XIV. Память.

      Ледяная вода хлестнула по лицу. Тело вздрогнуло, судорожно рванувшись вперед. Лёгкие спазмировали, выхватывая воздух с хриплым всхлипом. В висках гудела тяжёлая, распирающая боль, словно череп набили свинцовой дробью.       Холодные струи сползли за воротник куртки, цепкими пальцами сжимая горло. Голова Гермионы отдёрнулась назад — чужая рука потянула за волосы. Она заставила себя открыть глаза, борясь с приступом накатывающей тошноты.       Мир вокруг плыл, подёрнутый мутной пеленой, но даже через неё она узнала иссечённое рытвинами лицо.       Кассий.       Мужчина сидел напротив неё на корточках, чуть покачиваясь с пятки на носок, будто в нетерпении. Его тяжёлый, трудночитаемый взгляд казался медвежьими силками. Глубокие тени на скулах плясали в отблесках керосиновых ламп. В ядовито-синих глазах ни капли злобы — только вежливая, утомлённая скука.       Гримм наклонился ближе и откинул с её лба мокрую прядь. Тыльная сторона ладони скользнула по щеке к скуле. Вдруг он резко сжал её лицо. Большой палец болезненно придавил участок у глаза, угрожая одним движением выдавить его, как моллюска из раковины.       — Смею надеяться, что вы успели отдохнуть. — усмешка вспорола сжатые губы.       Крепкая хватка у затылка разомкнулась, и Гермиона едва не ударилась о землю, чудом успев удержать вес собственной, будто набитой ватой, головы.       Никто даже не удосужился связать её. Впрочем, это было бы излишне. Тело, ослабленное неделями в кровати, всё ещё не успевшее восстановиться, едва ли могло оказать достойное сопротивление. Виски, точно хомутом, затягивала тупая ноющая боль.       Глаза понемногу стали различать детали вокруг: глухой, избитый брезент полевой палатки. Сквозь наспех заштопанные дыры пробивался свет от костра. Пол — голая вымороженная земля. В стороне уныло мёрзли парочка разлапистых пустых котелков, мешки с провиантом и ящики. Никаких бытовых удобств, ни одного лишнего предмета — только то, что можно было бросить при тревоге, и скрыться.       У входа дежурили двое.       Одного она узнала сразу. Олрик. Коллекционер. Говорили, что он хранит у себя волосы, ногти, зубы — на память. Живодёр с лицом, настолько уродливым, будто даже собранным из чужих, не подходящих друг другу, частей: нос сломан набок, уродливая усмешка, истончившая губы до розовой нити, маленькие свиные глазки. Он ускользал от аврората, когда все думали, что угодил в ловушку. А теперь стоял прямо здесь, и, заметив, что она его узнала, ухмыльнулся ещё шире, с неописуемым самодовольством.       Второй держался в тени — незнакомец. Массивный, молчаливый, с длинной плетью-сорокопуткой, которая неторопливо скользила между грубых пальцев.       Снаружи стоял слабый гул — приглушённые, порой резкие голоса, переплетались в неразборчивые повелительные выкрики, монотонная ругань на нескольких языках. Прогрохотали железные набойки сапог. Где-то вдали коротко пролаяла команда, перекликались часовые, время от времени раздавался лязг — то ли уронили связку цепей, то ли инструмент.       Всплеск тяжёлого смеха, фырканье и приглушённый спор — кто-то делил пайку. Задувал слабый сквозняк, принося в палатку запах сырого, остывающего камня, примешанный к пряной удушливости дешёвого табака. Крепко тянуло металлом, но куда острее пахло горелым собачьим жиром — разжигали переносные жаровни.       — Мисс Грейнджер, соберитесь, — произнёс Кассий — голос, словно тёплый мёд поверх отравленного клинка. Рука мягко шлепнула её по щеке, привлекая рассеянное внимание.       — Знаете, вы, может, и умны, но страдаете пороком, свойственным всем представителям вашей породы. Самоуверенность погубила больше душ, чем все мои люди вместе взятые. Жаль, что этого вы так и не усвоили. — Верёвочник развёл руками, в жесте напускного разочарования. — Неужели вы и правда решили, что сможете проникнуть в мой лагерь незамеченными? Вы пересекли наши границы задолго до того, как достигли шахты. Гоблины — существа удивительные по своей природе. Способны расставить ловушки даже в воздухе, но вы, полагаю, о таком не задумывались. Крайне неосмотрительно. Я разочарован.       Гримм приосанился, лениво кивнув подбородком в сторону головорезов, безмолвно наблюдающих за женщиной в луже ледяной воды. Только их глаза блестели, как у двух оголодавших гиен, ждущих отмашки хозяина. Кассий не смотрел на них — его взгляд — сухой, невозмутимый, был прикован к Гермионе. Смаковал.       — А вы, видно, так и водитесь со своими приятелями. — продолжил он, почти ласково, но от этого только сильнее затошнило. — Похоже, мисс Грейнджер, мы с вами наделены особым чутьём на тех, кто готов замарать вместо нас руки. Жаль, мои псы не так преданы. Лают лишь на звон монет.       Он усмехнулся — коротко, резко. Блеклый огонёк лампы отразился в зрачках, сделав их почти нечеловеческими. Гермиона молчала, челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Она смотрела на него снизу вверх, не отводя взгляда.       Этот человек — выученно-вежливый, почти галантный, с шёлковыми манерами и острыми зубами — вызывал застарелое едкое чувство, жгущее прямо изнутри черепной коробки.       — Так что вы забыли в моей шахте, Грейнджер? — спросил Кассий, наконец. Голос был спокойным, светским, будто на званом приёме. Его шрамы дрогнули. Блеснули глаза — цепкие, впились в женщину, в ожидании.       Гермиона медленно закипала, не смея отвести от мужчины перед собой взгляд. Будто надеялась, что если смотреть достаточно долго — он исчезнет. Кассий хмыкнул и хлопнул в сухие ладоши.       — Хорошо, — выдохнул он, наклоняясь ближе. Его лицо оказалось в дюймах от её, так близко, что Гермиона уловила густой, насыщенный аромат — жаркий, почти звериный пот, смешанный с тяжёлым, дурманящим одеколоном, от которого в висках сильнее застучало. Дыхание — знакомое, горячее и влажное, обожгло кожу. Пронзительный, почти ядовитый запах впивался в сознание крючьями — отвратительный и манящий одновременно.       Не сдержавшись, она смачно плюнула ему в лицо — кровавый сгусток с резким щелчком ударил в скулу. Густая ало-бурая жижа медленно поползла вниз, смешиваясь с пылью и потом, скапливаясь в углублении шрама.       Кассий даже не моргнул. Его улыбка расползлась шире, обнажая слишком ровные, белые зубы, а глаза сверкнули лихорадочным блеском. Он медленно, почти ласкающе, провёл пальцами по своей щеке, размазывая плевок, словно наслаждаясь тёплой липкостью её презрения, и грациозно поднялся на ноги, качнувшись на пятках.       Несколько шагов — неторопливых, как у палача, идущего к эшафоту. Повернулся спиной. Без опасения. Поношенный плащ колыхнулся, цепляя пыль.       — Грубо, — в тоне пробивалась старая издёвка, — Но предсказуемо. Удивительное дело, — бросил он, не оборачиваясь, — Я ведь говорил вам, чем яростнее птица трепыхается, тем приятнее её душить.       Он кивнул. Наёмники шагнули ближе, их подошвы хрустнули по земляному полу. Олрик рванул Гермиону за плечи, ставя на ноги. Она пошатнулась, но сместила вес тела, чтобы не зарыться лицом в его грудь. Боль пульсировала в рёбрах, висках, но разум работал, цепляясь за каждую деталь: запах гари, скрип брезента, тени, чужое дыхание — тяжёлое, с привкусом табака и перегара.       — Раздеть её и на улицу, — бросил Кассий.       Он развернулся и отполированная временем холстина хлопнула за ним, впуская на миг ледяной сквозняк. Ветер завыл громче, снег закружился у входа, оседая на полу. Гермиона стояла, не двигаясь, дыхание вырывалось паром, смешиваясь с холодом, что лизал кожу. Она смотрела на двух выродков перед собой — не в глаза, а сквозь, будто их не существовало.       Сознание лихорадочно искало хоть какую-то опору.       Время. Нужно выиграть время.       — Я сама, — сказала она, хрипло, без страха.       Мерзавцы замерли. Олрик приподнял бровь, хмыкнул, но не стал ей мешать, отступив на шаг назад. Она подняла руки медленно, игнорируя боль. Пальцы подрагивали, но всё же покорно работали, нащупывая запутанные ремни и замысловатые застёжки тяжёлой аврорской куртки. Когда последний ремешок поддался, она соскользнула с плеч и с глухим, безжизненным шлепком упала на промёрзший пол. Тело невольно сжалось. В лицо хлестнул студёный воздух. Кости заныли в объятиях холода.       В шатре повисло вязкое, неспокойное безмолвие. Лица вокруг казались написанными чужой рукой — в них не было ни капли жалости, только предвкушение зрелища. Взгляды тянулись к ней, словно сотканные из мокрой паутины: цеплялись за обнажившуюся кожу, искали слабости, смаковали уязвимость. Она ответила им лишь молчанием и упрямой прямой спиной.       Думай.       Гермиона нагнулась, стиснув зубы — боль в рёбрах отозвалась тупым гулом. Онемевшие пальцы нащупали шнурки ботинок — петелька за петелькой, без суеты. Сначала левый, затем правый. Носки, промокшие и заиндевевшие, прилипли к ступням, и когда она стянула их, пальцы тотчас окутал леденящий озноб, будто ледяные иглы впились в пятки.       Олрик наклонил голову, кривой нож играючи покачивался в руке. Гермиона потянулась к свитеру и стянула его через голову, бросив в кучу. Озноб ударил сильнее. Брюки. Звук молнии эхом отозвался в палатке. Она спустила их вниз, к коленям, не торопясь, чтобы не потерять равновесие. Ткань соскользнула, обнажая ноги, покрытые синяками. Она шагнула, оставшись в чёрном белье — простом, хлопковом, прилипшем к телу. Грейнджер сжала кулаки, чтобы унять дрожь.       Коллекционер шагнул ближе, его кислое дыхание ударило в лицо. Он рывком вывернул ей руки вперёд, боль прострелила до левого плеча. Верёвка — грубая, колючая, — впилась в запястья, затягиваясь так туго, что кожа побелела, а кровь выступила алой росой.       Олрик наклонился, его губы, растянутые в кривой ухмылке, оказались у самого её уха:       — Когда всё закончится, — прошептал он, голос хриплый, омерзительный. — Я выберу что-нибудь для себя. Если Гримм вообще что-то от тебя оставит. Двигай.       Гермиона шагнула из палатки, босые ступни утонули в снегу, ледяная корка хрустнула, впиваясь в кожу. Она задрожала, зубы стучали, но глаза, несмотря на боль, шарили по лагерю, цепляясь за каждую тень.       Наёмники шли за ней след в след, их сапоги скрипели, взгляды, казалось, обжигали затылок.       Метель стихла. Небо чёрное, без звёзд, давило на плечи. Только луна светила одиноким круглым блюдцем, удлиняя тени. Кельтское море ревело вдали, волны бились о скалы, но воздух казался обманчиво был неподвижным, пропитанным солью и железом. Полевая стоянка «Сильвермайна» тонула в полумраке, палатки, припорошённые снегом, стояли полукругом, как безымянные надгробия.       Гермиона щурилась, пытаясь сосчитать фигуры. Двое у костра — люди, их силуэты сгорбились, лица скрывали капюшоны. Ещё трое — гоблины, их низкие тени мелькали у шахты. Один, с алым шрамом через морду, держал арбалет. С ними Кассий — его плащ мелькнул у входа в копь, голос отдавал приказы.       Семь? Восемь?       Ещё одна фигура — человек, у ящиков, тащил что-то тяжёлое, звякнул металл.       Девять.       Гоблины у шахты повернулись, их глаза сузились, когти клацнули. Гермиона напряглась, пытаясь уловить слова, но ветер унёс их, оставив лишь обрывки: «…скоро… камень…». Её ноги онемели, кожа покрылась болезненными мурашками, зубы стучали, перебивая даже биение собственного сердца. Она споткнулась, Олрик схватил её за локоть, рванув так, что плечо хрустнуло.       — Смотри под ноги, сука, — прошипел он, его пальцы впились в кожу. Она вырвалась, встретив его взгляд — холодный, пустой.       Они остановились у круга, вытоптанного в снегу среди лагеря. Четыре жаровни, тлеющие багровым, отбрасывали дрожащий свет, дым вился вверх. Вокруг — тени. Люди — наёмники, контрабандисты, — их лица, грубые, изрезанные шрамами, кривились в усмешках. Кто-то шептался, слова тонули в гуле ветра, кто-то хихикнул. Гермиона стояла в центре, как на арене цирка.       Глаза нащупали ещё пару знакомых рож. Все — уроды, как на подбор. У Гримма было особенное чутьё на самых мерзких выблядков из всех, кого только может предоставить лишённый скудности, магический подпольный мир.       Отребье расступилось, и из темноты шагнул Гримм.       Медленно, мучительно медленно, он достал перчатки из кармана — кожаные, потёртые. Надел их, растягивая момент. Пальцы скользили в кожу с тихим скрипом, каждый жест — часть представления. Перешёптывания стихли, только море и ветер нарушали тишину.       Грейнджер приподняла бровь и распрямилась, вызывающе разведя плечи. Они были знакомы достаточно, чтобы было предельно ясно, что именно её ждёт. Унизительный перфоманс, уготовленный именно дня неё, готов был вот-вот начаться. Гермиона не видела Гримма много лет, однако, едва ли годы сделали его мягче. Особенно учитывая то, что случилось в последнюю из встречу. Тот факт, что он стоял перед ней, среди льдов, лишь подтверждало то, что он вдолбил ей в голову, когда она была еще сопливой девчонкой:       «Месть — это змея, которая кусает не когда шипит, а когда ты принял её за веревку».       Удивительно, как легко их свёл случай.       Кассий наклонился, его рука потянулась к поясу, откидывая полы плаща. Он достал плеть — длинную, сплетённую из тугих жгутов, украшенную редкими металлическими бусинами-шипами. Конец тяжело упал в снег, оставив борозду.       Гримм качнул запястьем, плеть шевельнулась послушной змеей, сверкнула намасленным боком в свете жаровен. Гермиона сглотнула, вкус крови осел на языке.       — Мисс Грейнджер, мы все рады вас видеть, но всё же на эту вечеринку я не рассылал приглашений. Итак, кто вас послал? — спросил он, голос вежливый, бархатный, как на светском рауте, но это лишь предвещало грядущую бурю.       Гермиона скривила губы. Не удержаться. Хотя стоило бы.       — Сектумсемпра явно не добавила тебе шарма. Выглядишь паршиво. — она приподняла бровь.       Верёвочник усмехнулся. Уголки в глазах дрогнули, подёрнутые тенью азарта.       Плётка взлетела — свист разорвал тишину лагеря.       Первый удар хлестнул по рёбрам, смола на узле вгрызлась в кожу, разрывая её с влажным треском. Кровь брызнула — горячая, яркая, как ягоды рябины. Россыпь брызг, казавшихся почти чёрными, запятнала снег.       Гермиона задохнулась, ноги дрогнули, но она устояла, стиснув зубы так, что челюсти свело. Тело дёрнулось в судороге, мускулы напряглись до хруста, но крик остался заперт в горле — сдавленный, клокочущий, раздавленный за зубами. Казалось, даже воздух, касаясь раны, жёг как соль.       Кассий шагнул ближе, сапоги хрустнули по насту, щедро сдобренному алыми каплями. Плеть лениво гуляла в его руке, будто была её продолжением. Рубиновые струйки стекали по женским ступням на снег, топя его, шипя на морозе, оставляя за собой дыры.       — Грейнджер, мой заказчик будет очень недоволен вторжением. — повторил он, приподняв бровь, голос всё ещё мягкий, но с едва уловимой резкостью человека, что начинает терять терпение.       Молчание. Гермиона дышала рвано, с хрипом, каждый вдох резал лёгкие, как осколки стекла. Она заставляла дышать себя реже, пытаясь перехватить контроль над телом. Боль пульсировала, заглушая всё, но разум работал. Она считала, будто делала пометки в уме: шаги Кассия, трепещущие ноздри, угол, под которым он держит плеть.       — Где ваш дружок Нотт? — пауза. — Упрямство — не добродетель, мисс Грейнджер, но будь по-вашему.       Второй удар пришёл без предупреждения — плеть рассекла спину, от лопатки до поясницы. Просмоленный кнут жадно укусил, раздирая кожу вместе с мышцами. Жгучая влага, тёплая, липкая, медленно скользнула по позвоночнику. Гермиона пошатнулась и на этот раз всё же упала. Снег обжёг колени кипятком, пальцы вцепились в землю. Она тихо зашипела, чувствуя как непрошенная сырость начинает скапливаться в уголках глаз.       Жалко себя не было, нет, отнюдь. Но блядская плётка вгрызалась с такой силой, что мозги отказывались работать. Гримм, стоит отдать ему честь, искусно с ней управлялся.       Только бы успели. Сколько она была в отключке? Два часа? Три? Луна встала. Пять, может быть чуть больше. Сколько им лететь?       Каждый мускул, каждый нерв кричал, чтобы она осталась на земле. Тело почти молило. Горело, будто облитое кипящим маслом. Но она заставила себя подняться.       Медленно, дюйм за дюймом. Сначала одно колено, потом другое. Пока не приняла шаткое вертикальное положение. Толпа зарычала, раздался хохот. Слышала, как кто-то делает ставки на количество ударов.       Держись. Считай. Считай, блядь. Раз. Он встал левее. Два. Плечо напряглось — готовится. Три. Вдох — длиннее, чем нужно. Сейчас.       Третий щелчок хлестнул по бедру. Плеть обвилась, пытаясь добраться до артерии, мышцы задрожали, кожа разошлась, как рваная ткань. Вскрик. Вырвавшийся, чужой. Алые брызги расцвели, заливая снег, ноги, образуя багровые узоры, почти красивые, как раздавленные лепестки.       Гермиона снова рухнула на колено.       Подняла голову, глаза — ясные, несмотря на боль. Молчала. Кровь текла из её рта, солёная, густая, заливая подбородок.       Прокусила язык?       Она сплюнула — кровавый сгусток ударил в снег у сапог Гримма, словно багровый вызов. Кассий замер, его глаза сузились. Он медленно вытер плётку о плащ, нарушая его безупречность.       — Ошибка, — прошипел он, и кнут взлетел снова. Она видела, как Верёвочник подрагивал, словно заставлял себя каждый раз, через силу, вздергивать руку.       Четвёртый удар рассек плечо. Боль была белой, ослепляющей, застилающей всё вокруг как шумовой снаряд. Гермиона задохнулась, её тело сотрясалось, но она вцепилась в снег, ногти ломались.       Держись, блядь, держись.       Мысль — предательская, оглушающая, — ввинтилась в висок.       А что, если они вообще не знают? Что, если этот круг из жаровен, эти ублюдки вокруг и Гримм, которого она давно похоронила, — последнее, что она увидит? Нет. Если Гримм здесь — другая шахта оказалась пуста.       Кассий присел перед ней, его мантия коснулась алого снега. Он взял её за подбородок, пальцы в перчатке впились в кожу, вынуждая поднять лицо. Её кровь мазнула по его руке, но он не отстранился. Шрамы, скудно освещённые луной, извивались блестящими червями.       — Назови имя, — сказал он, почти шепча в губы, его дыхание обожгло её рот. — Или я прикажу выволочь сюда твоих людей. Это будет медленно. — Он улыбнулся ядовито, зубы блеснули. — Со стороны всё куда интереснее, Гермиона, ты ведь помнишь.       Аристократичная, надменная маска дала трещину. Он владел ею с поистине дьявольским искусством, чтобы вести дела с чистокровными. Они доверяли свои тайны лишь тем, кого могли принять за равных. Даже если это была всего лишь иллюзия.       Он не остановится, пока не получит ответ, но правильного не существовало — их столкновение здесь, в этой ледяной преисподней, было слепой игрой случая. Досадной насмешкой судьбы.       Гримм бы рассмеялся ей в лицо, услышав правду. Да и сама она, будь на его месте, не поверила бы ни единому слову — слишком чисто совпали все обстоятельства, слишком удобно выстроились «случайности».       Кровь сочилась по спине, смешиваясь с потом, но эта боль была ничем, по сравнению с горечью во рту. «Держи спину прямо». Но сейчас она горбилась не от боли, а от стыда. Всего, что он в неё вложил, оказалось недостаточно.       Гермиона просчитывала ходы, как шахматист в эндшпиле: ложь должна быть правдоподобной. Имя, которое он примет. Имя, которое заставит его остановиться. Хотя бы на время.       Она не чувствовала пальцев ног. Пульс сбился — не отсчитывал удары, а барабанил в голове сотней глухих голосов. Страх — настоящий, липкий, плотный — уже был в горле, дышал в унисон с ней.       И она знала его. Знала с войны, с судебных заседаний, с ночей, когда просыпалась в холодном поту, не понимая, где находится. Но сейчас он был другим. Ближе. Реальнее. Злее.       Кассий маячил над ней, точно лис. Плётка в его руке была тяжёлой от крови, напитавшейся. Узел на конце поблескивал, когда капли стекали оставляя в снегу чёрные, дымящиеся язвы. Гримм смаковал агонию, как изысканный деликатес, которому не хватало лишь вина для гармонии вкуса.       — Я знал девочку, похожую на тебя. У неё тоже был такой взгляд. Потом исчез. Глупо — надеялся, что останется навсегда. — Гримм похлопал её по щеке, будто бродячего пса, — Имя?! — рявкнул он, впервые сорвавшись.       Кожаное жало замерло в воздухе. Кулак врезался в низ живота. Раз. Другой. Грейнджер захрипела. Кровь во рту — солёная, густая, — заливала подбородок. Закашлялась, сплюнула. Это казалось мелочью на фоне месива, в которое превратилась спина. Тело дрожало, но разум был чист, как кристалл в недрах шахты под ними. Губы открылись почти беззвучно:       — Поттер.       Кассий замер. Лицо дрогнуло: бровь дёрнулась, синие глаза сузились, шрамы напряглись, как будто почуяли угрозу. Он смотрел на неё так, словно впервые увидел. Он шагнул ближе, так близко, что она снова уловила его запах.       — Поттер? — повторил он тихо, перекатывая по слогам имя на языке. — Интересно.       Кнут, наконец, замолк. Гримм сделал ещё пару шагов вокруг неё, как стервятник и швырнул плётку одному из своих людей. Тот поймал её на лету.       — В палатку её. И следите за периметром, иначе я с вас шкуру спущу.       Гермиона позволила себе закрыть веки, заваливаясь на бок. Холода уже не было. Только боль. Чистая, пульсирующая. ***       Утёс кривым клыком возвышался над лагерем. Они поднимались молча — шаг за шагом, по колено в снегу, обессиленные. Метлы остались у подножия, похороненные под снегом.       Тела ныли от усталости, в лёгких хрустел иней. Перелёт затянулся до ночи, а слова иссякли ещё до середины пути. Нечего было сказать. Не было даже понятно что именно будет ждать их в «Сильвермайне», кроме очевидного — беды.       Стоило отдать Нотту должное — заносчивый засранец заметил гоблинские ловушки на подлёте, позволив им остаться незамеченными. Дым костров почуяли раньше, чем увидели свет. Он шёл по небу полосами — густыми, как смола, и нёс с собой запах горелого — дерева, металла, жира. Лагерь раскинулся у пасти шахты: кривые палатки, суетливые фигуры, всполохи факелов.       Нотт рухнул в снег первым, зарывшись до плеч, и потянул Малфоя за собой, прижимаясь к мёрзлой земле. Ветер гнал в лицо ледяную пыль, заставляя глаза слезиться.       — Двадцать, может, больше. — Нотт скользил взглядом по фигурам, бродящим между палатками. — Гоблины — наёмники. Видишь — тот же флаг, что у тех, на гиппогрифах. Организованы. Патрулируют по периметру. Это не шваль — слишком хорошо вооружены.       Часовые сновали в шахматном порядке. Внизу кто-то громко ругался, и смех резанул тишину. Малфой втянул голову в плечи. Его пальцы сжались в кулак, побелевшие под перчатками суставы казались тугими костяными кольцами.       — Думаешь, они там?       — Наверняка.       Брезент одной из палаток откинулся.       Двое вытолкнули вперед фигуру — тонкую, голую, с руками, связанными перед собой.       Гермиона.       Она шагала босиком по снегу, задрав подбородок. Луна высвечивала её, как мишень на ярмарке. К ней медленно стягивалась толпа, в образовавшийся круг кто-то шагнул. Нотт напрягся, пристально приглядываясь и побледнел.       — Я знаю его, — прошипел он. — Гримм. Салазар, я думал он мертв.       Малфой дёрнулся вперёд. Плечо — в рывке, инстинктивно. Нотт перехватил его запястье и вдавил в землю. Его глаза — мёртвые, плоские — уставились на Драко. Малфой застыл, но грудная клетка заходила ходуном, как кузнечные меха.       Паника. Чужая. Инородная. Он смотрел вниз, на женщину посреди лагеря, слыша как её сердце колотится в ушах. Бух. Бух. Бух. Собственный пульс казался далеким, глухим.       Со скалы всё было видно ясно — луна вырезала лагерь, как на гравюре: палатки, фигуры, багровый свет жаровен. Гермиона стояла в центре — босая, обнажённая. Она не дрожала. В её стойкости было что-то неживое — как у человека, который и не ждёт пощады.       Кассий поднял плеть. Та взметнулась — и свист разрезал тишину, добравшись почти до края утёса. Её тело дёрнулось вперёд, ноги разъехались, но она устояла. Кровь брызнула на снег. Капли — густые, как ягоды раздавленные в кулаке.       По спине прошли мурашки, ныряя к пяткам. Где-то в груди, под сердцем, будто затянули узел. На миг дыхание перехватило.       Что за чёрт?       Он стиснул зубы, пытаясь отмахнуться от этого чувства, но оно упрямо возвращалось. Драко дёрнул руку, но Нотт только сжал его запястье сильнее. Второй удар и женщина рухнула на колени, но спустя мгновение уже взмыла на ноги, оттолкнувшись ладонями от земли.       — Они её разорвут, — рыкнул Малфой. Это была не просто злость — паника, страх, которые он уже не силился скрыть. — Нотт, блядь, они же убьют её.       — Нет. — Нотт ответил слишком быстро, быстрее, чем должен был. Без тени сомнения. — Гримм… Не убивает просто так.       Что-то в словах Теодора вызывало подозрение, которое Драко ощутил даже сквозь пелену паники. Он явно знал больше, чем собирался сказать.       Кассий, казалось, задавал вопросы, но слова терялись в вое ветра, не долетая до них. Плётка взлетала раз за разом, каждый удар — точный, как росчерк пера. Женщина снова завалилась на одно колено и харкнула Гримму под ноги, оставив кляксу. Встать больше не пыталась.       Много месяцев после Малфой будет прокручивать этот момент в голове, гоняя его в приступе ментальной мастурбации, пытаясь понять что именно он чувствовал. Была ли это её боль. Или собственная.       — Ты хочешь дальше на это смотреть?       — Мы не вмешиваемся, чтобы потом не лежать рядом с ней. — отрезал Нотт. Его голос звучал обманчиво ровно. — Посмотри, как двигаются дозорные, Малфой. Он знает, что я приду за ней. Как и в тот раз. — Драко не стал спрашивать, что он имел в виду, лишь перевел глаза обратно, вяло контролируя желание метнуться вниз.       В груди клокотала злость — отчаянная, готовая вырваться. Слишком близко. Ублюдок ждал ответа. Наклонился ближе, схватил её за лицо. И спустя пару долгих мгновений — замер. Он смотрел на Гермиону, прищурившись, потом кивнул. Грейнджер завалилась на бок, зарываясь в бурый снег. Её схватили под руки, как тряпичную куклу, потащили вслед за ним, ноги оставили за собой чёрную борозду.       Нотт выдохнул сквозь зубы, почти беззвучно:       — Выиграла время. Умница… Умница… — будто проверял, способен ли ещё слышать собственный голос.       Взгляд Драко скользнул по нему. Нотт медленно откинулся спиной в снег, небрежно, будто в изнеможении, но лицо его осталось собранным. Только веки дрогнули.       Глаза смотрели в небо, но не видели — они считали, продолжали перебирать варианты, пока тело позволяло дышать. Но в этом выдохе, в этих словах — маленький, тихий обрыв напряжения, который держал его за горло всё это время.       Малфой догадывался, если бы его здесь не было — Нотт бы всё равно пошёл за ней. Один.       — И что теперь? — голос был тише, чем требовала осторожность.       — Гримм не одиночка. У него всегда есть наниматель. Они охраняют что-то в шахте. Нас двое, их — толпа. Если рванём сейчас, нас просто выпотрошат. Слушай. — Он понизил голос, глаза сузились. — Она что-то сказала, дала ему то, что он хочет. Значит, у нас есть окно. Надо узнать, где Забини и Джанин. Если они в той же палатке, мы можем ударить быстро — отвлечь, вытащить. Но нужно знать точно.       — Как? Мы не видим их.       — По крови. Пожирателей такому не учат, Малфой. Эти чары мало кто использует без нужды. — Нотт нащупал палочку. — Я могу попробовать, но это риск — дозорные могут засечь. Или... — Он замолчал, глядя на лагерь. — Мы спустимся ближе. Подбираемся к палаткам. Я знаю, как Гримм работает. Он держит пленных рядом с собой. Если они ещё живы — они там.       — А если нет?       — Импровизируем.       Драко кивнул, но его взгляд всё ещё цеплялся за кровавый след на снегу. Нотт хлопнул его по плечу, резко, чтобы вывести из ступора и отполз от края, присел у скалы. Начертил в воздухе мерцающую схему лагеря — палатки, костры, часовые. Заклинание было тусклым, едва видимым.       — Прямой бой — самоубийство. Мы бьём быстро, тихо, используем их ошибки. Гримм в дальней палатке. Гермиона там, Забини и Джанин, скорее всего, тоже. Если нет — в соседней. На западной стороне у скалы — склад гоблинов. Эти ублюдки топят маслом и жиром, он воспламеняется. Особенно если рядом порох. А порох здесь точно есть, без него в шахту не суются. Я спущусь и подожгу бочки. В хаосе мы выиграем немного времени. Ты забираешь Грейнджер, я — остальных. Не убивай без необходимости, не теряй время. Мы аппарируем куда получится, и оттуда будем уже разбираться что делать дальше. Ты понял?       — А если там противоаппарационный барьер? — вопрос был очевидным, ожидаемым.       — Тогда, Малфой, помолись, чтобы его там не было.       Стоянка была похожа на гудящее гнездо пауков: шатры грубые, из выдубленной кожи и холстины, теснились вокруг костров, чьи алые языки лизали тьму, отбрасывая дрожащие тени. Патрули — с арбалетами и кривыми клинками — бродили между шатров, их шаги хрустели по снегу, смешиваясь с гулом лагеря.       Драко сидел, прижавшись к ледяному камню. Дыхание вырывалось тонкими облачками пара, тут же растворяющимися в морозном воздухе. Сердце билось ровно, но в груди тлела тревога, острая, как шип терновника. Он бросил взгляд на Нотта, чьё лицо с острыми скулами казалось высеченным из камня. Глаза Теодора — тёмные, ониксовые, — горели неприятным холодком.       — Держи себя в руках, понял? Без ошибок. Иначе не выберемся. Не подставляйся. Мы должны их вытащить, а не устроить бойню. — прошептал Тео, его голос был едва слышен, заглушённый воем ветра, что гулял между камней. — Готов?       Драко лишь кивнул, его губы сжались в тонкую линию. Нотт шепнул заклинание. Воздух вокруг них задрожал, подёрнувшись рябью, словно вода, тронутая камнем. Тела будто растаяли, края растворились в тенях, оставив лишь лёгкое мыльное мерцание, заметное только для тех, кто знал куда смотреть. Заклинание окутало, как плащ из невесомого шёлка, холодного и скользкого. Кожа просвечивала, сливаясь с камнем, снегом, тьмой. Ветер принёс едкий привкус смолы, смешанный с гарью костров и чем-то металлическим, знакомым, что оседало на языке, как ржавчина. Драко сглотнул, подавляя тошноту, и двинулся вперед.       Они начали спуск. Утёс был крутым, его зазубренные края, покрытые льдом, резали через перчатки, оставляя на коже жгучие царапины. Нога предательски соскользнула. Каменная крошка осыпаясь под ногами, покатилась вниз с тихим стуком. Драко повернул голову, зависая в расщелине, осмотрелся. Ничего. Не засекли.       Он двигался медленно, прижимаясь к скале, сапоги скользили по обледенелым выступам, пальцы находили трещины, где лёд был тоньше. Нотт следовал за ним, дыхание, тяжёлое, но сдержанное, было единственным свидетельством его присутствия. Внизу лагерь пульсировал, как живое существо: костры трещали, патрульные переговаривались хриплыми голосами.       Достигнув подножия, они замерли в тени валуна, покрытого инеем. Драко прищурился, изучая стоянку. Часовые двигались парами, их шаги были неровными, усталыми, но арбалеты в руках не дрожали. Шатры, грубо сшитые, пахли сыростью и звериной шкурой, полотнища хлопали на ветру, как крылья нетопырей. Между ними вились тропы, где грязь смешалась с кровью и золой, оставляя чёрные, липкие следы.       — Склад там, — шепнул Нотт, его голос, приглушённый чарами, был едва различим. Он указал полупрозрачной рукой на низкий тент у края лагеря, окружённый ящиками и бочками, чьи крышки блестели от изморози. — Я туда. Ты — туда. Не суйся в палатку, пока я не подниму склад на воздух.       Драко кивнул, уже выстраивая в уме путь к палатке, что возвышалась над остальными. Они разошлись без слов. Скользили меж теней призраками. Нотт двинулся на запад, его шаги были лёгкими, почти бесшумными, он огибал патрульных, жёлтые круги света фонарей, дрожащие на снегу.       Драко повернул в другую сторону, прижимаясь к шатрам, их полотнища пахли плесенью. Ветер бил в лицо, холодный, как лезвие, резал кожу.       Он скользил через полумрак, обходя костры жаровен. Угли шипели, выбрасывая искры, что гасли в снегу с тихим шипением. Кто-то прошёл в шаге от него, плащ, пропитанный потом и гарью, задел воздух, и Драко замер, прижавшись к шатру. Запах железа и немытого тела ударил в ноздри, но он не дышал, пока шаги не стихли, растворившись в хрусте снега. Двинулся дальше, сапоги едва касались земли, но каждый ярд казался испытанием: грязь липла к подошвам, снег скрипел, угрожая выдать его, а тени палаток, изломанные, танцевали на ветру, создавая иллюзию движения. Нужная была близко, десяток шагов, но тут — хаос.       Два гоблина: низкорослые, с кожей, серой, как пепел, вывалились из соседнего шатра. Их голоса, хриплые, как воронье карканье, резали воздух. Глаза жёлтые, с узкими зрачками, горели злобой. Когтистые пальцы сжимали кривоватые ножи, а зубы сверкали в оскале.       — Я ставил пять галлеонов, что девка выдержит больше пяти ударов! — прорычал один, голос был пропитан жадностью, слюна капала с подбородка, оставляя тёмные пятна на снегу.       — Врёшь, Грак! — взвизгнул второй, его нож сверкнул, когда он ткнул им в воздух. — Плати, или я вырежу твой паршивый язык!       Они сцепились, как псы: когти рвали одежду, ножи мелькали, высекая искры. Драко замер, прижавшись к шатру, его дыхание остановилось.       Гоблины, ослеплённые яростью, не замечали его. Первый споткнулся, его нож выпал, звякнув о камень, и он, с рёвом, врезался в Малфоя, ударив всем весом в пах, как мешок с углем. Драко стиснул зубы и отшвырнул гоблина коленом чувствуя, как кости твари хрустнули под ударом. Чары, наложенные Ноттом, дрогнули, исказились, и на миг — краткий, но роковой — дали брешь. Воздух вокруг него задрожал, как марево над раскалённым камнем, искривляя пространство. Призрачное мерцание выдавало присутствие там, где не должно быть ничего, кроме брезента.       Гоблин споткнувшись, замер на четвереньках. Жёлтые глаза — узкие, как половые щели, расширились, уловив иллюзию. Второй, с ножом, всё ещё шипящий от ярости, тоже обернулся, его зубы клацнули. Они не видели его ясно, но знали: что-то здесь, в тенях, живое, чужое. Рычание — низкое, звериное, вспороло тишину лагеря, и Драко кинулся вперед.       Война — та война, что оставила шрамы, — вернулась, холодная, знакомая. Клинок, лёг в руку, будто никогда не покидал её. Он всадил лезвие в шею гоблина под ногами, утопив его, как в масле, пока не скрылся кровосток, по самую рукоять. Тело дёрнулось раз и затихло.       Вторая тварь взвизгнула, уродливый нож сверкнул прямо перед бедром, но Малфой отшатнулся. Молниеносно, с тихим хлюпом, вырвал клинок из тела под ногами и метнул его точно в красный, иссечённый шрамом глаз. Гоблин качнулся, готовый рухнуть, но мужчина схватил его за шиворот и медленно опустил в снег, оглядываясь по сторонам.       Драко стоял на корточках, не дыша, сердце бешено колотилось в висках. Один лишний звук и лагерь, переполненный ублюдками всех мастей, переполошится и поднимет тревогу.       Однако внутренне он не мог не отметить, что в этот момент соображал более ясно, чем все дни до этого. Убивать было просто. Буднично. Как почистить зубы. Тело само подсказывало что делать, оставалось лишь ему не препятствовать.       Он сглотнул, вкус ржавчины осел на корне языка. Взгляд судорожно метнулся к утоптанным тропинкам между палатками. Нотт будто медлил, как назло. Шли секунды, но казалось, что время тянулось словно резина. Грейнджер была в считанных ярдах, если бы всё не осложнялось тем, что перед входом, ожидаемо, маячили две увесистых дурнопахнущих туши.       — Мне надо посцать. — прогнусавил тот, что был повыше.       — Гримм тебя изуродует похуже девки, если узнает, что ты хоть шаг от шатра сделал.       — Иди к черту, Олрик. — мужик обогнул палатку, выбрав самое неудачное для Малфоя направление. — Меньше бы хлеборезку свою раскрывал.       Драко сделал осторожный шаг назад, уходя в тень. Дозорный, насвистывая, стянул с себя брюки, в шагах десяти, лишь по случайности не заметив два хилых тела в снегу. По пологу палатки над ним сдвинулся под своей тяжестью наст снега и неторопливо заскользил вниз, грозя упасть за шиворот нерадивому обладателю слабого мочевого пузыря. Драко выругался про себя и осторожно присел, пытаясь подцепить пальцами кривоватый клинок, что выпал из уже остывающей руки гоблина.       Всё стремительно шло наперекосяк и оставалось лишь надеяться, что Нотт успеет сделать то, что должен. До того, как зазвенят тревожные колокола. Малфой даже не успел закончить мысль, как снежная шапка, подтаявшая от тепла костов, упала точно на плечи часового.       — Что за… Бля… — быстрее, чем он успел оторвать руку от своего члена, Драко подскочил сзади и зажал его голову, правой рукой, потянув на себя другой, за кисть. Кадык тихо щелкнул. Драко обернулся, не отпуская зловонного, пропахшего потом, тела.       — Артур, ты там обосрался что ли? Какого хрена так долго?       Шаги. Сапоги хрустели по изморози, и каждый произведённый ими звук отдавался в ушах Драко, стоявшего подле двух трупов, к которым присоединился и третий. Человеческие глаза, мутные от усталости и паршивого пойла, дёрнулись к телам. Олрик застыл, вглядываясь.       — Эй… — хрипло вырвалось у него, когда его взгляд зацепился за лежащих навзничь. И в ту же секунду его рука рванулась к поясу, сорвав оттуда склянку. Движение было почти рефлекторным. Сосуд из тонкого стекла разлетелся о землю, содержимое взвилось пылью, с треском облепляя тело Драко.       Чары Нотта сгорели над ним, вспыхнув как паутина от спички: мгновение — и Малфой стал виден целиком, как на ладони. Олрик, казалось, даже не удивился. Улыбка разрезала удивительно кривой рот, в миг сделав его ещё краше.       — А вот и гости, — почти радостно прошипел громила и рванулся вперёд.       Крепкая туша врезалась в Малфоя раньше, чем он успел увильнуть, и они рухнули в снег, взметая за собой облако снежинок. Удар о промёрзшую землю выбил воздух из легких со свитом, грудная клетка тут же застонала. В солнечное сплетение упёрлось чужое колено, Малфой зашипел, пытаясь сбросить с себя туловище, но то крепко держалось сверху. Ребро хрустнуло, и острая боль разлилась по грудной клетке.       Он захрипел, тщетно силясь вырваться, пока Олрик не всадил ему кулак в лицо. Удар в челюсть — короткий, тяжёлый, как кувалдой. Голова Малфоя мотнулась вбок, мир предательски качнулся. Во рту расцвело омерзительное металлическое тепло.       Олрик на мгновение замер, склонившись над ним, лицо перекошено в гримасе не то боли, не то возбуждения. Собирался врезать снова занеся руку, когда наконец ночь застонала.       Небо рассекло. Взрыв — яростный, как рёв древнего зверя, — вспыхнул на другом конце лагеря. Алый огненный столб, пронизанный золотыми жилами, взметнулся к небу, его жар опалил воздух, заставив снег шипеть и таять, испаряясь в клубах пара. Шатры вокруг занялись пламенем, их полотнища из холстины вспыхнули факелами. Чёрный дым: густой, как смола, заклубился, застилая небо.       Осколки ящиков, объятые огнём, разлетелись с грохотом. Один горящий пронёсся над их головами, оставив шлейф из пепла и химической вони, режущей горло. Урод, сидящий на нём замешкался и отупело уставился в небо, даровав краткую возможность Драко нашарить арбалетный болт на своем поясе и выдернуть его рывком. Спасительный кусок продолговатого металла лёг в руку. Олрик, почувствовав под собой движение, дернулся.       — Чё ты… су…       И тогда Малфой всадил его. Прямо в глазницу. С яростью, скрипя зубами, через усилие. Пробил, как гнилую кору. Древко вошло в череп с мерзким хлюпающим хрустом, глаз лопнул, как мякоть варёной тыквы.       Олрик дёрнулся, захрипел. Зубы скрипнули друг о друга. Из его рта вырвался сдавленный всхлип — не крик, что-то почти жалкое, растерянное. Болт торчал из его лица под диким углом. Глаз вывернут, из орбиты вытекала тёплая мутная жижа. Тягучая грязно-красная сопля, похожая на расплавленный жир.       Он упал не сразу. Ещё миг — стоял на коленях, трепеща, будто тело этого барана не могло поверить, что он уже мёртв. Затем обмяк и упал, придавив грудь Малфоя. Драко скривился, когда боль тут же стукнулась изнутри, о сломанное ребро. С усилием оттолкнул с себя тушу и перевернулся на четвереньки, пытаясь отдышаться.       Крики — человеческие, гоблинские, почти звериные — взрывали тишину, смешавшись с треском ломающегося дерева, лязгом металла и воем ветра, что нёс гарь через лагерь. Тревога охватила всё, как чума. Патрульные орали, арбалеты щёлкали, выпуская болты во тьму. Хриплые голоса срывались на визг.       Он отполз, подальше от тепла мёртвой плоти. Горло сводило, хотелось блевануть — да некогда. Он заставил тело подняться, пошатываясь, удерживая слабое вертикальное положение.       Без раздумий рванул к палатке, сапоги скользили по снегу, чёрному от пепла и гари. Драко нырнул в щель между полотнищами и тьма поглотила его, сомкнувшись челюстями за спиной. ***       В палатке Кассия будто сам воздух был ядом, густым и зловонным, пропитанным смрадом крови и воска.       Масляная лампа, подвешенная к балке, испускала дрожащий свет. Её пламя, слабое, но жадное, отбрасывало на брезентовые стены тени. Пол, устланный грубой тканью, пропитался алыми лужами, отражая огонь. Каждый звук — хрип дыхания, скрип подпорок — резал тишину бритвой. Гермиона лежала в луже собственной остывающей крови, скрутившись как кошка, поджимала колени к подбородку. Она не чуяла ни мороза, ни жажды, терзающей горло, только предательскую дрожь в конечностях.       Кожа — сплошной уродливый холст: кровавые полосы, рваные, глубокие, рассекали тело. Руки, стянутые грубой верёвкой, потряхивало, кровь стекала с локтей, запястий, капая на пол с ритмичным стуком.       Кассий, отославший прочь сову, казался непроницаемым, но что-то в нём выдавало нервозность: походка, жесты.       Верёвочник шагал туда-обратно, пока не остановился прямо в бурой, густой луже у её ног. Он наклонился чуть ближе, его глаза — холодные и блестящие, как отполированный сапфир, — впились в лицо Грейнджер. Мягкий голос бархатом заскользил по палатке, но в каждом слове таился укол под ноготь.       — Гермиона, — произнёс он, растягивая речь с изысканной учтивостью, — если ты сочла возможным ввести меня в заблуждение, должен заметить, что это весьма… неосмотрительно.       Женщина силилась подавить дрожь, но тело коченело лишь быстрее. То ли от потери крови, то ли от ледяного брезента под лопатками, то ли от самого его голоса — ровного, вкрадчивого, лишённого аффекта. Слова долетали через мутную пелену — приглушённо, как под водой.       — Видишь ли, исход уже предрешён, — продолжил Кассий, и в его голосе не было ни гнева, ни презрения — только холодное, академическое превосходство, — но, учитывая годы нашего знакомства, я склонен проявить великодушие. Быстрая смерть — это, право, больше, чем многие могли бы ожидать.       Смерть. Он говорит о ней легко, почти с вежливостью. Это было предложение. И, по-своему, щедрое.       Вот как. В это верилось особенно слабо. Забить до потери сознания — легко, играючи. Но убить быстро? Нет.       Приговор без даты.       Он не простил.       Гермиона почувствовала, как кожа покрывается мурашками от его тона — не от угрозы, а от того, как он облекал её в изящные слова, будто предлагал чашку чая перед казнью. Она с трудом втянула воздух, грудь содрогнулась от рваного вдоха.       Его губы изогнулись в тонкой, почти сожалющей улыбке.       — Ты выросла из соплячки в женщину неимоверной стойкости. Однако… — он склонил голову чуть набок, — этого, увы, всё ещё недостаточно, чтобы играть наравне со мной, мышка.       Гримм никогда не обращался к ней на «ты» на людях. Только если никто не слышал.       «Ты» было тайной. Обоюдной. Закодированной в интонации, в коротком взгляде. «Ты» означало опасную близость — интимность мышления. Он допускал её в ту часть своего мира, где не действовали правила. Где он позволял себе быть просто человеком. Или, по крайней мере, казаться им.       Мягкая манипуляция, от которой невозможно было отмахнуться — ведь формально в его словах не было ничего предосудительного. Просто обращение. Но каждый раз оно звучало, как тактильный жест, как щелчок по нерву, как клеймо: «Я тебя вижу насквозь».       И она это знала. И он знал, что она знает.       — Да пошел ты. — уголок рта дёрнулся, почти насмешливо, хотя это стоило ей неимоверных усилий.       Синие глаза ехидно сузились. Он медленно опустился на корточки перед ней. Движения плавные, грациозные, хищные. Пальцы, скованные в перчатки, скользнули в каштановые волосы, перебирая пряди с обманчивой нежностью, прежде чем резко стиснуть их, заставив Гермиону приподнять голову. Локоть, удерживающий вес тела, задрожал, но она подалась вперёд. Лицо оказалось так близко к его, что она чувствовала тепло дыхания.       — Годы не смогли исправить твои манеры. — этот шепот, дикий, почти интимный, въедался прямо под кожу. — Будь у нас больше времени, я бы, может, даже преподал тебе ещё один урок. Напоследок. — Он наклонился чуть ближе, губы почти касались её рта. Тон стал ниже, с жаркой, почти осязаемой угрозой, от которой сводило живот. — Ты можешь храбриться и дальше, но этот запах… — он сделал паузу, зарываясь носом ей в шею, с наслаждением, и отстранился, скользнув к уху. — Запах страха тебе не скрыть.       Месть — единственное блюдо, которое подают холодным не из-за вкуса, а потому что иначе можно обжечься. И Гримм подавал его как сомелье — отмеренными порциями, с паузами, чтобы горечь раскрылась полнее.       В его глазах мелькнула болезненная искра. Он всё ещё впивался в её спутанные кудри, когда палатка содрогнулась. Сначала — будто кто-то хлестнул рукой по брезенту. Ткань затрепетала, масляная лампа под потолком качнулась, и в тот же миг яркая вспышка прорезала темноту — алый свет, резкий, живой, как свежий разрез. А потом — грохот. Не просто звук — стена, ударившая в грудную клетку. Палатка вздрогнула, будто от удара гигантского кулака, земля под ногами качнулась. Гермиона едва не захлебнулась — не кровью, жаром. Огонь, пепел, пыль — всё влетело внутрь одним шквалом. Кассий резко отпрянул. Его глаза на мгновение потеряли фокус. Рёв огня, крики, отголоски взрывов — врывались в шатёр далеким набатом, но внутри будто всё ещё царила зловещая тишина.       — Кажется, это за тобой, мышка. — Его зубы щелкнули, но в голосе всё ещё сквозила насмешка, когда спустя пару мгновений кто-то распахнул палатку.       Малфой. Его избитое лицо было искажено злостью. Кровь заливала нижнюю половину лица. Светлые волосы, слипшиеся от грязи, падали на лоб, но взгляд — острый, пылающий яростным, почти животным бешенством — был прикован к Гримму. На долю секунды он скользнул к Гермионе, и в его глазах промелькнуло что-то недоброе, нечитаемое. Грудь тяжело вздымалась, натягивая ремни куртки. Арбалет, направленный Кассию в лицо, не вздрогнул.       Гримм окинул взглядом Драко — лениво, медленно, как кот, разлепляющий веки под лучом солнца. Хищник, уверенный, что добыча уже никуда не денется. Шрамы, подсвеченные пульсирующим пламенем, казались тенями змей, свернувшихся у очага.       — Я ждал не вас. — его рука, что уже сжимала кривую палочку, погладила костяшками щёку Грейнджер, — Но… ваше лицо мне кажется знакомым. — его пальцы скользнули по макушке Гермионы. Он вцепился в тёмные волосы и рванул так, что её шея хрустнула.       Женщина зашипела — звук, от которого уголок губ Малфоя дрогнул.       — Какая драматичная сцена. — Бархатный голос будто покрылся изморозью. Он слегка наклонил голову, словно разглядывая произведение искусства, а затем его пальцы сильнее стиснули локоны Гермионы, заставив её невольно вскрикнуть.       — Но, должен признать, ваш гнев весьма… вдохновляет. Я припоминаю… Как вас прозвали в газетах? Ох, дайте-ка мгновение… Белый палач? Мисс Грейнджер, вы меня поражаете всё больше. Уж не думал, что к вам на выручку подоспеет Пожиратель. Какая ирония.       — На твоём месте я бы отпустил её, — голос Драко был низким, хриплым, но лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из мрамора.       Кассий рассмеялся — тихо, до нелепого нежно. Внезапно оттолкнул Гермиону, швырнув её на пол с такой силой, что она засипела, скребя пальцами по полу. Она попыталась сдержать стон, но он предательски вырвался, когда тяжёлый сапог пригвоздил к земле. Его давление было не просто жестоким — оно было медленным, почти чувственным, будто он наслаждался каждым её вздохом.       — К счастью, вы всё же не на моем месте. Скажите, что должно остановить меня от того, чтобы раздавить её голову, как переспелый фрукт? — он надавил сильнее, вырывая из истерзанного женского тела глухой хруст.       — Ничего. — голос был обманчиво ровным, но в нём звенела едва сдерживаемая ярость. Малфой сделал паузу. Голос упал до шёпота. — Но если бы ты собирался её убить — она бы уже была мертва, верно?       Кассий замер, его улыбка стала шире. Он наклонился к Гермионе, не отрывая от её ребер ботинка.       — Вот как? Вы слышали, Грейнджер? — Он надавил сильнее, и её рёбра снова хрустнули, вырвав сдавленный хрип. Её тело дрожало, но она стиснула зубы, заставляя себя поднять взгляд от пола.       — Уходи… — её голос был хриплым, едва слышным.       Кассий рассмеялся, но в смехе появилась трещина.       Он медлил.       — С какой стати мне это делать? — синие глаза метнулись к Драко. — Ваша подруга будет чуть сообразительнее вас, юноша. Аврорат мне уж точно не страшен.       — Потому что тогда у тебя есть шанс спрятаться так, — усмехнулся Малфой. — Чтобы я тебя не нашел.       Гримм цокнул. Слова Малфоя не казались пустотелыми, но на Гримма не особенно производили впечатление. Его взгляд скользнул к Драко, затем обратно к Гермионе. В глазах мелькнула тень сомнения, смешанная с немым укором, понятным лишь ему и самой Грейнджер. Он медленно убрал сапог, позволяя ей вдохнуть.       — Гримм… Мы закончим это не здесь… — просипела Гермиона, пытаясь отползти.       — Уж надеюсь. — Мужчина усмехнулся, почти горько. — Жаль, что ты так и не усвоила — прежде чем повернуться спиной к трупу, убедись, что он действительно мёртв. Твой приятель либо храбрец, либо идиот. Ты выбираешь интересных союзников, девочка. — Шепнул Верёвочник выпрямляясь.       Его пронзающий взгляд метнулся к Драко, и губы изогнулись в последней, язвительной улыбке.       — До встречи, Палач.       Он поднял палочку, и воздух вокруг его тела сгустился, завибрировал. Раздался резкий хлопок, от которого палатка содрогнулась, и Кассий исчез, аппарировав в ночь, оставив после себя лишь эхо угрозы и запах гари, который смешался с тяжёлым воздухом палатки. Лампа под потолком качнулась, её свет на мгновение погас, погрузив всё в темноту, прежде чем пламя снова вспыхнуло.       Гермиона осталась на полу, её тело пульсировало болью, каждый вдох был как нож в рёбрах. Она попыталась приподняться, но слабость и верёвки приковали её к месту. Её взгляд нашёл Драко, и её сердце сжалось. Его лицо, изуродованное кровью и синяками, всё ещё оставалось скованным гневом, будто он собирался рвануть за Гриммом.       — Малфой, — её голос был едва слышен, хриплый, но в нём звучала. — Не… не надо.       А потом — едва уловимое движение. Его глаза — чистый хрусталь — вдруг отразили что-то неосязаемое: не то жалость, не то стыд за то, что он видит её такой. И она поймала это — настолько быстро, что могла бы принять за мираж. Дрожь. Лёгкий, почти незаметный трепет в уголке рта, в напряжённой линии подбородка, перемазанного кровью. Как будто он... как будто он хотел что-то сказать. Показалось. Она будет думать, что просто показалось.       — Да кто он, черт возьми, Грейнджер? — Малфой отбросил арбалет на пол, тот лязгнул.       Снаружи лагерь пылал: рёв огня, крики, грохот взрывов сотрясали ночь, отголоски проникали в палатку. Женщина попыталась оттолкнуться от пола. Зловоние пожара било в горло, желудок сжался, выталкивая горький ком к горлу:       — Я… Бл…       Всё затянуло пеленой. Тело согнулось пополам и Гермиону вырвало. Желчь, смешанная с кровью, хлынула на пол, брызнув на её руки, она кашляла, задыхалась, тело тряслось, как лист, сорванный порывом ветра.       Драко очнулся, мозг завибрировал от рёва снаружи: крики умирающих, лязг металла, гул огня, пожирающего шатры, сливались в хор. К палатке приближались шаги. Время истекло.       Он бросился к Гермионе, сапоги скользили по алой луже. Малфой рухнул на колени. Его руки, ещё липкие от крови Олрика, нащупали нож в ботинке и грубо резанули веревку. Кожа — её кожа — ледяная, скользкая, горела под его пальцами. Ладонь хлестнула женщину по щеке. Звук шлёпка разорвал тишину, вырывая её из оцепенения.       — Грейнджер, посмотри на меня, — прорычал он, голос хриплый, пропитанный пеплом и страхом. — Можешь дышать?       Она подняла взгляд. Помутневшие омуты-глаза нашли его. Она слабо кивнула. Губы, покрытые горькой слюной, дрогнули, но слова утонули в хрипе. Драко обхватил её, притянув к себе. Дрожь женского тела била его, как ток.       Тени мелькнули под брезентом. Драко не знал, куда бежать. Инстинкт — острый — гнал прочь от смерти.       Блядь. Куда? Твою мать. Маяк. Он видел маяк, пока они летели. Сука, где же он был?       Рука нащупала древко в куртке. Малфой закрыл глаза пытаясь воскресить расплывающийся образ. Магия — дикая, неконтролируемая, — хлынула рекой, разрывая плоть и кости. Их тела скрутило, как будто невидимый великан сжал их в кулаке, выдавливая воздух из лёгких. Мир сжался до точки, палатка, кровь, смрад исчезли, как сон. Они провалились в пустоту, во тьму, где время остановилось. Пространство расщепилось на осколки.       Аппарация, необдуманная, была чистым хаосом: тела, сплетённые чарами, кувыркались в бездонной черноте, где не было верха или низа, только вихрь, что рвал на части.       Звук, рёв тысячи бурь, заполнил черепа, заглушая их собственные сердца. Разум кричал, требуя направления, но он не знал, только прочь — от огня, от лагеря, от запаха.       Тьма сдавила их сильнее, но затем, как от удара молнии, мир вернулся.       Их швырнуло на твёрдую землю, галька хрустнула под спиной, солёный ветер ударил в лицо, а рёв моря заменил собой крики и лязг. Завывание волн заглушало всё, кроме гула, что звенел в черепе, как треснувший колокол. Тело вдавилось в камни, каждый из которых впивался в рёбра, пересчитывая. Глаза отказывались подчиняться, слипшиеся, будто кто-то зашил их стальной нитью. Драко заставил себя открыть их медленно. Каждый миг — как борьба с самим собой.       Мир качался, как палуба в шторм. Первое, что он увидел, была Гермиона — она лежала на нём. Тело лёгкое, но неподвижное, придавило грудь. Он всё ещё сжимал её, как зверька, пойманного в ловушку. Собственные руки, подрагивающие, впились в неё, цеплялись за рёбра. Дыхание слабо касалось его шеи.       Драко попытался вдохнуть, но лёгкие горели, будто в глотку затолкали раскалённый песок. Желудок сжался спазмом, тошнота подкатила к горлу, и он сглотнул, вкус соли осел на языке. Звон в ушах пульсировал, не переставая, заглушая рёв моря. Он повернул голову. Дым — далёкий, маслянистый — клубился за хребтами, что рассекали горизонт.       «Сильвермайн»? Лагерь?       Память, как разбитое зеркало, отражала только осколки: Грейнджер, багровый сгусток под ногами, крики, огонь.       Его взгляд метнулся к Гермионе. Ресницы, слипшиеся от крови, дрожали, как крылья мотылька.       Аппарация.       Да, слепая, без направления.       Его разум, всё ещё кувыркающийся в той бездне, не мог ухватить, куда их швырнуло.       Побережье?       Мир казался чужим, как сон, где всё знакомо, но не до конца реально. Хотел было встать, но тело не слушалось. Ноги, как чужие, лежали брёвнами, а в голове всё ударяли вспышки: палатка, её рвота, его пощёчина. Он сжал зубы, челюсть скрипнула, как ржавая петля.       — Грейнджер, — выдохнул он, голос едва пробился сквозь звон в ушах. — Ты… как?       Молчала. Отключилась. Повезло, что удержал. И что их обоих не разорвало.       Берег был пустынным. Волны рычали, разбиваясь в пену у берега, шипели, оседая на гальке. Низкое небо давило на плечи, его тучи гнали ветер, что нёс запах соли, водорослей и далёкого дыма.       Впереди, одинокий, как страж на краю мира, стоял маяк — древний, покосившийся. Его камни — серые, источенные солью, — держались на честном слове, а фонарь, давно мёртвый, смотрел на море пустыми глазами.       Малфой шёл, спотыкаясь, сапоги вязли в гальке. Гермиона лежала на его руках. Тело лёгкое, угловатое, укутанное в его куртку, дрожало. Голова откинулась, спутанные волосы, пропитанные кровью и потом, липли к его свитеру. Каждый шаг казался схваткой за право выжить.       Когда показалось, что это всё, что он рухнет прямо сейчас, вместе с телом в руках, и море унесет их, перед глазами наконец возвысилась дверь.       Деревянная, ветхая, висела на ржавых петлях, скрипя. Драко толкнул её плечом, дерево треснуло, осыпая щепки, и он вошёл внутрь.       Внутри было темно. Воздух пропитанный сыростью, плесенью и чем-то, напоминающим горелое масло, забивался в ноздри. Винтовая железная лестница уходила вверх, к фонарю. Малфой повернулся к комнате смотрителя — маленькое низкое помещение, почти тесное.       По каменным облупленным стенам вяло стекала влага. Гнилой деревянный пол ворчливо застонал, стоило поставить ногу на половицу. В углу стоял камин, чёрный от сажи, рядом — стол, покосившийся, с треснувшей кружкой, покрытой пылью, и стул, чья спинка давно сломалась. У стены — ржавый пыльный сундук.       Малфой опустил Гермиону на пол у камина. Она не шевельнулась.       Как будто всё повторялось. Это казалось затянувшимся на месяцы суицидом. Грейнджер бросалась в самое пекло, и всегда обстоятельства были не на её стороне. Там, где другие могли бы выйти сухими из воды, она всенепременно топилась. Свихнувшаяся Трелони как-то сказала, что некоторые чувствуют свою смерть и начинают ждать её раньше, чем та готова прийти.       Разводить огонь было ошибкой — дым мог выдать их, привлечь выживших. Но дрожь, что била её почти конвульсиями, не оставляла выбора.       Грязные пальцы подняли палочку:       — Инсендио.       Алые искры сорвались с кончика и упали в камин. Угли вспыхнули неохотно, но послушно. Драко разломал ветхий стул, хорошенько пнув его ботинком. Будто именно этот, едва уцелевший предмет мебели, был лично виновен в том, что они оказались в этом Мерлином забытом месте. Швырнул обломки в очаг.       Кровь. Всё пропиталось её кровью. Малфой даже пах ей. Кровью, сталью и можжевельником. Дьявол.       Он как-то летал на маггловском самолете. Смазливая леди провела инструктаж, касательно экстренных ситуаций: «Сначала наденьте кислородную маску на себя, а потом на ребенка». Что ж.       Драко сдёрнул с себя свитер и внимательно осмотрел расплывающийся синяк на рёбрах. Боль отзывалась тупо, глубоко, будто внутри под кожей застрял осколок кости. Синюшная полоса шла от подмышки до косой мышцы.       — Прекрасно, — пробормотал сквозь зубы.       Палочка прижалась к боку. В голове прокручивались обрывки лекций Мадам Помфри. Хренов целитель. Никогда не собирался им быть.       — Ферула. — Полоска бинта скользнула под рёбра, туго затягиваясь. Боль притупилась, но не ушла.       Если исходить из прошлого опыта, можно было сделать вывод, что в ближайший месяц, пока не срастется ребро, ему стоит лежать в кровати. Да если бы. Впрочем, Драко, быть может, и не отказался бы, если был шанс разделить постель с бутылкой огневиски и блоком сигарет.       Второе заклинание, заживляющее, сработало всего на треть. Внутри что-то неприятно щёлкнуло. Он не стал повторять, чтобы ненароком не сделать ещё хуже. Пальцами ощупал челюсть. Отёк. Не критично.       Внутри всё ныло. Тело гудело, как старая труба. Но дышать можно. И ладно.       Теперь — Грейнджер.       Малфой старательно очистил руки заклинанием, залез даже под ногтями, опасаясь инфекции. Нужно было только заставить себя подойти и развернуть куртку. Но, Салазар упаси, это было похоже на наказание. Фантазии, в которых он щупал её, ныряя в самые нежные места, имели крайне мало общего с тем, что предстояло сделать сейчас.       Драко вздохнул и пошарил по сторожке. В сундуке нашлось старое шерстяное одеяло, пропитанное затхлой ветошью. Сомнительно, но всё ещё лучше, чем оставить Грейнджер лежать на полу. Он развернул грязно-серый, поеденный молью квадрат перед очагом и перетащил на него Грейнджер, рывком сдёрнув свою куртку.       Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы внимательно осмотреть рваные края ран, на которых уже запеклась кровь. Бедро, спина, грудь, плечи. Кожа висела лоскутами. Сложно поверить, что Гримм сделал это руками, а не режущим, в упор. В прошлом Малфой видел разное, но почему-то именно тот факт, что пострадала Грейнджер, делало всё хуже в сотни раз.       Соберись.       Ладно. Джен должна была оставить что-то из зелий. Драко сорвал мешочек с пояса и вытряхнул его на пол, рядом с собой. Ну… Эта дамочка определённо умела обращаться с расширяющими чарами. Целый грёбаный арсенал. Оставалось только гадать как именно она умудрилась собрать пять таких комплектов, по одному на каждого, не вызывая вопросов.       Малфой выудил из кучи щедрую бутыль бадьяна и бодроперцовое. Если с первым всё оказалось относительно просто — достаточно было обильно полить раны, а поверх закрыть заклинанием, стягивающим кожу. То как влить в рот Грейнджер бодроперцовое, чтобы она ненароком не захлебнулась, уже вызывало затруднение. Драко опустил её затылок себе на колени, удерживая рукой, чтобы не соскользнула. Сначала попытался подставить горлышко к губам. Успехом, ожидаемо, не увенчалось.       Драко начинал злиться всё сильнее. Эта сука будто специально сжимала губы, отказываясь пить. Конечно, это была лишь судорога. Естественно. Но, блядь, он был почти готов выбить ей зубы, чтобы влить чёртово зелье.       Вдох. Выдох. Вдох.       Поставил бутыль на пол и осторожно, двумя пальцами, скользнул к её губам. Чуть надавил, разжимая. Ощупал кончиками пальцев края зубов, ища хотя бы намек на щель. Тщетно.       Дьявол. Да что же такое!       Малфой мысленно извинился перед своей палочкой. И вообще перед всеми палочками на свете, обещая, что такого не повторится. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Ни в коем, чёртовом случае. Только сегодня, в качестве исключения. Драко обхватил женское лицо ладонью. Большой и указательный пальцы, с обеих сторон, сдавили суставы челюсти. Рот чуть раскрылся. Была бы Грейнджер в сознании — вряд ли обрадовалась.       Мужчина выдернул ладонь из под её затылка и быстро сунул древко палочки между зубов, на манер удила. Стоило только отпустить руку, как челюсти тут же сжались. Однако щель оказалось достаточной, чтобы протолкнуть туда горлышко флакона, не рискуя, что эта бессознательная плотоядная акула нажуётся стекла. Зелье полилось в гортань с тихим бульканьем.       Достать палочку оказалось уже сложнее. Чуть ли не с боем. Когда получилось освободить её из крепкой хватки, Драко внимательно осмотрел пострадавшие оружие. На древке зияли глубокие следы от зубов. Малфой хмыкнул.       Потрясающе.       Пообещал себе всенепременно озаботиться покупкой новой. Как-нибудь. Когда всё поутихнет.       Рука сама погладила её спутанные кудри. Голова Грейнджер всё ещё покоилась на коленях. Дрожь утихала, дыхание становилось ровнее. Малфой провёл пальцами по острой ключице. Осторожное прикосновение встретило её кожу.       Гермиона, наконец, шевельнулась. Взгляд, всё ещё слабо фокусирующийся, поймал сначала его подбородок, потом кончик носа и только после нащупал глаза. Рука всё ещё лежала на её шее. Будто застали на месте преступления. По спине пробежал холодок, который он тут же умело прикрыл раздражением.       — Где мы?       — Чёрт знает, — губы чуть скривились, уголками вниз. — И где остальные — тоже. Я даже не знаю смогли ли они уйти.       Она кивнула, почти незаметно. Глотнула воздух, но пересохшее горло будто не пропустило его. Губы шевельнулись:       — Ты… Сколько?       Он не ответил сразу. Только провёл ладонью по лицу, будто оттирая кровь, которой там уже не было.       — Четверо. Не смотри так на меня, Грейнджер. — Драко заставил себя крепко сцепить зубы. — Это ничего мне не стоило. — Тон казался обманчиво лёгким, почти насмешливым, но в глазах — пустота. — Что это было? Там, в палатке.       Она не ответила, хоть явно понимала суть вопроса. Только закашлялась, пытаясь приподняться на локтях. В ложбинке между грудей блестела капля пота. Застыла, не решаясь скатиться.       Он не мог не смотреть.       В ключицах залегла глубокая тень, когда она потянулась к его щеке. Он перехватил её за запястье, настойчиво прижимая его к одеялу. Обожгло как раскалённый металл.       Что ты делаешь, Грейнджер?       Взгляды столкнулись. И замерли.       Он двинулся первым. Почти наугад. Просто осторожно склонился и коснулся её губ своими. Внизу живота свернулся тугой ком. Её волосы щекотали шею.       Это не был поцелуй как таковой. Жест, почти случайный, как касание к зеркалу, чтобы проверить, отражается ли в нём кто-то ещё.       Она не отстранилась. То ли не могла, то ли не хотела. В груди что-то трепыхнулось, болезненно сжимаясь.       Будто она чувствовала то же самое. Будто знала. Знала, что в третий раз он не успеет.       Драко оторвался и завис так на миг. Уперся лбом в её, холодный, покрытый липкой испариной, и прикрыл глаза. Касаться её так — почти как шагнуть в обрыв. Каждый раз — на грани.       — Останься… — её шепот, горячий, будто пытался вырвать последнюю опорную балку из шаткой конструкции.       Малфой заставил себя отстраниться и переложил её голову на одеяло, выскальзывая. Присел рядом, у стены, прижимаясь к облупившейся краске затылком.       — Ты бредишь, Грейнджер. Спи.       Слово ушло в тишину, как камень в стоячую воду — без всплеска. Посмотрел на неё ещё миг, другой, глаза слипались. В голове звенело от переутомления.       Он нащупал галлеон — металл не отозвался.