттер поднялся, прошёл к буфету. Вытащил вазу — хрустальную, старую, наполненную порошком.       — Летучий порох.       Он уже был у дверей, когда остановился.       — Не делай того, о чём пожалеешь, Гермиона.       И исчез в коридоре, оставив их в комнате, где пахло пеплом, недоверием и слишком долгой тишиной.

***

      Зелёное пламя камина вышвырнуло их на пыльный пол служебной квартиры. Гермиона рухнула, ослабевшие ноги предательски подкосились.Тело осело резко, тяжело, как мешок с мокрым песком. Тошнота предательски ударила снизу — мерзкая, вязкая, откуда-то из глубины желудка. Малфой подхватил её за шиворот здоровой рукой, едва устояв сам.       Взору открылась нелицеприятная картина. Тёмное затхлое помещение, словно пропитанное забвением, как если бы время здесь остановилось. Высокие окна с потрескавшимися рамами, пропускали скудный серый свет, за которым маячило фальшивое зачарованное небо. Пыль покрывала всё: потёртый желтоватый паркет, книжные полки, забитые свитками и потрёпанными книгами, журнальный стол, заваленный документами и грязными стаканами. В кружке на краю стола цвела плесень. В арочном проёме, ведущем в спальню, угадывалась кровать с мятым одеялом, брошенным впопыхах. Квартира была неухоженной — типичная служебная дыра.       Гермиона, в попытке вернуть себе хоть каплю достоинства, скрипя зубами от отвращения к собственному телу, сделала шаг вперёд, к облупленному кожаному дивану. Провалилась в продавленные подушки, откинувшись затылком на спинку. Рука сжала подлокотник. Малфой всё ещё стоял у погасшего камина. Его взгляд задержался в углу — там, где по стене медленно полз жирный паук.       — На кухне… — выдавила она, горло скрипело, — … должен быть огневиски. Он дёрнул уголком губ — не то усмешка, не то оскал.       — Я думал, меня поселили в самую паршивую конуру Министерства, — голос ядовитый, но с тенью уважения. — Но с тобой, Грейнджер, за неё пришлось бы ещё подраться. Она не ответила. Уставилась в потолок, где, по закопчённой от чада штукатурке, тянулись длинные трещины. Малфой шагнул к кухне — крошечной, тесной, с облупившейся зелёной плиткой и почерневшим медным краном, из которого размеренно капала вода, оставляя ржавые пятна в раковине. Он скривился, с сомнением глядя в дыру слива, и бросил через плечо:       — Ты принципиально не моешь посуду, как часть декора?       Из гостиной донеслось короткое, сухое фырканье.       — Малфой, просто принеси бутылку.       Он шарил по шкафу, пока пальцы не наткнулись на стекло — холодное, покрытое слоем пыли. Выдернул бутыль, наполовину пустую, с засохшими каплями чего-то тёмного на этикетке. Зацепил заодно жестяную аптечку — зелёный крест потемнел от ржавчины, крышка скрипела на петлях.       Вернулся, плюхнулся в кресло с таким видом, будто это был последний жест доброй воли на сегодня. Бултыхнул бутылку на стол — дребезжащий удар по облезлому лаку. Щелчком откинул крышку аптечки, выдернул рулон бинта.       — Тебе повязку пора сменить.       Она замерла. Не сразу отреагировала. Рука по-прежнему лежала вдоль тела — чужая, холодная. Гермиона чувствовала, как в ней медленно вскипает что-то — не гнев, нет. Странное отторжение. Бесформенное, вязкое.       Стыд.       — Я сама, — сказала она наконец. Тихо. Без нажима. Но твёрдо.       Он приподнял бровь. Несущественно. Просто отметил. Не настаивал. Отступил, закинув ногу на ногу.       Единственный способ остаться в себе. Не размыться. Не раствориться в этом нежеланном жесте помощи. Хотя бы суметь самой обработать собственную руку.       Она начала разматывать пожелтевшие бинты. Медленно. Один виток. Потом второй. Ткань липла к коже, ссохшаяся от сукровицы, отрывалась с треском. Между рваных краёв раны, под серой плёнкой отмирающей кожи, обнажалось розовое, влажное мясо. Слишком гладкое. Свежие мышечные волокна уже оплели металлическую прожилку, крепко вросшую в запястье — будто тело стыдилось инородного предмета, пытаясь поглотить его, скрыть. Пальцы вязли в густой мази, механически втирая её в воспаленную плоть. Движения — точные, бездумные. Как в полевых условиях: быстро, грубо, лишь бы не смотреть.       — Грейнджер, я не колдомедик, — сказал он, — но мёртвые ткани так не регенерируют.       — Сложно сказать, — Гермиона с сомнением пожала плечами. — Я видела что-то подобное. Мы ампутировали такое на месте. Но здесь мышцы выглядят здоровыми, просто будто парализованы.       Драко приподнял бровь.       — Пальцы хоть шевелятся?       Гермиона сглотнула, её глаза скользнули к кисти, которую она уже поспешно упаковывала в свежий бинт, не туго, просто чтобы быстрее спрятать.       — Иногда кажется, что да, — сказала она тихо. — Но, может, я просто хочу так думать. Кормак скажет больше.       — Тебе не кажется, что Поттер слишком легко отпустил нас?       — Гарри паршивый легилимент. Но он что-то заподозрил, так что времени у нас не так много.       Драко замолчал, проницательные серые глаза следили за ней.       — Грейнджер, — начал он, — когда ты подавала запрос в Израиль, это ведь не было пальцем в небо. Как ты вышла на след, если улик не было?       Гермиона повернула голову, её взгляд — выжатый, но всё ещё острый, — встретился с его. Она не хотела отвечать, губы сжались, но что-то в его тоне всё же заставило заговорить, хоть и нехотя.       — Это было после первых похищений, — её взгляд уткнулся в пустоту, как будто именно там, в темноте, она могла воскресить то, что пыталась вспомнить. — Ночью. Я возвращалась через главный зал Министерства. Шла к лифтам. Уже протянула руку к кнопке, но…       Она замолчала на миг, будто проверяя: действительно ли всё это было.       — Над одним из лифтов уже давно сломано табло. Оно заедает. Лифт стоял на первом этаже, но оно показывало минус тринадцатый. Мёртвые архивы. Бывшая секция Отдела Тайн, опечатанная много лет назад.       Она провела рукой по спутанным волосам.       — Туда свозили всё, что Министерство хотело спрятать: запрещённые пророчества, проклятые артефакты, всё, что официально «не существует». Их собственный шкаф с грязным бельём. Когда-то туда доставили изъятую реликвию. Что-то пошло не так — просчитались с ограничительными чарами на контейнере, те дали трещину. В результате случился взрыв. Свод чуть не обрушился.       Голос стал жёстче, точнее, словно она читала протокол.       — Этаж экстренно опечатали. Наложили чары, чтобы удержать потолок. И оставили. Всё, что было внутри. Просто законсервировали.       Она замолчала, ладонь легла на горлышко бутылки, уже почти пустой.       — Никому бы не пришло в голову туда соваться. Не знаю, зачем спустилась. Хотела проверить. Бродила почти до утра, пока не наткнулась… на кое-что. Сейчас.       Она с трудом поднялась, но заставила себя дойти до проема, исчезнув в спальне. Вернулась с сложенным пополам листком бумаги. Пальцы сжимали его так, будто он мог сгореть. Присела на подлокотник кресла, развернула листок. Драко наклонился ближе, его плечо почти коснулось её.       Бумага хранила следы угля — небрежный набросок сигила. Концентрические кольца, не смыкающиеся до конца. В центре спираль, закручивающаяся в несуществующую глубину, окруженная шипами-зиккуратами. А вокруг — радиально расположенные буквы, мерцающие даже на неподвижном листе, словно втягивающие взгляд в плоский, бездонный колодец:

לילית, אמא הצללים, באי דרך הספירות השבורות

פתחי שערי הליל והראי פניך למבקשי האור הנופ

      — Сигил был на полу, в одном из залов. Без маскирующих чар. Тот, кто это нарисовал, даже не пытался скрыться. Был уверен, что туда никто не спустится. И, откровенно говоря, был почти прав. Хочешь спрятать — не прячь.Только табло на лифте подвело. — Гермиона качнула головой, жест скорее отражал разочарование, чем удивление. — Я ведь не сразу связала это с расследованием. Тогда это казалось случайностью, странной, но — случайностью, но символ я всё же перерисовала. А потом… совпадения начали множиться. Вспомнила о нём, отправила копию в Магический Фонд в Иерусалиме. Сказала, что нашли в одном из заброшенных домов, в трущобах. Не хотела привлекать внимание.       — И что ответили?       — Разобрали структуру. Если коротко — это формула. Заклинание, призыв, что-то в этом роде.       Драко откинулся назад, его взгляд стал прохладнее.       — Почему ты оставила конверт на столе?       Гермиона усмехнулась.       — На случай, если я случайно копну глубже, чем следует. — сказала она. — Чтобы остался хоть какой-то ключ… для коллег. Бывших коллег. А нашёл ты потому, что лезешь, куда не просят. Хотя, возможно, в этот раз это сыграло на руку.       Плечо Малфоя было так близко, что она чувствовала тепло его тела, но он не касался её.       — Ты видела сына Поттеров? — спросил он вдруг, его голос был натянутым, как будто он не хотел задавать этот вопрос.       Гермиона нахмурилась, её глаза потемнели.       — Да, несколько раз, он тогда был совсем маленький. — ответила она. — Он болеет. Поттеры не афишируют это.       Драко сжал губы, его взгляд скользнул к окну, где фальшивое небо казалось мёртвым.       — Не совсем, — тихо сказал он. — Джеймс говорил со мной. Он не просто чувствовал проклятие в доме — он его слышал в тот момент, когда его извлекали. В нём что-то есть, Грейнджер.       Гермиона замерла, её разум, как машина, начал раскладывать слова Драко, соединять их с фактами. Лицо омрачилось, глаза сузились, перебирая старые дела о которых шептались в аврорате. И вдруг мысли остановились на одном имени, но она брезгливо отогнала его. Драко посмотрел на неё, в нём мелькнула тень тревоги. Его пальцы напряжённые, лежали на колене, и он смотрел на неё, будто ждал, что она сама раскроет пропасть, в которую они оба должны были упасть.       — Думаешь, Поттер хочет… — он не закончил. — Хорошо, допустим. Но зачем тогда этот цирк с маглорождёнными? Отвести внимание?       Грейнджер вскочила, удивительно резво, для своего состояния. Почти прыгнула, как кошка.       — Я думаю, причин две, — начала она, её глаза вспыхнули. — Первая — маглорождённые легкоуправляемы. Уязвимы. Жертва должна быть добровольной, помнишь? Они бы пошли за ним с закрытыми глазами. Гарри Поттер, Министр Магии, герой войны. — Она произнесла его имя с такой горечью, что оно прозвучало как плевок. — Но есть и ещё кое-что. Наша магия… в отличие от вашей, чистокровной, не так стабильна. У неё нет родовой защиты. Она дикая, наши тела изначально не приспособлены к ней. Маглорождённые — как живые разломы между мирами. Я не уверена, но мне кажется… наша кровь больше подходит, чтобы… выманить что-то. С той стороны.       Драко откинулся назад, его пальцы сжали край подлокотника, костяшки побелели. Он не ответил.       Апартаменты Гермионы погрузились во мрак, пока они говорили, не замечая, как время растворилось в догадках. Свет из окон угас, и теперь только тусклый отблеск фальшивого неба едва очерчивал контуры комнаты.       Драко поднялся, его движения были резкими, будто он хотел сбросить с себя тяжесть. Бросил взгляд на дверь, его голос был натянутым, с ноткой неловкости.       — Пора, — сказал он, избегая её глаз. — Моя камера на последнем этаже ждёт.       Он шагнул к выходу, но Гермиона остановила его:       — Подожди, — её глаза встретили его, почти вопросительно.       Драко замер, его брови приподнялись, но губы тут же скривились в усмешке.       — Что, Грейнджер? — бросил он, голос ядовитый, но с какой-то едва уловимой теплотой, беззлобный. — Твой диван не для меня, даже если я постараюсь в него вжаться.       Он уже был у двери, но обернулся прежде чем открыть её.       — Это всё плохо кончится, — сказал он, голос низкий, с горькой насмешкой. — Будто я уже видел финал.       — Ты что, боишься? — спросила она, голос резкий, но с лёгкой провокацией, её глаза сузились.       — Нет, — сказал он наконец, голос ровный, с лёгкой язвительностью. — Но жалею, что не пригласил тебя тогда на Святочный бал.       Гермиона моргнула, её губы приоткрылись, и она тихо выдохнула.       — Что? — переспросила она, в смятённом раздражении.       — Шучу, — уголок рта дёрнулся в слабой усмешке. — Хотя, знаешь, ты и правда была красивой в ту ночь. Но платье, Грейнджер, просто кошмарное.       Он плотно закрыл за собой дверь.

***

      Драко не спал всю ночь, перемалывая мысли, как жернова зерно. Складывал факты, словно мозаику, и тут же разбирал её. Снова и снова. Всё слишком гладко. Что-то не давало покоя, царапало, скреблось. Мог ли Поттер, загнанный в угол, поставить Грейнджер во главе расследования? Жёсткую, въедливую, готовую на всё — ложь, убийство, тюрьму — ради правды. Это было бы безумием. Разве что он хотел, чтобы его поймали. Нелепо. Риск слишком велик. Если он пытался спасти сына, доверить дело Грейнджер — всё равно что самому вынести себе приговор. Она что-то упускала. За своей яростью, вспыхнувшей, как сухой хворост.       Драко курил, выпуская кольца дыма к потолку. Пепел оседал на щеке. Сквозь окно сочился утренний свет, выхватывая пылинки над кроватью. Драко лежал, глядя в потолок, где дым всё ещё витал призрачной вуалью. Он выдохнул и заставил себя сесть. Кровать скрипнула, протестуя. Каждый мускул ныл. Он провёл рукой по лицу, стирая пепел, и бросил взгляд на пустую пачку из-под сигарет, валявшуюся на тумбе. Сполз с кровати, босые ноги коснулись ледяного пола. Ванная была в двух шагах, но он двигался медленно, будто тащил на плечах чужую ношу.       Холодный душ обрушился пощёчиной. Он стоял под струями, опершись ладонью в кафель, пока вода стекала по волосам. Зеркало отразило его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами и отросшей щетиной, которую он нехотя сбрил. Министерскую куртку надел с той же ленивой грацией, что так искусно маскировала усталость.       Драко шёл через Министерство, шаги гулко отдавались в полупустых коридорах. Мимо мелькали золотые лифты, гудящие голоса портретов, спешащие клерки с кипами пергамента. Он не смотрел по сторонам — взгляд был прикован к мраморному полу, где отражались тусклые магические светильники. В походке сквозила надменность — даже здесь, среди гудящего улья. Но пальцы, сжимающиеся в кармане, выдавали нервозность. Он не торопился. Каждый шаг был медленным, словно он отсчитывал секунды до неизбежного.       Квартира Грейнджер была в дальнем жилом крыле — унылый коридор, пропахший чужими духами, нафталином и обреченностью. Драко остановился перед дверью, тёмной, с выгравированной табличкой: «Г. Дж. Грейнджер, Старший Аврор». Рука замерла в воздухе, так и не коснувшись дерева. Он сжал губы, бровь дёрнулась в привычной насмешке — над самим собой. «Соберись, Малфой», — мысленно одёрнул он, но пальцы всё равно дрогнули, прежде чем постучать.       Дверь распахнулась почти мгновенно, будто Грейнджер ждала его. Она стояла на пороге, плотно запакованная в чёрный костюм с высоким воротником, застёгнутым под самое горло. Строгий, безупречный, он подчёркивал её холодную, почти армейскую выправку. Но распущенные волосы — тёмные, спутанные, выдавали уязвимость. Они спадали на плечи, непокорные. Одной рукой, без палочки, она не могла бы собрать их в привычный тугой узел на затылке.       — Грейнджер.       — Пошли. — она обогнула его, как чумного, отведя плечо и скользнула в коридор. Седьмой этаж Министерства магии — место, о котором не говорили вслух. Официально — Отдел технического обеспечения и архивного контроля. В документах — сектор 7-Б. В устах тех, кто знает правду — «Тихий ярус». Лишь редкие отголоски чар просачивались сквозь стены: гул магических полей, щелчки, короткие импульсы подавления. Техники не любили разговоров.       Кабинет Кормака находился в дальнем конце коридора — у самой стены, за которой не было ничего, кроме опечатанного колодца шахты лифта, уходящего в темноту. Дверь выделялась среди остальных. Не дубовая, как у большинства, не зачарованная, не с гравировками — просто матовая, стальная, с выбитым на ней клеймом отдела: три зубчатых круга, вписанных один в другой. Ручка была сдвижной, как в маггловских лабораториях, и отпиралась с тяжелым нажимом.       Как только дверь распахнулась, Драко едва не сбило с ног ослепительное белое свечение. Пространство внутри напоминало не столько кабинет, сколько операционную: стерильно белые стены, стеклянные перегородки, безукоризненно гладкие полы, металлические столы с ровно уложенными инструментами — каждый на своём месте, как на витрине. Безупречная чистота была почти угнетающей.       Стеллажи вдоль стены были застеклены, заполненные артефактами. Некоторые — светились. Некоторые — дышали. А некоторые, казалось, смотрели в ответ.       У особенно длинного стола, склонившись, стоял Кормак. Высокий, сухой, словно собранный по лекалам. Волосы зачёсаны назад, седина, тонкими нитями, выбивалась на висках. Острые черты лица, ровная спина. Он держал в руке инструмент, напоминающий сварку, и, когда непрошеные гости нарушили тишину, только коротко вздохнул. Затем неторопливо снял защитные очки, закинул их на лоб, и поднял взгляд.       — Гермиона Грейнджер, всё такая же неубиваемая. Не рановато ты из постели вылезла? — приветствие вышло прохладным, словно встретил старую знакомую на чужих похоронах.       — Эдвин, давай без этих ужимок, — отозвалась она, подходя ближе. — Осмотришь руку?       — Я не колдомедик, — голос его звучал с оттенком сухой иронии.       — Звучит самоуверенно для того, кто её и изуродовал, — парировала Гермиона, чуть скривив губы.       Он пожал плечами, опуская инструмент на стол.       — Брось, Грейнджер. Никто не отказывает, когда к тебе в кабинет лично вламывается Поттер.       Она подошла ближе, глаза его сузились, на лице промелькнула тень беспокойства. Гермиона села за металлический стол, движение далось ей тяжело. Свет лампы, подвешенной прямо над её головой, включился с мягким щелчком, и круг холодного, бьющего по глазам освещения вырезал из окружающей белизны лаборатории контур её тела. Всё вокруг — стерильно, режуще чисто, как в операционной.       — Показывай, — коротко бросил Кормак. Он перевалился через стол, держа плоский инструмент, напоминающий хирургическую лопатку. Очки для сварки торчали на лбу, хитро поблёскивая в свете лампы.       Гермиона закатала рукав и начала разматывать повязку. Мазь, которой была пропитана ткань, высохла неравномерно, и бинт тянул за собой кожу. Последний слой сошел с тихим хлюпаньем. Запах — острый, горький — ударил в нос.       Кормак не отпрянул, только склонился ещё ближе, сопя прямо в кисть лежавшей перед ним руки. Обугленная, иссечённая ткань, местами уже затянутая лоснящейся розовой кожей, но большая часть — сырое, красноватое мясо, разломом раскинувшееся на тёмной, почти черной коже. Кормак наложил простейшее диагностическое заклинание, и по коже побежали полупрозрачные серебристые линии, резко обрывающиеся, будто срезанные ножом.       — Ну, если опустить ожог — это всё ещё некроз, хоть и необычный. Я бы сказал, что тебе даже оказали почти квалифицированную первую помощь. — сухо констатировал он, касаясь щипцами запястья. Гермиона не дёрнулась. — Проклятие пережгло весь канал энергосинапсов. Почти до плеча. Живая ткань есть, но она отрезана от нервного потока. Рука мертва. Механически, конечно, она возможно сможет двигаться со временем, но как часть единой магической системы — бесполезна. Предполагаю, ты её не чувствуешь. Примерно… до сюда. — Эдвин ткнул чуть выше локтя, Гермиона дёрнула плечом сдвинув брови.       Кормак поднялся, отступил на шаг, прошёлся по лаборатории. Отпер один из стеллажей, где мерцал под стеклом серебристый каркас протеза: изящная плетёная металлическая структура в форме кисти. Прямо под ней — гравировка, едва заметная: Sensum per artificium.       — Протез, — сказал он, не оборачиваясь. — Последняя версия, сердечник из волоса вейлы, я не гарантирую быстрое приживление, но это полный аналог живых тканей. Подвижность, чувствительность, тактильность, ощущение температуры, палочки — по сути живая рука, но синтетически воссозданная. Приживается от нескольких месяцев до полугода.       — У меня на это нет времени, Эдвин.       Тишина повисла между ними. Только лёгкий гул магического излучателя в стене нарушал её. Кормак почесал висок, провёл пальцами по серебристому циферблату на часах.       — Тогда так, — медленно начал он, бережно убирая протез обратно на полку. — Есть альтернатива. Нити из костяной стали, довольно необычный сплав, но у него отличная проводимость. Старая школа, не изящно, не всегда стабильно. Они заменят утраченные магические каналы. Проведут поток. Магия сможет «течь» через руку. Не идеально, но... работать будет.       — Но? — коротко.       — Без чувствительности, — отозвался он. — Никакого контроля за тонкими чарами. Простые заклинания — да. Боевые — возможно, с огрехами. Всё остальное — будет сбоить, особенно непростительные. Особенно если резко подашь поток. — Он помедлил. — И ещё фантомные импульсы. Рука может «жить» своей жизнью. Дёрнуться. Сжаться. Случайно послать заряд. Это не страшно, если держать себя в руках. Но… неприятно. И непредсказуемо.       Гермиона чуть повернула голову, их взгляды пересеклись.       — Делай, — сказала она.       Кормак скривился, но кивнул. Начал подготавливать инструменты: пинцеты, миниатюрные зажимы, шприц с гелеобразной эссенцией. Рядом — плоская коробка с поблёскивающим мотком тончайшей серебристой лески, свернувшейся, как змея. Она слабо мерцала в отражённом свете, будто дыша.       Процедура длилась долго, утомительно долго. Белый свет выжигал всё вокруг, подчёркивая каждую шероховатость, каждую линию на лице Гермионы. Она сидела почти без движения.       Кормак работал молча. Методично. Каждое движение — чёткое, безошибочное. Тонкий пинцет входил в руку, отодвигая плоть. Ткани не кровоточили. Из коробки он отматывал нить — тончайшую, как волокна паутины. Она колебалась в воздухе, будто ощущала, куда именно должна быть уложена. Кормак подрезал её, отмеряя и аккуратно вживлял, сплетал с уцелевшими нервами, соединяя участки, где магия ещё теплилась.       Он не спешил. Раз за разом вставлял нить, прижигал, закапывал проводник из шприца, стабилизируя сплав. Снова — нить, контакт, импульс, эссенция.       Драко сидел в углу, на жёстком стуле, не сводя глаз. Он следил и видел, как постепенно, почти незаметно, цвет кожи на правой руке Грейнджер начинал меняться. Он всё ещё был далёк от живого — скорее, это оттенок, который бывает у тела, только что вытащенного из ледяной воды. Но он всё равно был лучше серой мертвечины, тянувшейся от плеча. Цвет проступал пятнами, как будто магия возвращалась неравномерно, по мере того как сеть возрождалась. Иногда между пальцами пробегал едва заметный толчок — судорога, отголосок движения.       Кормак, не отрываясь от работы, бросил:       — У тебя удивительно мягкое повреждение. — Он щёлкнул пальцами — металлический зажим преобразился в паяльник. — Бывает, поток сгорает до плечевого сплетения, и тогда уже только резать. Здесь — всё точечно. Может и не такая дурная затея была с браслетами, само по себе уж точно не так бы не регенерировало. Но повторять это я бы не стал.       Гермиона не издавала ни звука. Лишь иногда её кисть судорожно вздымалась, когда особенно тонкая нить касалась остатка нерва. — Почти всё, — пробормотал Эдвин. Он приложил к запястью синий кристалл. Крошечный всполох — и серебряные нити начали мерцать. Медленно, но равномерно, как будто оживали изнутри. Их пульсация подстраивалась под слабое биение её собственного магического поля, синхронизировалась.       Кожа больше не выглядела обугленной, но и живой тоже не была. В местах особенно густого сплетения — серебристый блеск, тусклый. Нити уходили вглубь, теряясь. Она подняла руку чуть выше, разглядывая под другим углом. Кожа натянулась — рука откликнулась. Пальцы дрогнули. Едва. Шевеление было механическим, с задержкой. Она прищурилась. Протянула палец. Попробовала коснуться собственного запястья — ничего. Только некое внутреннее знание, что прикосновение случилось. Как в детстве, когда Помфри замораживала зуб, и ты щёлкаешь по нему, не чувствуя ничего, кроме тупой уверенности: «Я тронула».       Медленно, с усилием, Гермиона согнула пальцы. Большой и указательный соединились в замедленном жесте. Без грации. Без плавности. Но послушно. Она сделала это снова. И снова. Каждый раз — чуть быстрее. Рука дрожала от напряжения, как у старика, но двигалась.       — Чувствуешь что-нибудь?       — Нет, — отозвалась Гермиона сухо. — Подвижность сильно ограничена.       — Это пока. Нити ещё приживутся, станут более податливы. Я экспериментировал с этим на гоблине. Он потом пытался меня убить, что, надо признать, хороший знак.       Гермиона ничего не ответила. Просто подняла руку выше.       Кормак не успел толком убрать инструменты, когда Драко, молча, с хищной ленцой, опустился в освободившееся кресло. Его правая рука — забинтованная наскоро, туго, но небрежно, — лежала на столе.       — Нет. — Кормак даже не повернулся, продолжая раскладывать инструменты по стеклянному лотку. — А сейчас я, если ты не против, просто вымою руки.       — Ты, — холодно сказал Драко, — лично сжарил мне руку.       Кормак застыл на секунду, словно осознал, что именно сейчас особенно ненавидит свою работу. Он медленно обернулся. Глаза — синие, холодные — впились в лицо Малфоя.       — Я предупреждал тебя, что браслет даст термическую отдачу при наложении чар.       — Кормак, я умею быть очень, очень неблагодарным, — мягко отозвался Драко, склонив голову набок.       Техник скривился, но подошёл.       — Покажи, — бросил он через зубы.       Драко сдёрнул бинты. Кожа на правой руке — от запястья до середины предплечья в бурых пятнах, с участками стянутой, лопнувшей ткани. Кормак молча осмотрел. Выдохнул через нос, потёр переносицу. Потом, не глядя, порылся в ящике и швырнул на стол жестяную банку.       — Глубокий ожог четвёртой степени. Заживает без осложнений. Мазь для регенерации, — бросил он. — Два раза в день.       — Серьёзно? Это всё? — голос Драко был ледяным, с оттенком неприкрытого презрения.       — Отлично, — отозвался Кормак с фальшивой любезностью. — Тогда у меня есть особенное средство, специально для тебя.       Он достал палочку и положил её между ними на стол, не отнимая от нее ладонь.       — Хочешь — воткну в нос и активирую «Агуаменти». Очень освежает.       Он всё ещё держался, но по лицу предательски скользнула тень злости. И вот — щёлкнуло. Брови взметнулись.       — Вы, блядь, серьёзно думаете, что я целитель? — Он шагнул ближе, уставившись на Драко. — Что у меня тут слеза феникса в кармане?!       Он провёл руками по лицу, по волосам, будто пытался стереть раздражение.       — Ты хочешь новую руку? Да легко. Давай ампутируем всё к Салазару. Я с удовольствием воткну в твою кость имплант, вручную соединю каждый нерв. Ты знаешь, сколько их в руке? Три крупных пучка. Двадцать ветвей. По десять отростков каждая. Ну? Давай, Малфой. Всё ради тебя. Вы приходите и требуете. Все двадцать лет, что я здесь работаю, — сжатый палец ткнул в сторону Драко. — А ты, Малфой, — голос стал низким, — ты вообще не заслуживал выжить. Ни тогда, ни сейчас. Единственное, что хоть как-то оправдывает твоё существование — это то, что теперь ты навечно прикован к Грейнджер. Как проклятая батарейка для той дряни, что оставил в ней ваш сбрендивший Хаггс.       Драко молча сверлил лицо техника. Гермиона фыркнула. Не глядя. Только качнула головой. Насмешливо. Знала этот танец: два упрямых барана — как две стороны одной монеты.       Кормак выключил лампу, медленно снял перчатки и жестом указал на два стула у противоположной стены.       — Присядь, Гермиона, поболтаем. — голос с точной дозировкой строгости и безразличия. Он опёрся о край стола, сложив пальцы в замок.       — Нити встали… приемлемо. Они просто посредники — замыкают магический импульс между лучевыми меридианами и пальцевым кольцом.       Он позволил себе короткий вдох.       — Но чувствительность не восстановится. Никогда. Это костыль, а не протез.       Кормак кивнул в сторону её предплечья.       — Возможно будут фантомные магические сигналы: рука может дёргаться, сокращаться. Это нормально. Если берешь в руку палочку — следи за мыслями, за эмоциями. Потому что, кто знает, Грейнджер, вдруг ты захочешь покопаться в себе, а рука сама приставит палочку к виску.       Он замолчал, затем продолжил.       — Если повредишь плетение — второй попытки не будет. Я не хирург. Я инженер. Это была работа на грани допустимого. И да, если бы всё это официально прошло через комиссию, — он усмехнулся, без веселья, — тебе бы дали допуск максимум третьего класса. Потому что ты теперь потенциальный источник нестабильной магии.       — Не делайте глупостей, — он развернулся, не глядя, пошёл к своему столу. — Больше помогать я не стану. Выметайтесь.       Гермиона шла быстро, насколько позволяло тело, опустив взгляд на собственные пальцы. Прожилки металла поблёскивали при каждом движении. Рука была странной — не чужая, но и не своя. Сгибалась, реагировала, даже выглядела почти нормально — только бледновато. Она сжала кулак, разогнула пальцы. Снова. Повторила. Импульс отзывался будто не в теле, а где-то рядом, словно кто-то другой повторял за ней движения.       — С ума сойти… — пробормотала она себе под нос и, не поворачиваясь, ткнула Малфоя пальцем в бок.       Он вздрогнул, дёрнулся на полшага в сторону, рукав задел старую латунную ручку служебной двери. Та обиженно лязгнула.       — Ауч. Ты что творишь, Грейнджер? — будто она уколола не ребро, а остатки его достоинства.       — Работает. — сухо отозвалась она, едва заметно качнув запястьем.       — Великолепно, — прошипел Драко.       Гермиона, не оборачиваясь, чуть повела плечом.       — По-моему, Эдвин даже был слишком мягок с тобой. Сюрприз, Малфой: ты никому здесь не нравишься.       — Да ну? — он изобразил неподдельную драму, приложив руку к сердцу. — Ты только что догадалась?       Они свернули с главного прохода в более узкий коридор, где стены были обшиты темным деревом, а на каждой двери висели латунные таблички с гравировкой: «Хранение», «Аналитический сектор В», «Финансовый надзор». Вдалеке скрипнула тележка — эльф-писец катил ящик с зачарованными свитками, не обращая на них внимания.       Гермиона шла вперёд, хотя тело выдавало усталость в мелочах — в том, как она опиралась на левую ногу, в том, как чуть сильнее отводила плечо с повреждённой рукой.       — Куда мы вообще идём? — наконец выдохнул он, уставившись на её затылок.       Она замедлилась, обернулась наполовину, едва заметно — взгляд через плечо, с ленцой, будто обдумывала, заслуживает ли он ответа.       — К Джанин.       — К Джанин? — переспросил он. — Зачем?       — Думаю, палочки у неё. Вряд ли она сдала бы мою. — Её голос был ровным, сдержанным, как будто речь шла о чьём-то зонтике. — Да и твою тоже. Я ведь её украла из конфиската.       — Ты сказала, что одолжила её.       Грейнджер даже ухом не повела.       — Только не плачь, Малфой.