IX. Верность.

      Преданность — разрушительная добродетель. Те, кто отдают ей себя без остатка, теряют волю. Слепое следование выжигает способность к адаптации, а значит и к выживанию. Потому истинная преданность всегда была товаром редким, почти реликтом. И от того столь дорого ценилась. Преданные не задают вопросов.       Малфои никогда ей не славились. Это обеспечивало выживаемость при любой власти. Семья — прежде всего. Даже если весь остальной мир горит. Истина? Её пишут победители.       Люциус подписывался под этим не раз — за чисто исполненным поклоном, но всегда оставляя себе путь отступления. Сын этого не понимал. И жена — тоже. Нарцисса сделала из Драко слабака. Чувствительного, мягкотелого, чуждого. Эти двое никогда не осознавали цены, которую он заплатил за их спасение. Жертв, принесённых без свидетелей и благодарности. Люциус покупал им жизнь — день за днём, проклятие за проклятием.       Презрение к сыну поселилось в нём навсегда — с той самой ночи, когда мальчишка не смог убить Альбуса. Того дряхлого, осыпающегося пеплом старика, что не сделал ни шага, чтобы спастись. Просто стоял. Просто ждал. Всё, что требовалось от Драко — поднять палочку.       Годами Люциус выжигал из мальчика всё живое: чувствительность, слабость, страх. Превращал в осколки под тростью — тяжёлой, серебряной, из поколения в поколение передаваемой. Эльфы не имели права его лечить, он запретил. Боль — напоминание. Ненависть — топливо. Сам он рос так же. Абраксас остановил побои только в день, когда Люциус впервые бросил в отца «режущее» в ответ, не дрогнув. Только тогда он стал достоин имени. Преданный не достоин жить.       Дед бы не одобрил. Он счёл бы Драко ничтожеством. И был бы прав. Даже страдания Нарциссы — её угасающий взгляд, ночи в одиночестве, письма с засохшими каплями слез — не смогли заставить сына поднять оружие. Ни за неё, ни за себя.       И потому в ту ночь, когда в дверь его сырой камеры скользнул гость, с лицом стёртым заклятием, Люциус уже знал — он продаст себя снова. Даже если они не заслужили этого дара.       Гость был немногословен. Но голос — знаком, хоть и совсем отдаленно. Люциус почти узнал его, почти раскусил, но чары заглушали интонации. Он остался безымянным. Дементоры, казалось, не замечали его вовсе — как будто чары Азкабана признавали в нём равного. Значит, человек с положением. С властью.       Сделка была проста: знания в обмен на свободу семьи. Но с нюансом. Его интересовали ритуалы. Старые как дыхание мира, древнее первичной алхимии.       И — как бы не хотелось признавать — Люциус был восхищён. Змее, что пригрелась внутри системы, нужно было не могущество — знание. И она умела ждать.       Заключение — хоть и горькое — давало плоды: он вспоминал. Медленно, сквозь туман, он доставал из зияющих брешей памяти фразы, глифы, формулы. Иногда руки дрожали так сильно, что перо выскальзывало. Тогда незнакомец ждал. Иногда приносил с собой зелья — терпкие, очищающие разум от ржавчины времени.       Когда пальцы отказывались служить, Люциус, не в силах сопротивляться искушению, поднимал взгляд в темноту капюшона. И видел там — пылающие глаза. Одержимые. Жадно впитывающие каждое слово на пергаменте.       Однажды тот принёс газету. На первой полосе — сын. Ведут под руки. Худой, жёсткий, острый. Улыбка — ледяная. Настоящий Малфой. Лицо, выточенное из его собственного чертежа. Возможно, тюрьма сделала с ним то, на что не хватило решимости у отца: стёрла шёлковую надменность и обнажила то, что умеет выживать.       Ему было невдомёк, что это был разыгранный ради него одного спектакль. Никто бы не освободил Пожирателя по-настоящему. Только глоток, только иллюзия. Чтобы отец доверился. Чтобы писал. Переносил на бумагу всё, что знал. Всё, что помнил.       Семья — превыше всего. До конца времён. Даже если она — лишь пепел.

***

      Сначала была тишина. Не та, что обволакивает, убаюкивает, а та, что давит, как каменная плита, готовая в любой момент треснуть, обрушиться сверху. Гермиона не чувствовала своего тела — оно было где-то далеко, за гранью, словно чужое. Веки казались свинцовыми, неподъёмными, но под ними пульсировала слабая искра света — тусклая, дрожащая, как отражение свечи в мутной луже. Она не знала, сколько времени прошло. Минуты? Дни? Годы? Время размылось и в этой пустоте не было ничего, кроме смутного, неуверенного ощущения, что она всё ещё существует.       Она попыталась вдохнуть, но горло сжалось, будто его стянули жгутом. Лёгкие горели, каждый вдох был рваным, хриплым, словно она глотала раскалённый песок. Веки, тяжёлые, неподъёмные, свет, пробивавшийся сквозь них, резал, как осколок стекла. Она зажмурилась, но он всё равно проникал — холодный, белёсый, безжизненный. Запах ударил в ноздри: едкий, химический, с тошнотворной примесью горелой плоти и металла. Паника, острой бритвой полоснула по груди, и её сердце, слабое, но живое, заколотилось, отдаваясь в висках.       Где она?       Страх, холодный и липкий, сжал позвоночник, но она подавила его. Заставила себя открыть глаза, медленно, с усилием, будто поднимала ржавую заслонку.       Потолок над головой был низким, каменным, с тёмными пятнами плесени. Лампа покачивалась под потолком, её свет дрожал. Замкнутое помещение, без окон, с тяжёлым, влажным воздухом. Стены — грубая каменная кладка, местами блестящая от сырости.       Подвал.       Два хирургических стола, гладкие, холодные. Один под ней. На другом — кто-то ещё. Попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, как будто её зашили в мешок с камнями. Правая рука… она не чувствовала её. Совсем. Будто отрезали.       — Гермиона… — голос, знакомый, прорезал тишину.       Гарри.       Она повернула голову, игнорируя боль пронзившую шею, и увидела его силуэт. Он наклонился над ней, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Очки съехали на кончик носа, а в зелёных глазах мелькнула смесь облегчения и чего-то ещё — вины? Она знала человека перед собой. Знала лучше, чем кто-либо. Её разум, несмотря на слабость, отметил сразу же: «Он что-то сделал. Или позволил сделать».       Тревога кольцом сдавила горло. Гермиона заставляла себя дышать. Анализировать. Кто ещё здесь? Она скользнула взглядом по помещению. У стены стоял Кормак, техник. Они много лет работали вместе, друзьями не были точно, но его присутствие слегка успокаивало. Лицо мужчины было бесстрастным, но глаза, холодные и проницательные, следили за ней с лёгким сочувствием, не свойственным ему.       Ещё один человек. Старик, которого она никогда раньше не видела. Его глаза блестели лихорадочным восторгом, а пальцы, длинные и костлявые, сжимали чёрный ониксовый сосуд, как трофей. Его улыбка, кривая и жадная, вызвала тошноту.       Кто он?       — Мисс Грейнджер, — голос старика был скользким, почти сладким, но в нём было что-то омерзительное. — Вы — само чудо. Это было… захватывающе.       Слова не имели смысла.       Она вспомнила зелёную вспышку. Проклятие, выкручивающее тело. Что произошло потом? Паника нарастала, но она сжала её, как кулак, заставляя воспаленный ленивый разум работать.       Посмотрела на свою правую руку, лежащую вдоль тела. И замерла. Кожа была серой, почти чёрной, с синеватыми прожилками, которые расползались, как трещины. Министерский браслет, всё ещё на запястье, казался частью плоти, вплавившимся в неё. Пальцы были скрюченные, ногти потемнели, будто обожжены.       Это была не её рука. Это было… что-то мёртвое. Она не чувствовала её. Ни боли, ни тепла, ни холода. Ничего. Страх, холодный и липкий, хлынул с новой силой, но она заставила себя смотреть. Некроз. Она знала симптомы. И… Ожог? Под подплавленным неровным кольцом металла застенчиво выглядывала лучевая кость.       Взгляд метнулся к соседнему столу и она увидела его. Малфой лежал неподвижно, грудь едва вздымалась. Его правая рука была такой же — изуродованной, с браслетом, въевшимся в плоть, окружённым багрово-чёрными ожогами, дырами, обнажающими обугленные мышцы. Лицо, обычно почти безэмоциональное, было искажено болью, даже сквозь зыбкое забвение.       — Что… — её голос был хриплым, едва слышным, но в нём был страх, который она не смогла скрыть. — Что… здесь… происходит?       Она посмотрела на Гарри, и её взгляд был не просто вопросом — он был требованием. Она не доверяла. Не теперь. Он знал больше, чем говорил. Всегда. Поттер сжал челюсти, его пальцы впились в край стола. Он выглядел так, будто хотел что-то сказать, но слова застряли в глотке, так и не осмелившись родиться.       — Гермиона, ты… ты была… — начал он, но замолчал, замялся. — Мы… мы сделали, что могли.       — Что… могли? — она кашлянула, и этот звук был резким, почти звериным. Силы уходили, но страх и судорожно колотящее в ушах сердце крепко держали в сознании. — Что…       Старик кашлянул, его пальцы нервно теребили урну. Он шагнул ближе, и Гермиона инстинктивно напряглась, хотя тело едва слушалось. Кормак, стоявший у стены, скрестил руки, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень жалости. Он знал. Был частью этого.       Она снова перевела взгляд на тело рядом с собой.. Его дыхание было слабым, но ровным. Жив. Но изуродован, как и она.       — Он…? — её голос дрожал, но её разум уже работал, собирая кусочки.       Гарри кивнул, но в его взгляде сквозила неуверенность.       — Да. Но… ты должна отдохнуть, Гермиона. Я объясню. Позже.       Тело предавало, веки тяжелели, и подвал, окутанный тошнотворным запахом, начал растворяться в тумане.

***

      Драко не проснулся — его вышвырнуло в сознание, как из чёрной бездны. Боль ударила первой, раньше света, раньше воздуха. Она была везде: в мышцах, в нервах, в каждом дюйме тела, но хуже всего — в правом запястье. Это не была просто боль. Это была агония, как будто его руку зажали в раскалённой печи и оставили тлеть, медленно, безжалостно. Кожа, мышцы, сухожилия — всё, казалось, растворилось, оставив только оголённые нервы.       Он не чувствовал пальцев — только пульсирующую, жгучую пустоту, где должна была быть правая кисть. Тело дрожало, мелко, неконтролируемо.       На лбу лежала мокрая тряпка, холодная, тяжёлая. Это слегка приглушало жар, но не боль. Она была живой, дикой, не отпускала. Мышцы свело судорогой. Он попытался пошевелиться, но тело предало — каждая попытка двигаться отзывалась вспышкой, как будто в запястье вонзали раскалённый прут. Он зашипел, стиснув зубы так сильно, что челюсть заныла. Зубы клацнули, и этот звук, резкий, отрезвляющий, вернул его к реальности.       Он открыл глаза — медленно, с усилием, будто веки были из свинца. Потолок гостиной дома Поттеров нависал над ним, потрескавшийся, с облупившейся штукатуркой. Свет от камина в углу дрожал, отбрасывая длинные тени на стены с уродливыми цветочными обоями. Он лежал на диване, старом, продавленном, с потёртой обивкой. Воздух, тяжёлый, пропитанным запахом догорающих дров, кофе и чего-то медного — крови.       Его крови.       Боль в запястье была не просто невыносимой — она была всепоглощающей. Он знал, как это выглядит: обугленная плоть, лопнувшая, с трещинами, из которых сочится сукровица, кости, открытые, как в анатомическом атласе. Он заставил себя посмотреть на руку, лежащую на груди. По чьей-то милости она была плотно замотана бинтами, слой за слоем, но ткань уже пропиталась — тёмные пятна крови и желтоватой сукровицы проступали сквозь ее белизну, расплываясь, как чернила. Бинты были влажными, липкими, и он чувствовал, как они трутся о то, что осталось от его плоти.       Он попытался вдохнуть глубже, но грудь сжало, и он закашлялся, хрипло, болезненно. Тряпка на лбу соскользнула, упав на плечо, и холодный воздух ударил по коже, заставив его вздрогнуть. Его разум, несмотря на боль, цеплялся за детали, как за спасательный круг. Гостиная. Диван. Камин. Он не в подвале. А Грейнджер? Он вспомнил её тело, выгибающееся на столе, чёрное маслянистое облако, выползающее из её горла. Желудок сжался, и он сглотнул желчь, борясь с тошнотой.       И тогда он увидел его.       Джеймс. Мальчик сидел на коленях на полу, прямо перед диваном, так близко, что его лицо было в паре футов от Драко. Его глаза — чёрные, два бездонных колодца — смотрели прямо на него, не мигая. Это не был взгляд ребёнка. Его маленькие руки, бледные, с тонкими пальцами, лежали на коленях, неподвижные, как у статуи. Драко замер, его дыхание сбилось, и боль, казалось, отступила на миг, заглушённая холодным, липким страхом, который пополз по позвоночнику.       — Ты слышал, как она кричала? — спросил Джеймс тихим шёпотом, но в нём была жуткая ясность, как будто он говорил о чём-то, что видел своими глазами. — Она хочет забрать её обратно.       Драко почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Его горло сжалось, и он не смог ответить. Мальчик не должен был знать. Драко вспомнил ониксовый сосуд, пульсирующий багрянцем, проклятье, которое Хаггс загнал внутрь.       — Что… — Драко кашлянул, каждый выдавленный звук отдавался болью в груди. — Что ты сказал?       Джеймс наклонил голову, чуть вбок, как хищная птица, и его глаза, неестественное черные, не отрывались от Драко. Уголок его рта дёрнулся, почти в улыбке, печальной, без капли детской невинности — только что-то пугающе знакомое.       — Она не вся ушла, — сказал мальчик, и его голос стал ещё тише, почти заговорщическим. — Она знает, что ты сделал.       Драко разумом понимал, что сын Поттеров не такой, как другие дети. Но это… это было за гранью.       — Ты… — Драко сглотнул и приподнялся на локте, — Кто тебе сказал?       — Джеймс! — резкий голос Джинни разрезал тишину, как хлыст. Она стояла в дверях, её рыжие волосы вспыхнули в свете камина, а глаза сузились от раздражения. — Я же просила тебя сидеть на кухне. Идём, сейчас же.       Мальчик задержал взгляд на Драко ещё на миг, затем медленно поднялся и поковылял к матери, подволакивая левую ногу. Джинни схватила сына за руку, бросив на Драко короткий взгляд — усталый, с едва читаемой тенью сочувствия. Дверь за ними хлопнула, оставив гостиную в тишине, нарушаемой только треском дров в камине. Вернулась уже одна. В руках держала небольшую склянку с мутноватой янтарной жидкостью, пальцы были испачканы чем-то тёмным, похожим на травяной сок. Под глазами залегли тени, но движения сохраняли привычную уверенность. Она остановилась у софы, посмотрела на Драко и слабо улыбнулась, но вышло вымученно, неестественно.       — Очнулся, — голос был мягкий, но с ноткой облегчения. — Пей, — она протянула склянку. — Обезболивающее. Я готовила сама, так что не жди ничего приятного.       Драко с трудом приподнялся, опираясь на левую руку. Правая, замотанная бинтами, лежала на груди мертвым грузом, и каждое неосторожное движение отзывалось вспышкой боли. Он взял склянку, пальцы дрожали, и поднёс её к губам. Зелье пахло резко — мятой, смешанной с горькой полынью и чем-то тяжёлым, землистым, как сырой мох. Он сделал глоток, и вкус обжёг горло: едкий, с кислинкой, как недозрелый крыжовник, и вязким послевкусием, которое оседало на языке, как тина. Он проглотил, морщась, и почувствовал, как тепло медленно растекается по груди, приглушая мучения. Боль не ушла, но стала тупее, как будто её завернули в плотную ткань. Запястье всё ещё пульсировало, но теперь это было терпимо, как далёкий гул.       — Спасибо, — выдавил он, голос хриплый, почти чужой. Он откинулся на подушку, пытаясь собрать мысли. — Грейнджер? Как она?       Джинни опустилась на стул напротив, её руки, пропитанные окислившимся соком лекарственных растений, легли на колени. Она вздохнула, глядя в сторону, будто собиралась с мыслями.       — Она пришла в себя, — сказала она тихо. — Вчера, на пару минут. Выглядит… ужасно. Бледная, худая, будто из неё всю жизнь выжали. Просыпается ненадолго, бормочет что-то бессвязное и снова отключается. Её разум там, но… — она замялась, подбирая слова, — ей нужно время.       Драко кивнул.       — Ты что, сама её лечишь? — спросил он, пытаясь сложить картину. — Хаггс не помогает?       Джинни фыркнула, её губы скривились в горькой усмешке. Она наклонилась чуть ближе, её голос стал тише, но сочился отвращением.       — Хаггса здесь нет, — сказала она. — Гарри отослал его в Министерство сразу после, вместе с Кормаком. Мне кажется его упекут в психиатрическое крыло Мунго. И слава Мерлину. Тот сосуд изъяли в Отдел тайн. Я с самого начала знала, что этот старик опасен. Его глаза… они горели, когда он смотрел на Гермиону. Как будто она для него не человек, а… а крыса в клетке. Я сама занимаюсь вами. Варю зелья, меняю бинты, обрабатываю раны. Колдомедик из Министерства заходил вчера, проверил вас, оставил рецепты.       — Я был без сознания всё это время? — спросил он, уточняя.       — Почти сутки, — ответила Джинни, её голос стал чуть мягче. — Ты отключился, мы перенесли тебя сюда, и с тех пор ты только пару раз ворочался во сне… — она замялась, — Я не доверяю вас никому. Не после Хаггса.       Драко посмотрел на свою руку, на влажные бинты. Он знал, что под ними — обугленная плоть, лопнувшая кожа, повреждённые мышцы. Он видел такие раны, знал, что не заживают полностью, но все равно спросил:       — Насколько плохо? Моя рука.       Джинни поморщилась, её лицо исказилось, как будто она проглотила что-то горькое. Она отвела взгляд, но тут же заставила себя посмотреть на него, глаза женщины были изнурёнными, но честными.       — Очень плохо, — сказала она тихо. — Мышц почти нет, только ошмётки. Они отрастают благодаря мазям, зельям, но… они не восстановятся полностью, не так, как было. Шрамы останутся, и подвижность… будет ограниченной. У Гермионы то же самое, только она, похоже, не чувствует свою руку. Совсем.       — Она хотя бы пришла в себя, — сказал он, больше для себя, чем для Джинни. Та лишь посмотрела на него, её брови слегка приподнялись, как будто она пыталась понять, что стоит за его словами. Она не спросила ничего, но её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем нужно.       — Ну, — сказала она наконец. — Это больше, чем я ожидала после… всего.       Она встала, поправив фартук, и кивнула на склянку в его руке.       — Допей. И не вставай пока. Отвар нужно принимать каждые шесть часов, я принесу ещё. И… — она замялась, — если Джеймс опять сюда сунется, скажи мне. Он не должен тебя беспокоить.       Драко кивнул, его пальцы сжали склянку чуть сильнее. Он смотрел, как Джинни уходит, её шаги гулко отдавались по деревянному полу.       Это странное понимание, выросшее между ними, зыбкое, как песок, забавляло. В этой женщине, не сломленной судьбой, был стержень. Она находила в себе силы жить, улыбаться сыну, заботиться о Грейнджер, хоть и явно была ей не рада. Она напоминала Драко собственную мать, и эта мысль, хоть и краткая, резанула ржавым ножом по сердцу.       Гостиная погрузилась в тишину, только треск дров в камине и запах зелья висели в воздухе. Он допил остатки, морщась, и откинулся на подушку. Что-то было не так. Будто это только начало.       Драко очнулся, когда вечер уже сгустился, окутывая дом Поттеров тяжёлой, вязкой тишиной. Он лежал, глядя в потрескавшийся потолок гостиной, пока тени от камина плясали на стенах.       Дом был тихим — слишком тихим. Ни шагов, ни голосов, ни хлопанья дверей. Только неловкий стук голых ветвей в окно и слабый скрип половиц, словно само здание дышало. Драко медленно приподнялся, игнорируя вспышку боли, которая прострелила запястье. Голова кружилась, но он заставил себя встать, опираясь на левую руку. Он добрёл до окна, отодвинул тяжёлую штору. Снаружи была ночь, чёрная, безлунная, с редкими звёздами, которые казались холодными и чужими.       У крыльца, где обычно стояли ботинки Поттера, было пусто. Тот ещё не вернулся.       Драко фыркнул, отворачиваясь, взгляд скользнул по гостиной — пустой, с продавленным диваном и остывшей кружкой на столе. Цепляясь за стены, он медленно побрёл к спальне на втором этаже, словно ноги сами знали дорогу, даже если бы память подвела.       Драко толкнул дверь, она скрипнула, и он замер на пороге. Гермиона лежала на дубовой кровати, укрытая аляпистым лоскутным одеялом. Её кожа, чистая, почти прозрачной, делала её похожей на восковую фигуру.       Его взгляд упал на её правую руку, лежащую поверх одеяла. Все такая же, подёрнутая некрозом, с синеватыми прожилками, которые расползались, как трещины по старой фарфоровой чашке. Браслет, намертво сросшийся с плотью, был скрыт белыми бинтами, обмотанными вокруг предплечья, но их чистота только подчёркивала контраст с мёртвой кожей. Драко сжал челюсть, горло стянуло, но он прогнал это ощущение.       Он шагнул ближе, опираясь на косяк, и опустился в кресло у кровати. Запястье ныло, но он не удостоил его вниманием. Смотрел на неё — лицо, знакомое, но сейчас чужое. Не с этой женщиной он спорил в пыльных углах Министерства. Не с ней пил огневиски, перебрасываясь колкостями о прошлом. Всё это казалось чужой жизнью.       — Грейнджер, — произнёс он, голос хриплый, но ровный, с привычной насмешкой. — Выглядишь паршиво.       Он откинулся в кресле, скрестив руки, игнорируя боль в запястье. Его губы искривила лёгкая усмешка, но глаза оставались холодными.       — За руку, небось, до конца жизни затаишь обиду, — продолжил он, глядя на её неподвижную фигуру. — Не напрягайся, моя не лучше. Парочка калек, Грейнджер. Кто бы мог подумать.       Он замолчал, отведя взгляд к окну, где ночь глотала последние отблески света. Тишина спальни казалась спокойной. Впервые за время, что они были здесь. Её веки дрогнули, медленно, как под неподъёмным грузом, и она повернула голову. Взгляд, осознанный, острый, нащупал его.       — Малфой, — голос был хриплым, но в нём читалась знакомая отчужденность. — Заткнись.       Маленькая, едкая грубость. Слабая, трепыхающаяся, но принесшая с собой такое облегчение, что он прикрыл глаза и опустил подбородок, пряча в тени губы, тронутые отпечатком легкой кривой улыбки.       Драко медленно, с достоинством оттолкнулся от кресла и шагнул к кровати, склоняясь над ней коршуном. Пальцы здоровой руки легки на подушку под ее головой, опираясь. Темные волосы пощекотали указательный палец. Их лица были так близко, что он чувствовал её слабое дыхание, и что-то в её взгляде — яростное, почти дикое — заставляло кровь медленно закипать.       — Грейнджер, — сказал он, едко, но почти ласково, его голос был ниже, чем нужно, с хриплой ноткой, которая выдала больше, чем хотелось. — Лестно видеть, что ты осталась…такой же.       Её губы дрогнули, не то в усмешке, не то в гримасе, но взгляд задержался на нём, тёмный, пронизывающий, будто хотела разорвать его на части.       Она посмотрела на свою правую руку, мёртвую, зрачки сузились до булавочных головок.       — Что они сделали? — голос дрожал, но не от страха. Гнев, чистый и резкий, прорезал её слова. — Я не чувствую руку.       Драко замер. Объяснить? Смешно. Он лениво прислонился к косяку, холодно разглядывая её, как экспонат в витрине.       — Что помнишь? — бросил он, голос ровный, будто её состояние — досадная мелочь, не стоящая его времени.       Её взгляд впился в него, пронзая, как два железных крюка. Она молчала. Он видел, как её разум, несмотря на очевидное изнеможение цепляется за обрывки, сортирует, анализирует. Даже сейчас, полуживая, она оставалась собой — упрямой, въедливой, раздражающе дотошной.       — Вспышку, — выдавила она наконец, голос тихий, но твёрдый, как удар молотка. — Домовика. Проклятие. А потом… — она замолчала, уставившись на руку. Лицо дёрнулось, скулы напряглись, но глаза оставались сухими. — Боль. И это.       Она дернула плечом, будто сбрасывая невидимый груз. Лицо исказилось, но не от слёз — от понимания. Она знала. Знала, что это не исправить. И всё же ни капли, ни намёка на слабость. Драко прищурился, уголок рта едва дёрнулся. Неплохо, Грейнджер. Большинство бы уже размазало сопли по подушке. А она — нет. Это почти впечатляло. Почти.       — Проклятье вытащили, — отрезал он, не двигаясь с места. — Хаггс, может слышала о нем. — Его взгляд скользнул по её руке, потом к своей, но он тут же отвернулся. — Результат перед тобой.       Её глаза сузились, и он видел, как она цепляется за его слова, ищет слабое место, ложь.       — Малфой, — прошипела она, голос слабый, но ядовитый, как змеиный укус. — Что ты не договариваешь?       Он фыркнул, холодно, без тени тепла. Недоговаривает? О, она даже не представляет. Он шагнул к окну, отодвинул штору одним резким движением. Ночь за стеклом была чёрной, глухой, звёзды — редкие, как насмешка.       — Меньше думай, Грейнджер, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.       Он повернулся, скользнул взглядом по комнате: потрёпанный комод, треснувшее зеркало, пузырьки с зельями на подоконнике. Всё в этом доме кричало о небрежности Поттера, и всё же держалось, как и она. Он снова посмотрел на Гермиону. Её грудь едва заметно вздымалась, дыхание было неровным, но упрямым. Веки дрогнули, опустились, голова откинулась на подушку. Дыхание замедлилось, слабое, но ровное. Уснула. Драко постоял ещё секунду, глядя на неё сверху вниз.       Слава Салазару.

***

      Гермиона очнулась ранним утром, когда серый, едва заметный свет начал просачиваться сквозь шторы, окутывая спальню бледным полумраком. Тишина была почти осязаемой. Она заставила себя открыть глаза, цепляясь за реальность, как за спасательный круг. Низкий потолок спальни нависал над ней, чужой, незнакомый. Запах аптечных трав и спирта висел в воздухе, въедаясь в ноздри. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь сжало. Каждый вдох был рваным, слабым будто лёгкие разучились работать.       Она лежала неподвижно, опасаясь пошевелиться, боясь почувствовать то, что уже знала. Её взгляд скользнул по комнате: кровать, тумбочка с тлеющей лампой, и Джинни, склонившаяся над её правой рукой. Женщина не замечала, что Гермиона проснулась, продолжая тихо работать, напевая под нос. Рыжие волосы, собранные в неряшливый пучок, выбивались на виски, а пальцы, испачканные чем-то зелёным, осторожно разматывали бинты. Гермиона молчала, наблюдая.       Не могла отвести от неё взгляд, даже если бы хотела. Министерский браслет, расплавленный, кривой, уродливо сросся с обожженной рукой, вгрызся, будто металл стал частью тела. Кожа вокруг была черной, с синеватыми прожилками, расползающимися, как трещины в мраморе. У кисти виднелись нежно-розовые, свежие мышцы. Они блестели, влажные, уязвимые, как кожа новорожденного. Гермиона знала, что если бы в руке была чувствительность, она бы зудела — невыносимо, мучительно, хуже тысячи комариных укусов, как бывает, когда плоть пытается вырасти заново. Но сейчас — ничего. Мёртвая тишина. Ни боли, ни зуда, ни тепла. Только пустота, как будто рука принадлежала кому-то другому.       — Джинни, — прохрипела она. Звук вышел сухим, как шелест по мёртвой листве, и, прорезав неподвижную тишину, заставил женщину поднять глаза.       Она оцепенела. Лицо — маска усталости с лёгкой тенью настороженности. Это была не та Джинн, которая когда-то смеялась с Гермионой в Норе. Теперь между ними лежала пропасть — недосказанность, старые обиды, что-то, чего ни одна не хотела ворошить. Её глаза, обычно искрящиеся, были прищурены, как будто она ждала подвоха. Она отложила бинт на тумбочку с точным движением       — Гермиона, — откликнулась она, сухо, будто выговаривала имя, которое давно собиралась забыть. — Очнулась. Как себя чувствуешь?       — Что произошло? — язык во рту терся наждачкой о нёбо.       Джинни облизала губы, её пальцы на мгновение стиснули край тумбочки, но она тут же разжала их. Посмотрела на Гермиону, но в её взгляде была не жалость, а лёгкая настороженность, как будто она ожидалка, что та сейчас взорвётся или вывернет её мысли наизнанку.       — Ты умирала. — Слова ложились тяжело, как камнями друг на друга, и в каждом сквозила глухая усталость. — Проклятие разъедало тебя изнутри. Гарри нашёл какого-то профессора, Хаггса, полусумасшедшего. Он вытащил часть, но не всё. — Она на мгновение запнулась, взгляд скользнул по лицу Гермионы, оценивающе. — Чтобы держать тебя в живых, они… связали твою жизнь с Малфоем. Большего не скажу, меня там не было.       Гермиона замерла, дыхание сбилось. Связать? С Малфоем? Вспомнились его слова — вчера, или когда он был здесь, — горькие, с хриплым смешком: «Парочка калек». Взгляд упал на руку, чёрную, изуродованную, и она почувствовала, как холод сдавливает сердце.       — Что? — выдох вырвался с надрывом, голос будто обжигал горло. — Что это значит?       — Я знаю только то, что сказала, Гермиона, — ответила она, голос не дрогнул.       Её веки дрогнули, слабость накатывала, как волна, вместе с тошнотой, но она заставляла себя держать глаза открытыми.       — Где Поттер? — почти шепотом, её голос был едва слышным.       Джинни пожала плечами, её взгляд скользнул в сторону, но тут же вернулся к Гермионе, как будто она не хотела давать ей повод копнуть глубже.       — Гарри пока в Министерстве, пытается со всем разобраться. — говорила словно сквозь зубы.       Гермиона закрыла глаза, её голова откинулась на подушку. Она чувствовала, как сознание ускользает, но гнев и страх держали её, как якорь.       — Помоги мне встать, Джин.       Джинни замерла, её глаза расширились.       — Ты серьёзно? — начала она, но Гермиона перебила.       — Я. Сказала. Помоги. Мне. Встать. — голос был резким, едким, как кислота. Джинни осеклась, глядя, как Гермиона здоровой рукой откидывает одеяло. Её ноги, отощавшие, слабые, с бледные, казались чужими. Мышцы атрофировались за недели неподвижности.       Гермиона сжала зубы, спуская ноги с кровати. Её левая рука вцепилась в край матраса, пальцы дрожали от усилия. Она оттолкнулась, пытаясь перенести вес на ноги, но те подкосились. Колени задрожали, ступни, холодные и онемевшие, едва держали её. Она чувствовала, как кровь отливает от головы, в ушах зашумело, и комната поплыла. Она начала заваливаться вперёд, хватаясь за воздух.       — Малфой! — крикнула Джинни, её голос сорвался от паники. — Малфой, помоги мне!       Дверь с треском распахнулась, и Драко ворвался в комнату, его лицо было напряжено, но глаза — холодные, оценивающие.       Он мгновенно окинул взглядом сцену: Гермиона, цепляющаяся за край кровати, её трясущиеся ноги, побелевшие костяшки пальцев, Джинни, застывшая в растерянности. Паника Грейнджер была очевидна — учащённое дыхание, расширенные зрачки, дрожь. Он видел такое раньше.       — Грейнджер, какого Мерлина ты творишь? — его голос был резким, с примесью раздражения. Он скользнул к кровати, подхватывая её под локоть одной рукой, твёрдо, но без лишней мягкости. — Решила голову себе разбить?       — Выведи меня, — Гермиона почти шипела, закипала как чайник на раскаленной плите. — На воздух. Сейчас.       — Ты еле на ногах стоишь. — возражение утонуло в её возгласе, выпаленном с такой злобой, что Малфой скрипнул зубами.       — Выведи меня немедленно, слышишь?!       — Как скажешь, — бросил он холодно, обхватывая её поперёк талии.       Драко приподнял её, чувствуя, как её тело дрожит от напряжения. Ноги подгибались, но она цеплялась за него, стиснув зубы так, что скулы побелели. Джинни дёрнулась было следом, но Драко отрицательно мотнул головой.       Спуск по лестнице был медленным, мучительным. Ступени скрипели, каждая отдавалась дрожью в её коленях. Он держал её крепко, без лишней заботы, его лицо оставалось непроницаемым. Но подмечал всё: как её пальцы судорожно сжимают его рукав, как она пытается выровнять дыхание, как её взгляд мечется, будто ищет выход из невидимой клетки. Паника была знакома ему — он видел её в зеркале, в те ночи, когда война возвращалась в снах. Но он давно научился запирать её на замок. Грейнджер, похоже, тоже пыталась, но её замок трещал по швам.       Мы здесь как в западне.       Как две мухи в банке.       Блядь.       Быстрее, быстрее, на воздух.       Разум кричал, сердце колотилось, и она чувствовала, как стены дома сжимаются, как будто хотят её раздавить.       Они добрались до крыльца. Холодный утренний воздух ударил в лицо, резкий, пахнущий соснами и морозом. Гермиона жадно вдохнула, вцепилась в перила. Малфой отступил на шаг, скрестив руки, наблюдая. Она выглядела как призрак — бледная, тощая, но глаза горели, и это раздражало не меньше, чем впечатляло.       — Где моя палочка? — спросила она, её голос был хриплым, но твёрдым. Драко сглотнул, его взгляд метнулся в сторону.       — В Министерстве, — отрезал он. — Моя, если повезёт, у Джен.       Она не ответила, только дышала, шумно втягивая воздух, будто он мог склеить её изнутри.       — Нам надо убираться отсюда, Малфой, — сказала она, её голос был низким, почти угрожающим.       Он нахмурился, его брови сошлись.       — Грейнджер, что происходит?       Она посмотрела ему в глаза, её сердце билось так, будто хотело вырваться.       — Домовик, — сказала она, её голос дрожал, но был твёрдым. — В Хогвартсе.       Драко смотрел на неё с сомнением, его лицо напряглось.       — Это домовик Блэков, Малфой, — сказала она, и её слова повисли в воздухе, как удар ритуального барабана.       Драко замер. Он понял. Мгновенно. Кикимер. Его разум заработал быстрее. Всё складывалось, и картина была донельзя уродливой.       Утренний воздух был холодным, резким, но Гермиона жадно глотала его, пытаясь вернуть самообладание. Ноги дрожали, тело, ослабленное неделями неподвижности, едва держалось, но она цеплялась за Драко, стиснув его рукав ледяными пальцами.       — Ты думаешь, это Поттер? — спросил он, его голос был хриплым, с ноткой сомнения, почти надежды, что она ошибается.       Гермиона сжала губы, её взгляд был твёрд, несмотря на слабость.       — Я знаю. — отрезала она, её голос дрожал, но был полон гнева. — Я думала Кикимер сгинул со старым домом Блэков, но каким-то чудом эта тварь жива.       Драко провёл здоровой рукой по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. Отступил к перилам веранды, опёрся на них спиной. Его губы дрогнули, и он засмеялся — сначала тихо, беззвучно, потом громче, пока этот звук не перерос в отчаянный, истеричный хохот, который эхом отразился в утренней тишине. Затем он замолчал, резко, как будто кто-то выключил звук. Глаза, серые, усталые, впились в неё, оценивающе.       — Грейнджер, блядь, — сказал он, его голос был хриплым, почти сорванным. — Я не думал, что скажу это, но я даже не представляю, что делать.       Он выпрямился, взгляд стал жёстче, но в нём была какая-то горечь, будто выбили землю из под ног у того, кто этого ждал, но все равно был разочарован.       — Я подытожу, — продолжил он, его слова были пропитаны сарказмом, хоть и без издёвки. — У нас нет палочек. Ты еле ходишь. И на двоих у нас ровно две руки. Две. И те левых. Что ты предлагаешь делать? Скажи мне, потому что, если честно, пока ты валялась здесь без сознания, и я думал, что ты сдохнешь, так и не придя в себя, я, кажется, истратил всю свою искромётную фантазию, перебирая варианты, как тебя вытащить.       Гермиона молчала, её взгляд был прикован к горизонту, где серое небо сливалось с линией синеватых сосновых пиков. Паника всё ещё билась в груди, но уже контролируемая. Дом Поттеров был ловушкой.       — Мы дождёмся Поттера, — сказала она наконец, её голос был тихим, но твёрдым. — Он не должен ничего заподозрить.       Драко усмехнулся, холодно, без тени веселья.       — О, конечно. Поттер нас обнимет и отпустит. «Бегите, голубки, будьте счастливы». — Его голос сочился сарказмом. — Грейнджер, ты хоть понимаешь, во что мы вляпались?       Гермиона метнула в него взгляд. Злобный, едкий. Он прищурился. Упрямая. Умная. Это не его война, но оставаться в стороне уже не получалось.       — Малфой, я вырвусь отсюда, даже если мне придется поднять это место на воздух. — Тогда шевели мозгами, Грейнджер. — бросил он, отталкиваясь от перил. — Потому что я не собираюсь подыхать в этой дыре.       Он сделал шаг. Один. Почти беззвучный. Пространство между ними исчезло, растворилось, схлопнулось. Дыхание стало общим — он ощущал, как в груди у неё срываются рваные вдохи, короткие, будто она боялась дать себе лишний глоток воздуха. Пот, пропитавший воротник её рубашки пах остро, грязно, как полумраки лазарета. Слишком близко. Внутри было тепло, но этот жар не грел, только распалял кожу, путался с тревогой. Он смотрел ей в лицо. Разглядывал. Изучал, щёку, пересохшие губы, шрам у подбородка, зрачки, расширенные то ли от боли, то ли от напряжения. Ресницы дрогнули, но глаза не отводила. Стояла. Упрямо. Её левая рука всё ещё цеплялась за его рукав. Правая — безжизненно висела вдоль сухого, как у подростка, тела. Её дыхание ударяло ему в губы. Его — разрывалось о её покрытую испариной кожу. Грязь под её ногтями. Засохшее зелье на манжете. Гусиное перышке от подушки, запутавшееся в каштановых волосах. Всё это было неправильным, чужим, но что-то в её упрямстве, в том, как она держала себя в руках — цепляло.       — Что ты делаешь? — выдохнула она, но не дрогнула. Не отшатнулась. Слова проскользнули между губами сквозняком, почти не касаясь воздуха. Смотрела на него, в упор — в самую суть. Не защищалась. Только ждала.       Мимолётный импульс — резкий, почти животный — пронёсся в голове: ее хрип во рту, рука, жадно сжимающая под пальцами тонкую шею, ее пальцы в волосах, дрожь в животе. Он мог бы. Один рывок, и всё. Но он подавил это мгновенно, как тушат искру. Он почти чувствовал вкус её дыхания. Как железо. Как соль на языке. Видел, как дрогнул её подбородок. Как натянулась кожа у горла. Как дрожат пальцы, вцепившиеся в его рукав. От желания отступиться. Она не двинулась. Только чуть приоткрыла губы. Словно хотела что-то сказать — и передумала. Последний гвоздь в плотно сбитом гробу его самообладания. На секунду его взгляд снова скользнул к её губам, и тот же толчок — резкий, ненужный — дёрнулся в груди. Задавил его, как насекомое. Не сейчас. Никогда.       — Ты наглухо сумасшедшая, контуженная сука, Грейнджер. — прошептал он. Слова не были ни упрёком, ни насмешкой. Грубый сорванный голос скреб по внутренностям.       Его нос лишь скользнул по её щеке, к виску. Он вдохнул, в последний раз, затем — медленно отступил. Как будто разрывал сухожилие. Его рука соскользнула с её локтя. Пальцы отнялись.       В воздухе заплясали редкие снежинки. Мелкие, колючие, почти прозрачные. Они падали медленно, беззвучно, цеплялись за волосы, за плечи, за ресницы. Танец замерзшего неба.       — Снег пошёл, — выдохнул кто-то из них. Тихо. Почти беззвучно.